READ FREE — лучшая электронная библиотека
Писатели
АБВГДЕЁЖЗИЙКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ

гарнитура:  Arial  Verdana  Times new roman  Georgia
размер шрифта:  
цвет фона:  

Главная
Мемуары придворного карлика, гностика по убеждению

1503 и далее Discedant onmes insidiae latentis inimici

Магистр…

Магистром оказался не кто иной, как отец моей любимой Лауры де Коллини, сам Андреа де Коллини, римский патриций. Сказать, что Барбара этим сообщением удивила меня, значило бы почти ничего не сказать, хотя в тот вечер чудеса следовали друг за другом, наваливаясь одно на другое, как волны подступающего прилива. В конце концов уже ничего не удивляло.

– Вот смотри, Пеппе, – Vicolo del Fornaio – эта самая улица. Дом его должен быть здесь.

– Ты уверена?

– То, что мне говорили, я помню точно. Сейчас, вспоминая события, я вынужден честно признать, что подробности того, что мне говорили, я помню смутно, но я узнал, что Барбара, как и я, ничего не слышала о госпоже Лауре и почти все время провела в доме своей тетушки среди пустырей на Авентинском холме, приняв роль компаньонки и няни, живя в постоянной тревоге. Письмо от Андреа де Коллини с настоянием приехать во Флоренцию положило конец этому невыносимому положению. Он сообщал ей, что я уже в том городе, просил разыскать меня, привести к нему в дом и рекомендовал ей сделать это под покровом темноты.

Намного позже я начал замечать, что магистр никогда не приказывал – он всегда очень вежливо просил, но его просьбу всегда выполняли.

– Томазо делла Кроче сейчас в этом городе, – сказала мне Барбара. – Он направляется в Геную, чтобы допросить женщину по имени Катерина, которая общается со страдающими в чистилище душами. Говорят, что эта женщина – святая. Она летает по воздуху, в экстазе теряет сознание.

Вдруг в ночной тишине голос ее зазвучал громче:

– Вот! Вот этот дом!

Она показывала на большую дверь в стене здания, похожего на небольшой palazzo. Наружная штукатурка была вся в грязи и осыпалась, высокие окна с железной решеткой были почти черными от времени или от грязи, или от того и другого. Света не было.

– Стучи, – сказала Барбара, и я начал барабанить кулаками по старому дереву двери.

– Бесполезно… никого нет… только всех вокруг разбудим!

– Тихо!.. Слышишь?.. Кто-то идет!

И действительно, где-то в глубине дома послышался тихий глухой удар. Я перестал стучать. Затем стало слышно шарканье ног в тапочках и, наконец, лязг отодвигаемого засова.

– Кто там? Кто это? – спросил чей-то голос. Дверь открылась, и пред нами предстал высокий человек с лампой в руках. Лица его среди колышущихся теней видно не было. На нем был надет длинный темный халат с меховым воротником.

– Что вам надо? – спросил он. В голосе слышалось подозрение, но злым он не был, и я инстинктивно почувствовал, что этот голос знаком с добрыми словами.

– Меня зовут Барбара Мондуцци, – сказала Барбара, удивив меня своей прямотой. – Вы посылали за мной… то есть за нами обоими.

– А я Джузеппе Амадонелли.

Человек в дверях, показалось, вздохнул – быстрый едва заметный вздох облегчения.

– Наконец-то, – сказал он, высоко подняв лампу и отступив назад. – Я Андреа де Коллини. Добро пожаловать в мой дом.

Барбара и я переступили порог и, переступив его, оказались в мире других измерений.

– Очень просто, мой дорогой Пеппе: я тебя купил.

– Что?

– Я купил тебя у маэстро Антонио, и прошу, из приличия не спрашивай о цене. Томазо делла Кроче продает, а я покупаю. Антонио Донато либо продает, либо покупает, в зависимости от того, что ему в данный момент выгодно. Твоему появлению в этом доме сегодня предшествовало долгое и тщательное планирование. Ты ведь и не думал иначе?

Мы сидели в личной библиотеке Андреа де Коллини, в комнате, заполненной книгами, залитой светом от множества свечей и согреваемой ими. В центре покрытого камкой стола горела изысканно украшенная серебряная лампа. Мы попивали из кубков подогретое пряное вино, предложенное нам Андреа де Коллини, – Томазо делла Кроче не единственный инквизитор, который торгует не нужными им больше человеческими жизнями. Это не распространено широко, но я знаю, что некоторые из его коллег проворачивают подобные сделки. От них он отличается тем, что, скорее всего, не берет деньги себе – думаю, что он их сразу кладет в кружку пожертвований для бедных. Во всяком случае, эти сделки не причиняют нашему святоше душевных мук. Но давайте не будем больше сегодня говорить о нем.

– Значит, мы в безопасности? – спросила Барбара.

– Думаю, что так.

– Почему вы в этом уверены?

– Мне дают понять, что инквизитора во Флоренции уже нет.

– Это невозможно! – воскликнула Барбара. – Вы же сами послали мне сообщение, что…

– По какой-то неизвестной мне причине следствие по делу Катерины Фиески было отложено. Ее семья имеет связи среди знати… вероятно, было оказано давление. Так что Томазо делла Кроче нет надобности ехать в Геную и, уж конечно, нет надобности оставаться во Флоренции.

– Значит, он возвращается в Рим, – сказал я. Магистр развел руками.

– В Рим, – проговорил он. – Согласно недавно полученным сведениям, Лаура все еще в Риме. Дело ее передали в суд, но я не знаю, состоялся ли он уже или нет. Она, может быть, все еще в тюрьме и ждет.

– А вы, магистр? – спросил я дрожащим голосом.

– Я пригласил сюда вас обоих не просто так. У меня есть дело, то есть у нас есть дело. Это дело, которое я доверил своей дочери, и теперь должен за нее закончить.

– И что это… что это за дело, магистр?

– Как же! Сделать из вас хороших гностиков. Какое же еще? Поэтому я пока останусь здесь, во Флоренции. Да, и раз инквизитор возвращается в Рим, я просто должен остаться. Он уже много лет знает обо мне и моей деятельности, и его постепенно захватило желание уничтожить меня. Я отстаиваю все, что он ненавидит, а ненависть – болезнь всегда смертельная. Он считает меня врагом истины, а избавление мира от врагов истины Томазо делла Кроче сделал делом всей своей жизни.

– Разве вы враг истины?

– Истина не может быть воспринята сама по себе, – сказал Андреа де Коллини. – Она преломляется сквозь призму сознания каждого человека и приобретает цвет в зависимости от характера темперамента каждого. Я бы мог сказать: «Сегодня голубое небо, и солнце стоит высоко», а ты бы мог сказать: «Сегодня нет дождя, но кто знает, может быть, он скоро пойдет». И ведь оба утверждения истинны. И каждое выражает характер того, кто его произнес. Я считаю, что некоторые утверждения немного ближе к действительной природе вещей, чем другие. Я убежден, что то, во что фра Томазо делла Кроче верит и чему учит его Церковь, зачастую очень далеко от истины, несмотря на то, что сама Церковь утверждает, что основана самим Господом Истины. Но делла Кроче и ему подобные не терпят иного понимания, отличного от их собственного, и поэтому он стремится истребить тех, кто придерживается более мягких, более сострадательных и более мудрых философских учений. Они боятся философии, которую я поддерживаю и согласно которой живу, ведь она грозит ослабить присвоенную ими власть и открыть тем, кого они поработили, что это за власть на самом деле. Да, мы старые враги, доминиканец и я. Тебя удовлетворил мой ответ?

– Да, – сказал я, – удовлетворил. А эта… ваша философия… которую мы должны изучить… дело, начатое вашей дочерью, которое должны завершить вы…

– Ты был избран для этого, Пеппе. Вы все были избраны. Ты дал клятву отречения?

Я кивнул.

– Мы все дали клятву, – сказала Барбара.

– Тогда ничто не мешает вам поселиться здесь и начать изучение.

Он встал.

– Сейчас вам наверняка хочется спать, – сказал он. – Подождите немного, я распоряжусь, чтобы вам подготовили комнаты.

Он оставил нас одних.


Новая фаза нашего образования началась немедленно и состояла не только из чтения отрывков из писаний великих магистров-гностиков, но из проповедей Андреа де Коллини и сеансов вопросов и ответов между ним, Барбарой и мной. В доме был небольшой скрипторий, где эти сеансы и проходили и где Андреа де Коллини проводил многие часы, переписывая и исправляя древние тексты, вчитываясь в пожелтевшие манускрипты при свете свечей в серебряных подсвечниках со странным узором, выполненным ниелло. Он сидел там, склонясь над письменным столом, окруженный фацикулами, сложенными в высокие стопки, и походил на узника в пергаментном донжоне. Каждый раз, когда мы входили, он поднимал взгляд, горящий огнем какой-то внутренней радости, и ему не терпелось передать живую истину философии, всецело ставшей его собственной.

Думаю, мы с Барбарой были хорошими учениками, во всяком случае госпожа Лаура уже отточила мой ум до высокой степени восприимчивости и привила мне способность и желание мыслить самостоятельно. У Барбары был острый ум, хотя временами, озадаченная каким-нибудь пунктом доктрины, она делалась немного сварливой: сжимала и разжимала пухлые пальчики, тыкала ими, подчеркивая этим ход своего рассуждения, бурными возгласами выражала согласие или несогласие. У нее была склонность придираться к словам, но по опыту я знаю, что это свойственно всем женским представителям нашего биологического вида. Терпение магистра по отношению к нам было почти безгранично.

Благодаря его вниманию к нам и терпению мы с Барбарой постепенно подошли к моменту, когда смогли окончательно отбросить все оболочки условностей обычных людей и признать себя убежденными гностиками. Этот процесс можно сравнить с линькой у змеи, когда из-под старой кожи появляется новая, упругая и блестящая, или с метаморфозом гусеницы в бабочку.

Вы вполне можете спросить, какова же именно природа гностицизма? Что же это такое и кто такой гностик? Что касается моих убеждений, то я считаю себя проповедником веры, а, надеюсь, не многословным пустозвоном, поэтому кратко сообщу основные положения гностицизма. Мы считаем, что в мире действуют две равные силы, добрая и злая, постоянно борющиеся друг с другом. Добрая сила сотворила дух, а злая сила сотворила материю. Материя, материальное бытие, телесная форма, тело, плоть – зло.

Они заключают в себя дух и держат его как в тюрьме. Родившись в материальном мире, мы пали с высот нашего истинного духовного уровня, так что цель нашего существования – вернуться к нему. Мир создал дьявол (или, по крайней мере, один из дьяволов), и это – ад. Вот вам гностицизм вкратце, вся его суть у вас на ладони. Теперь вам понятно, почему я, отягощенный таким телом, сделался таким страстным приверженцем этого учения?

Прошу вас, подумайте над этим хоть немного: мог ли Бог сотворить что-то, подверженное увяданию, разложению и смерти? Мог ли Бог сотворить что-нибудь для того, чтобы оно чувствовало боль? Выделяло кровь, сукровицу, блевало, срало, ссало и гноилось? И даже если он способен на такое творение, разве пожелал бы он это создать? Не кажется ли вам, что творец этого мира все основательно испортил?

Возможно, даже умышленно?

Великие магистры гностицизма были полностью единодушны в этих основных принципах, но они включали их – глубоко внедряли – в различные собственные сложные и темные метафизические системы. Часто эти магистры были склонны к эвфемизмам, а иногда – буду с вами откровенен – их слова – это просто доказательства ignotum per ignotius. Я первым готов признать, что, как ни возвышенна его мысль, тексты самого Валентина – полные экивоков, архаизмов, напыщенных догматических фраз и просто желчи! – зачастую весьма трудно понять. Не знаю, откуда у гностиков древности была эта склонность к recherche, но они были очень манерны. Вероятно, их умы были яйцекладущими органами, они высиживали птенцов своей мысли всех вперемешку. Вероятно, иначе было и невозможно, если принять во внимание то, что им приходилось бороться против тупости, темноты и всеобщего заблуждения, возникших чуть ли не раньше, чем Магистр Истины испустил последний вздох на древе на обдуваемом ветрами палестинском холме. Возможно, им пришлось здесь и там искать злато в золе – они брали один самородок духовной истины из одной философской системы, второй самородок из другой системы и так далее. Возможно, они были эклектиками, из-за того, что кроме них некому было собирать эти крупицы, не знаю.

Меня иногда трогает до слез, когда в конце торжественной вечерней службы в базилике Сан-Джованни-ин-Латерано мужские голоса, воздавая хвалу милосердной деве, поют слова:

Ad te clamamus, exules filii Hevae, ad te suspiramus. Gemetes et flentes, in hac lacrymarum valle…

Ведь, действительно, правда, что мы все «стонем и плачем в этой долине слез». Создание Salve Regina – это один из тех редких случаев, когда Святая Мать Церковь все сделала верно, на все сто процентов.

Да, жаль, что вы меня не видите! Мне было бы очень приятно. Маэстро Рафаэль отказался писать меня, как вы уже знаете, но я все-таки хочу, чтобы в память обо мне осталась какая-нибудь безделушка, какое-нибудь описание внешности такого существа, как я! Как гностик, я не должен лелеять такие тщеславные мечты, я знаю, но… но ведь сердце часто тешит себя надеждами, которые разум отвергает как недостойные. Рассказывают, что александрийский гений неизвестного происхождения, блаженный Плотин, ответил, когда предложили написать его портрет: «Что? Разве мало того, что я должен носить этот образ? Неужели вам нужен образ, сделанный с образа?»

Как бы я ни преклонялся пред его величием, я – увы! – не стремлюсь к духовной целостности Плотина, я хотел бы, чтобы вы хоть как-то могли увидеть, какой я карлик! О моем росте нечего и говорить. Как вы уже знаете, в первой главе этих мемуаров я уже рассказал, что мой взгляд, направленный прямо перед собой, будет примерно на уровне жопы маэстро Рафаэля (думаю, Лев мне завидует), но вам это мало что говорит, если вы не знаете, какого Рафаэль роста. Ну… думаю, он довольно высок. Мою шею с трудом можно назвать шеей – несколько складочек, и начинается грудь, которая сильно выпирает вперед, как почти у всех карликов. Такое уродство создает впечатление, что я постоянно вздыхаю, не делая изохронного выдоха, что в свою очередь создает впечатление, что я пыжусь перед дракой или, по крайней мере, перед словесной перепалкой. Горб у меня большой и весь в костлявых выступах – они у меня вместо позвоночника. Он делает меня похожим на сердитого морского ежа. Руки мои непропорционально длинны (что неудивительно, поскольку я весь непропорционален), а ноги мои гротескно коротки, к тому же искривлены внутрь. Считают, что у меня приветливая улыбка, но, откровенно говоря, это одно из моих недавних приобретений, так как в юности я вообще не знал, что такое улыбка, и поводов улыбаться у меня не было. Брови у меня густые и лохматые, зубы немного неровные. При ходьбе я покачиваюсь, и бедра мои трутся так, что иногда натираются до крови.

Смерть для меня будет лишь освобождением от панциря карлика. В этом смысле у меня преимущество перед теми из вас, кто родился сильным, высоким и красивым: так как в конце концов ваши чистые, прямые члены станут узловатыми и иссохшими, как у меня сейчас; лицо Адониса будет испещрено морщинами страдания и старости, как испещрено у меня сейчас; и орган наслаждения между ваших длинных ног, которыми вы так гордитесь, в конце концов сморщится наполовину и будет таким же сморщенным, как у меня с рождения. Время, как Прокруст, всех уравнивает!


Однажды ближе к вечеру, после того как мы поели пряных тушеных овощей (к этому времени мы с Барбарой уже не ели мяса), магистр начал читать нам отрывок из одной книги, который, как я позже узнал, был особенно им любим.

«Ибо где зависть и раздор, там недостаток, а где единство, там полнота. Поскольку недостаток возник из-за того, что Отец истины был неизвестен, с того момента, как Отец известен, недостаток перестает быть. Так же как незнание одним человеком другого – когда один человек познакомился, незнание другого проходит само собой; или как темнота, которая проходит, когда появляется свет; так же и недостаток перестает быть в полноте, и с того мгновения – о, благословенно то мгновение! – область явлений больше не проявляет себя, и не соблазняет, и не обманывает иллюзией множественности, а перестает быть в сладкой гармонии единства.

Ибо сейчас мы все разобщены и рассеяны, но когда наступит единство, оно вберет нас в себя, и мы, очистившись от множественности, станем единым, поглотив в себя материю, как огонь, или как темнота поглощается светом, или смерть жизнью вечной. Так давайте терпеливо, тихо и блаженно устремимся к единству».

В этом месте Барбара перебила вопросом:

– В это единство включаются вообще все существа?

– Конечно, – мягко произнес магистр. – Разве может быть иначе?

– Даже те, кто нас преследует?

По лицу магистра пробежала мимолетная судорога боли.

– Да, – сказал он тихо. – Даже они.

– Даже Томазо делла Кроче? – не унималась Барбара.

– Даже он. Так как, Барбара, если даже одно живое существо исключено из этого единства, то оно уже не будет называться единством. Трагедия таких людей, как делла Кроче, в величине их незнания! Живое, органическое единство детей истинного Отца берет свою бесконечность от бытия самого Отца. В конце концов – один Бог знает, сколько потребуется жизней в невежестве и страданий, порождаемых невежеством, – каждое дитя Отца отвратится от тьмы разделения и вступит в свет единства.

– Значит, ничто и никто никогда не будут потеряны?

– Я уже сказал вам – это невозможно.

– Я говорю не о том, что живые существа будут исключены из единства Отца, – продолжала Барбара, лицо которой начало краснеть, а слова сыпались все чаще, – я говорю не о том, что будут потеряны… а скорее, ну…

– Истреблены? Уничтожены?

– Да! Уничтожены.

– То, что сотворено, не может быть уничтожено.

– Спасибо, – пробормотала Барбара тоном, который я не совсем понял. Была ли это обида? Или смирение? Не знаю.

Магистр закрыл книгу и положил ее на колено.

– Ведь твоя любовь к истине сильнее ненависти к нему, моя дорогая? – спросил он тихо Барбару.

Она промолчала в ответ.

Затем он, обратясь ко мне, сказал:

– А теперь, Пеппе, позволь проверить, как ты понял. Почему в этом мире есть зло и страдание, и почему они намного перевешивают добро?

– Потому что этот мир сам есть зло.

– Как же этот мир может быть злом, когда Писание говорит нам, что он сотворен Богом?

– Его сотворил не Бог.

– Кто же тогда?

– Полубог, меньшее божество, зловредное существо, позавидовавшее абсолютной власти Бога и неуклюже собезьянничав, попыталось повторить божественное творение и создало мир формы и материи.

– И кто этим миром правит, Пеппе?

– Он и правит. Сам Создатель. Он требует, чтобы молились и поклонялись только ему.

– Кто это существо? Где найти рассказы о нем?

– В еврейских книгах, где его называют Йахве. Также его зовут Йалдабаот.

– Какова задача тех, кто знает, – тех, кого зовут гностиками?

– Снова подняться к Небесному Отцу.

– И как достичь этого?

– Во-первых, живя благочестно, во-вторых, постоянно увеличивая знание об истине – то есть знание о происхождении людей, их конечной цели и их духовном складе.

– Какие принципы включает в себя благочестная жизнь?

– Отречение от половых актов…

– Или?

– Или участие в половых актах с целью выразить презрение к ним или извратить их сущность и цель. Отказ от мясной пищи. Ненасилие.

Наконец магистр откинулся на спинку кресла и глубоко вздохнул. Тело его расслабилось, он замер.

– Молодец, Пеппе, – проговорил он. – Правда, очень хорошо. Это первый из многих уроков. Скоро вы примете крещение, и затем начнется ваше посвящение.

– Да, магистр.

– Скажи, что ты чувствуешь?

Я немного подумал, затем сказал:

– Почти теряю сознание от облегчения. Не могу описать. Счастье и грусть одновременно. Чувствую… словно с меня сняли тяжелое бремя… чувствую себя свободным.

– Свободным! Именно так! Разве сам Иисус не говорил, что истина сделает вас свободными? Скажи мне, Пеппе, почему у тебя такое уродливое тело карлика, которое причиняет тебе боль и унижения?

Я сдержал обиду. Мне трудно было начать говорить, я был так полон сладким ощущением освобождения. Наконец я смог выговорить, заикаясь и еле слышно:

– Потому что… у меня такое тело, потому что… его создал не Бог. Бог хочет лишь освободить меня из темницы, которой столько лет является мое тело.

Я стал всхлипывать, задрожал, затрясся. Я закрыл лицо ладонями. Мне было стыдно своей слабости.

– Мир плавает в океане людских слез, – сказал магистр тихо, задумчиво.

Я подумал о бедном Нино, которого ежедневно унижают под пристальными взглядами сотни пар жестоких любопытных глаз. Я подумал о «Сатанинской дочери», я подумал о безрукой Барбаре, о Черепе, у которого костер инквизиции спалил пол-лица; обо всех убогих и уродах, не сумевших, в отличие от меня, выбраться из сточных канав городов этого мира; о своей вечно пьяной потаскухе-матери и ее диком, безжалостном хохоте; об умерших, об умирающих в агонии, о понесших утрату, об убитых горем; о Лауре, хотя и не знаю, где она сейчас. Я подумал о каждой боли, о каждом крике человеческого горя на всей земле, и мне захотелось немедленно смягчить все эти страдания своими слезами. Мои слезы стали молитвой Отцу. Впервые в жизни моей молитвой был немой плач.


1520

К большому сожалению, я был вынужден прервать написание этих мемуаров: работать над ними я могу лишь по вечерам, уединившись в своей комнате. Джованни Лаццаро, известный еще как Серапика, пришел ко мне вчера днем и сказал, что Его Святейшество желает, чтобы я сопровождал его в замок Сан-Анджело, где он будет наблюдать карнавальное шествие. Серапика (о нем вы еще услышите) – невысокий, чудной человек, папский управляющий, как и я, и недавно я с досадой обнаружил, что испытываю к нему ревность. Вообще-то я вполне мог обойтись и без карнавального шествия, которое мне приходится наблюдать из Сан-Анджело каждый год. Мне иногда кажется, что Лев питает страсть к вульгарным развлечениям, а не только к книгам, гомосексуализму и поэтам-гуманистам.

Два года прошло с тех пор, как я написал первую строку мемуаров. Этот труд дается мне нелегко, и иногда я сижу полчаса и более, переделывая одно-единственное предложение или трудную фразу. У Эсхила, кажется, были те же трудности, но я едва ли могу сравнивать себя с великим древнегреческим трагиком, которого боги наделили таким огромным талантом, что он написал следующие превосходные строки:

«Тот, кто хотел бы научиться, вначале должен страдать, и даже во время нашего сна боль, которая не желает позабыть, капля за каплей падает нам на сердце, и во время нашего отчаяния, против нашей воли, приходит мудрость, по милости Божьей».

Совсем не удивительно, что эти слова стали моими. С тех пор как я впервые принял гностическую философию (вы уже слышали об этом немного) – кажется, что это было так давно! – страдание и мудрость для меня неразделимо переплелись: сплелись так, что сейчас трудно сказать, что есть причина, а что следствие. Неважно – ведь суть и цель у них одна и та же. Я бы отдал всю свою коллекцию перстней за то, чтобы мочь выразить на бумаге такие чувства.

Год выдался необычный, хотя прошло всего несколько месяцев. Лев наконец-то сподобился (благодаря моему напоминанию) издать буллу, которой он так часто грозился, Exsurge Domine, направленную против еретика Лютера, который оказался не таким дураком, каким мы его посчитали вначале.

Собственно говоря, сейчас он проявляет просто лисью хитрость. Булла, как обнаружилось, много пользы не принесла – Лютер ее, кажется, сжег на базарной площади на глазах у ликующей толпы. Прямо в глаз бедному старому Льву. Честно говоря, я не думаю, что Его Святейшество до конца понял серьезность положения; у меня где-то в самом нутре есть неприятное предчувствие, что вся эта истерия не закончится как обычные быстро сгорающие вспышки антиримских возмущений. Это дело вряд ли простое неудобство, с которым можно быстро покончить огнем и мечом – (в рукописи Пеппе называет ее «два F» – furia e fuoco – «гнев и огонь»). Более того, все возрастающая популярность Лютера в Германии – это не тот случай, когда болеют за своего, местного, – совсем нет. Истинная причина в том, что немцам осточертело, что из-за продажи индульгенций деньги утекают в Рим, не говоря о недовольстве тем, что толстые епископы сидят на жирных жопах в Ватикане, весь день читают эротику и далее не могут написать слово Германия, а не то что посетить свои епархии. Дай Бог, чтобы я ошибался. И хотя я люблю Льва и ненавижу Церковь, я не хотел бы, чтобы Sancta Ecclesia Romana оказалась разделенной на две части, как свинячья задница. Думаю, это был бы конец нашей цивилизации. Время покажет.

Альфонсина Орсини (мать Лоренцо, племянника Льва), в которой боролись за превосходство алчность и амбиции, недавно умерла, но это не уменьшило энтузиазма Льва во время карнавальной недели. Он немного поплакал, затем снова отправился со стен Сан-Анджело смотреть на гуляние. Здесь было все: бои быков на улицах (которые я считаю особенно отвратительными, а Лев явно находит это зрелище очень даже забавным), соревнования по бегу и по борьбе, театральные постановки и музыкальные представления (некоторые откровенно похотливые) и мерзкая поросячья давка, которая происходит у Монте-Тестаччо и которую поэтому мы, к счастью, были лишены возможности созерцать. Это действительно чудовищное мероприятие: целые повозки визжащих и обсирающихся от страха поросят затаскивают на самую вершину Монте-Тестаччо и затем буквально швыряют к подножию, чтобы толпа дралась за них. Некоторые животные, те, что потяжелее, падая, серьезно увечат или даже убивают людей. Когда душераздирающий визг поросят и крики плебса затихают, у подножия холма остается кровавое месиво из тел людей и животных, а воздух полон зловония от опорожненных мочевых пузырей, свиных и человеческих. Я совершенно не понимаю, что здесь веселого.

Перед замком Сан-Анджело была устроена потешная битва, унизительная по своей сути. Для нее всех папских слуг нарядили в вычурные (и непомерно дорогие) костюмы нелепого фантастического покроя. «Оружием» были апельсины, которыми все с остервенением кидали друг в друга. Я наотрез отказался принимать в этом участие, хотя Лев просто умолял меня.

– Это же игра, Пеппе! – воскликнул он. – Не порти веселье!

– Ваше Святейшество намерено принять участие? Вероятно, нарядившись Мессалиной, с апельсином, засунутым в жопу?

– Это было бы неприлично. Я приказываю тебе присоединиться к игре.

– Я со всем уважением отказываюсь подчиниться приказу Вашего Святейшества.

– Я велю выпороть тебя и бросить в тюрьму, наглый сучий выблядок! – вскрикнул он, топнул ногой и застонал от боли, так как сотряс свою воспаленную задницу (за два года она лучше не стала, но ведь лучше не стали и его амурные утехи).

– Прошу прощения, Ваше Святейшество, но я к ним не присоединюсь.

– Тогда, черт с тобой, пойдем, посмотрим, – сказал он, успокаиваясь.

И я пошел. Зрелище меня совсем не развеселило, несколько человек получили даже тяжелые травмы («Я буду молиться за вас», – помпезно произнес Лев, благословил, и их унесли на носилках). Льву битва так понравилась, что он распорядился повторить ее на следующий день.

Народное шествие было просто блестяще, и приближено, насколько это было возможно, к стилю древних. Я сидел вместе со Львом и почти всеми членами папской курии на стене Сан-Анджело и ждал, когда шествие будет проходить мимо. Как я уже сказал вам, Серапика как раз ради этого занятия и оторвал меня от написания мемуаров. Думаю, что некоторые из чванливых гостей были потрясены тем, что Лев так неприкрыто радуется этим вульгарным представлениям, так как мне попалось письмо, которое Анджело Джерманелло, очевидно, писал маркизу Мантуанскому. Джерманелло легкомысленно оставил письмо недописанным в одной из читален рядом с главной библиотекой, и я не посчитал зазорным тотчас удовлетворить свое любопытство. Вообще-то у меня даже склонность читать чужие письма, что вы и сами вполне можете заметить.

Я почувствовал в этом письме слегка неодобрительный, ханжеский тон:

«El papa sennesta in castello tucto el di ad vedere le mascare et omne sera se fa recitar comedie, et domane el Sr Camillo Ursino ad la presentia de la sua Sta deve contrahere li sponsalitii con una figliola de Johanpaulo Baglione.Ноге e morta madonna Alphonsina cugnata del papa in Roma in la casa del papa quando era in minoribus…».

To, что упоминание о смерти Альфонсины Орсини и описание того, как Папа проводит весь день наблюдая за всеобщим празднеством, стоят рядом, думаю, не случайно.

Шествие началось от Капитолия утром Giovedi grasso. Процессия медленно прошла по Via del Bianchi к замку Сан-Анджело (где мы его поджидали и где она еще больше замедлила свой темп, чтобы выразить почтение Льву, а также чтобы мы смогли дольше ею полюбоваться), затем проследовала к собору Святого Петра. Закончилось шествие на Piazza Navona уже в сумерках.

В этом году было тринадцать передвижных платформ, которые, кроме других легендарных персонажей и героев, представляли Италию (изображение наподобие статуи, которая была у Льва), Нептуна, Геркулеса, Атланта, Эола, Вулкана, реку Тибр, Капитолийскую волчицу, Александра Великого (да еще и на коне, как вам это нравится!). Там также были два довольно неврастеничных верблюда, которых прислал Льву в подарок какой-то властелин-сикофант, пытаясь снискать милость. Думаю, он искренне считал, что мы будем рады тому, что по Ватикану слоняются два вонючих животных и срут где попало.

И наконец, там был гигантский глобус, на который довольно неустойчиво был посажен ангел. Это последнее символизировало триумф религии. Следом шли наряженные в древнеримские костюмы около двух сотен молодых людей, представлявших гильдии Рима, в чем было немало иронии, если вспомнить, что римская молодежь славится прежде всего своим бездельем. Она шатается по улицам и пакостничает. Античность наложила, так сказать, на все свою печать, и это не удивительно, если принять во внимание страсть Льва к культуре древнего мира. Ему очень польстило (думаю, Лев был искренне тронут), когда он заметил пурпурно-голубое знамя, вышитое золотой нитью и украшенное драгоценными камнями, на котором был изображен он, как бог Солнца. Когда процессия проходила под стенами Сан-Анджело, всюду слышались радостные крики «Viva Leone! Viva il Papa!», сливавшиеся в единый мощный рев. Лев воодушевленно махал людям, и, клянусь, я видел, как он смахнул слезу тыльной стороной ладони. Казалось, что возродились слава и великолепие Республиканского Рима, но в облачении воскрешенного античного образования, науки и искусства. Воистину золотой век Афины Паллады. Золотой век Папы из семейства Медичи.

Естественно, много было и незапланированного веселья: почти все веселящиеся были пьяны и пили, вероятно, уже целую неделю. Они забирались на платформы, одни толпы выбегали из процессии, другие к ней присоединялись, так что уже трудно было разобрать, кто официально принимает в ней участие, а кто нет. Некоторые участники мужского пола (те, например, кто представлял Нептуна, Геркулеса и Атланта) в интересах исторической и мифологической точности надели на себя как можно меньше, но даже и этого скромного прикрытия вскоре уже не было. Напившиеся вина женщины с восторженным визгом сорвали с несчастного Атланта фиговый листок и бросили ревущей толпе, а с Нептуна, возвышавшегося над искусственными пенными волнами и окруженного какого-то скользкого вида женщинами с трезубцами, к его ужасу, очень скоро сорвали всю чешую. Пораженная неожиданным зрелищем мужских принадлежностей, представлявшая ангела, символизировавшего религию, она чуть не съехала с глобуса. И это было лишь начало веселья. Только Богу известно, какое буйство творилось тогда, когда процессия в сумерках достигла Piazza Navona. Говорят, что треть детей, рождающихся в Риме, зачинают вечером Giovedi grasso. Или, точнее, на Piazza Navona. Вполне этому верю.

В прошлом году во время карнавальной недели Лев и я присутствовали на очень необычным банкете, который давал Лоренцо Строцци, банкир, брат Филиппо Строцци, хорошо известный в Риме (и, вероятно, за его пределами) благодаря своим эпикурейским наклонностям. Лев явился переодетый кардиналом, в глупой черной бархатной полумаске. Явно подразумевалось, что никто не должен был узнать его, но поскольку кардиналы Росси, Чибо, Салвьяти и Ридольфи тоже присутствовали на банкете, то разыгрывать инкогнито было бессмысленно.

Нас провели вверх по лестнице к двери, покрашенной в черный цвет, и через эту дверь мы вошли в большой зал, полностью задрапированный в черный шелк и бархат. В центре зала находился черный стол, на котором стояли два черных графина с вином и два человеческих черепа, наполненных изысканными яствами.

– Тебе не кажется, что бедняга в тоске? – прошептал мне Лев.

– Нет. Подразумевается, что мы должны почувствовать таинственность или страх, или и то, и другое.

После того как мы здесь немного поклевали еды, всех препроводили в соседний зал, еще больших размеров, залитый ослепительным светом бесчисленных свечей и масляных ламп, некоторые из которых были превосходной работы, из золота или серебра, украшенные драгоценными камнями. Я заметил, что Лев с завистью на них смотрит. Мы сели за огромный стол, и почти тут же нас удивил – если не сказать потряс – глубокий рокот под нашими стульями. Некоторые дамы упали в обморок, а кардинал Ридольфи, старый ломака, с визгом ужаса вскочил на ноги и объявил:

– Вот он, апокалипсис!

На самом деле звук издавало механическое устройство под полом (очень хитрое, признаю, но все же de trop), сделанное так, что большая круглая часть столешницы поднималась из помещения ниже этажом, через пол, и становилась вровень со столом, за которым сидели мы, а на ней уже были огромные блюда с едой. Некоторые из гостей разразились аплодисментами, прежде всего от облегчения. Лоренцо Строцци позволил себе лишь тень улыбки, как фокусник, польщенный удачей первого фокуса, но знающий, что впереди есть кое-что и получше. И действительно, было.

Слуги поставили серебряное гравированное блюдо перед каждым из гостей. Ко всеобщему недоумению, содержимое было совершенно несъедобным. Раздались крики ужаса, восхищения или изумления, послышался натужный смех, некоторые не на шутку испугались.

– В вашем что? – спросил я у Льва.

Он внимательно поглядел на свое блюдо и понюхал.

– Похоже на часть женских панталон, – ответил он. – Вареных.

– А у меня сырая колбаска.

– Пустая яичная скорлупа! – крикнул кто-то.

– Жаба… Иисусе… да еще и живая жаба! – закричал кто-то другой, с еще меньшим восторгом.

– Каблук от башмака…

– Платок, зажаренный во взбитом тесте…

– Боже Всемогущий – пенис! Ой, нет, подождите; минуточку… ах! Это маленький бланшированный кабачок, кажется…

Свет вдруг погас. Не знаю, как именно это удалось Строцци, может быть, за драпировкой были спрятаны слуги – действительно, сейчас, когда думаю об этом, то вижу, что иначе это было и не сделать. Большой зал тут же заполнился истошным визгом всех дам и кардинала Ридольфи. Затем мы снова услышали гул и почувствовали вибрацию механизма стола, который явно опустили, заново нагрузили и подняли второй раз. После этого свечи снова зажгли (что заняло некоторое время), и – поглядите – огромный стол, за которым мы сидели, был накрыт. На этот раз аплодисменты были долгими и усердными.

На первое нам подали овощной суп с stracciatelli и potage a la royne, которые мы закусывали огромными кусками хлеба, поджаренными на масле с чесноком, толсто намазанными пряным паштетом из куропатки и фазана и украшенными funghi porcini, артишоками, жаренными в масле на еврейский манер (Строцци ведь банкир), и маленькими луковками. Был также potage garni со всякого рода требухой (которую я терпеть не могу, хотя принципы гностицизма мне все равно не позволяли есть ничего мясного).

Второе блюдо состояло из жареной оленины, различных пирогов, запеченных языков, пряных колбас и салями, поданных с нарубленной дыней и фигами, и аппетитных кулебяк с яйцами. За этими деликатесами последовали огромные блюда с жарким: снова куропатка и фазан, жаворонки (их языки, зажаренные в меду с апельсином и basilico, поданы были отдельно), горлицы, голуби, маленькие цыплята и целые ягнята. Затем шел огромный набор блюд из сливочного масла, яиц и сыра: пироги, кулебяки, булочки и тому подобное. Чаши с melanzane, маринованными в белом вине и щедро посыпанными ароматными травами, сельдерей, порубленный с луком, стручковым перцем и залитый растительным маслом, тоже были. Вино лилось как моча пьяницы.

После нескольких часов непрерывного застолья я совсем изнемог. У меня просто в голове не укладывалось, как остальные гости по-прежнему счастливо напихивали свои желудки. Лев, разумеется, уминал все, однако он еще не перднул (но я ждал, что он выдаст вонь с минуты на минуту), и это немного утешало. Наконец Лоренцо Строцци, сидевший во главе стола, встал на ноги, немного нетвердо.

– Ваше Святейшество… э… то есть Ваше Преосвященство, я, разумеется, хотел сказать!.. Мои дорогие и очень особые гости! Я предлагаю вам заключительную сцену, апофеоз, вершину этого весьма необычного вечера.

Он хлопнул в ладоши, и в зал вошли четверо слуг с массивным серебряным блюдом на плечах, в котором горой возвышалась, наверное, половина всех сливок Рима. Украшены сливки были роскошнее тиары Льва: ярко-красными черешнями, коричневыми сосновыми орешками, тонкими зелеными полосками травы, всевозможными орехами и ягодами, и по краям обложено позолоченными сухими листьями. Все собравшиеся (включая и меня, готов признаться) затаили дыхание.

Строцци продолжал, явно пьяный:

– А… это не совсем то, чем кажется, мои дорогие и особые друзья! Совсем не то. То, что вы видите, это лишь фантазм самой вещи – акциденции, скрывающие субстанцию, как сказал бы наш добрый Фома Аквинский. Видите, Ваши Преосвященства? Я не совсем невежественен в королеве наук. Прошу прощения, я отвлекся. Да, невидимо для ваших глаз, дражайшие гости, наслаждение более изысканное, более… как бы сказать, какое употребить слово?.. более чувственное (именно это слово!), чем просто сладость, которую обещает внешний облик. И позвольте дать вам небольшую зацепку, маленький намек, так сказать, на ту тайну, которая скоро станет явью: я не подаю никаких столовых приборов к этому последнему и самому роскошному блюду – вы должны пользоваться только языком.

И, сказав это, он плюхнулся на стул. Блюдо стояло несколько неудобно, в центре стола. Какое-то время мы сидели и молча глядели на него. Затем встал кардинал Салвьяти, вытянулся, нагнувшись над столом, как можно дальше, высунул зеленоватый, сморщенный язык и макнул кончик в гору сливок. Он на миг закрыл глаза, облизал губы, затем открыл глаза и кивнул.

– Очень вкусно, – объявил он. – Действительно, очень вкусно. С привкусом grappa и дикого меда, если не ошибаюсь.

– Браво, Ваше Преосвященство! – крикнул Лоренцо Строцци пьяным голосом.

Осмелевшие после попытки Салвьяти, несколько господ и две дамы сделали то же самое. Хихикая и толкаясь, они высунули языки и попробовали этот кулинарный «апофеоз». Техника, хотя и неудобная, начала быстро перениматься. Однако кардинал Ридольфи решил выяснить наконец тайну этого необычного dolce. Он, высунув язык, нагнулся над столом, погрузил язык в пышную массу и тотчас отпрянул, визжа как женщина.

– Оно пошевелилось! – воскликнул он. – Кости Господни, я говорю вам, оно пошевелилось! А-а!..

Наступило всеобщее смятение, когда вдруг заметили, что огромная гора украшенной густой жижи и правда шевелится. Она стала вздрагивать, ворочаться, словно в нее вселилась жизнь. Сливки кусками стали падать вниз, орехи и черешня градом посыпались на стол. Казалось, что масса начала расти. К этому моменту Ридольфи был уже в истерике от собственной мнительности: он яростно оттирал губы тыльной стороной ладони, словно попробовал яд. Вообще-то, если бы этот банкет давал Папа Александр VI Борджиа, который все еще являлся членам курии в сновидениях, то там вполне мог быть яд.

Но вот все уже накинулись на это нечто, слизывали и соскребали сливки быстро, как только могли: люди лежали на животах на столе, тарелки отталкивались в сторону и даже падали на пол, был визг, хохот и вульгарные жесты. Думаю, мне никогда в жизни не доводилось видеть столько высунутых языков одновременно, да я и не желаю больше видеть такое зрелище: человеческие существа очень нелепо выглядят с высунутыми языками. Лев должен запретить это делать людям во всех подчиненных Риму государствах. Собственно говоря, я совсем забыл о Льве: он сидел, развалившись на стуле, завороженный происходящим. Глаза его были выпучены и слезились.

Под загадочным холмом из сливок была спрятана молодая женщина, более того, когда обнаружили бедро, затем стопу, влажно лоснящийся розовый сосок и наконец волосатый лобок, стало ясно, что эта молодая женщина была совершенно голой. Какофония визгов и гогота тут же усилилась, и люди начали аплодировать. А языки все работали, нащупывали, извивались, облизывали сладострастно и медленно гладкую бледную плоть. Двое мужчин – один из них был слишком молод для такой забавы, по моему мнению, – облизывали одну и ту же грудь, оспаривая право на маленький упругий сосок, и время от времени лукаво переглядывались, изображая ценителей. К моему огромному удивлению, именно дама (я осторожно использую это слово) зарыла свое лицо между содрогающихся бедер и бесстыдно сосала, причмокивая, ее язык быстро нырял туда и обратно в интимное отверстие, скрытое под кустиком черных волос. Могу себе представить, какие сливки она собиралась там найти. Молодая женщина вытянулась на блюде, все еще полускрытая быстро разжижающейся массой. Она извивалась, стонала и хлопала ресницами в сексуальном экстазе. Под ее ягодицами хлюпало коллоидное месиво. Наконец она издала протяжный стон:

– А… А!

Молодой человек, деливший грудь с товарищем, вынул свой трепещущий пенис и незаметно терся им о ножку стола, а женщина – присосавшаяся к телу с другого конца, засунула в обросшую волосами губастую щель, так приковавшую ее внимание, черешню – очевидно, для того, чтобы иметь удовольствие высосать ее обратно. И это было последнее, что я заметил.

– Ваше Святейшество, – сказал я Льву, – нам пора уходить.

– Да, ты прав, Пеппе. Да, да.

Когда мы выходили в дверь, я заметил, что кардинал Ридольфи валяется, растянувшись на полу.

– Наверное, упал в обморок, – сказал я. – Не перенес вида женского тела.

Лев гневно сверкнул на меня глазами.

Как я уже сказал, это было в прошлом году. Если не считать карнавала, 1520 год пока что был спокойнее.

Завтра снова надо поработать над мемуарами.


1505

Я принял гностическое крещение двадцать третьего мая 1505 года, ровно через неделю после Барбары. Это произошло в небольшой часовне, которую магистр соорудил для себя за домом. Воздух был полон ароматов благовоний, часовня освещалась только большой масляной лампой, свисавшей с потолка на золотой цепи. На стенах были нарисованы солнце, луна и звезды. За алтарем стоял высокий алебастровый сосуд со свежими цветами, а на самом алтаре, представлявшем собой гладкую мраморную плиту, поддерживаемую двумя кариатидами, находилась большая черная статуя торжественно сияющей Мадонны с Божественным Младенцем у нее на коленях. Слева от алтаря в пол из квадратных плит черного и белого мрамора была вделана глубокая емкость, выложенная золотом и наполненная водой, пахнущей розовым маслом.

Магистр был одет в простой белый батистовый балахон, доходивший до пят. На голове у него была белая бархатная шапочка с изображением солнца из позолоченной кожи. В правой руке он держал небольшой серебряный кувшин. Я стоял совершенно голый.

– Пусть кандидат выйдет вперед, – сказал он тихим, но твердым и ясным голосом.

Я медленно подошел к краю вделанной в пол емкости.

– К чему кандидат стремится? – произнес магистр.

Я ответил так, как меня учили:

– К посвящению в тайны нашего Спасителя Господа Иисуса Христа.

– Признаешь ли ты его истинные учения и принимаешь ли свет?

– Да.

– Отвергаешь ли ты Йахве-Йалдабаота и отталкиваешь ли тьму?

– Да.

– Будешь ли ты жить согласно с заповедями Иисуса Христа и гностической философии истины?

– Буду.

– Тогда войди в воды жизни и испроси милости нашего Спасителя Иисуса Христа и милосердия Отца Небесного.

Я стал спускаться, довольно неловко, в емкость, держась руками за золотые стенки. Когда я был готов, я кивнул магистру. Он нагнулся, набрал в кувшин воды, снова выпрямился, затем медленно и осторожно начал лить воду мне на голову. Одновременно он стал нараспев читать гностическую литургию. Голос звучал красиво и чисто, каждая цезура – гимн красноречивого молчания. Чистое нежное звучание литургии переполнило мое сердце. Я чувствовал, что готов заново родиться.


Иессеус – Мазареус – Йесседекеус, живая река; могучие правители, великий Йакобус, и Феонемптос, и Исауель; сущность, управляющая истекающей милостью.

Зепеаэль; те, что правят над источником истины, Михеус.

Михар и Мнеминус; тот, что правит над крещением живущих.

Очиститель Псесеммен-Барфараггес; те, что правят над вратами реки жизни.

Мисеус и Михар; те, что правят над восхождением, Селдао и Элайнос; получатели святой милости и нетленного плода, могучие великого Сета; слуги четырех светил – великого Гамалиэля, великого Габриэля, великого Самбло и великого Абрасакса; те сущности, что правят дорогой восхождения солнца.

Ольсес, Гюмнеус и Геурюмайус; те, что правят заходом солнца в покой вечной жизни.

Фаританис, Миксантер и Михнанор; защитники избранных душ, Акраман и Стемпсухос; великая сила Тельмахаэль-Тельмахаэль-Эли-Эли-Магар-Магар-Сет; сущность великая, невидимая, девственная и неназываемая в духе и в бессловесности; великое светило Гармозель, где находится жизнь, самопричинный бог в истине, с которым Адас, вечное человеческое существо.

Оройаель, где великий Сет и Иисус вечной жизни, который явился, был распят порабощенный законом; третий, Дауейте, где покоится плод великого Сета; четвертый, Елелет, где покоятся души плода; пятый, Иоель, который правит именем существа, которому будет дана власть крестить святым непреходящим крещением, которое выше неба.


И таким образом, посредством нуминозного и нетленного Поймаеля, ради достойных крещения отречения и невыразимых печатей оного, каждый получивший знание о принимающих его, в той мере, в какой был обучен, подготовлен и в какой мере усвоил его, не познает смерти!


О Иессеус!

Иоеуоуа!

Окруженное тайной!

О Иессеус-Мазареус-Иесседекеус!

О вечноживущий родник!

О ребенок ребенка!

О имя всей славы!

Окруженное тайной!

О вечное существо!

ИИИИ ЭЭЭЭ ОООО ЮЮЮЮ ОФФФ? ААА!

Окруженное тайной!

ЭИ АААА ОФФФ!


О существо, созерцающее эоны.

Окруженное тайной!

а е е в в в и и и и ю ю ю ю ю ф ф ф ф ф ф

О сущий во веки веков.

Окруженный тайной!

И эа аио в глубинах души!

О сущий ю-псилон во веки вечные!

Ты – это мы!

Мы – это ты!

Я воистину воздаю хвалу тебе.

Ибо познал тебя;

Твое, О Иисус! Смотри О навечно о-мега.

О навечно э-псилон, О Иисус!

О вечность, О вечность!

О бог безмолвия, умоляем тебя, Ты наше царство покоя. О Сын, Эс, Эс, эпсилон!


Подними человеческое существо и этим посвяти в свою жизнь принявшего крещение согласно с твоим невыразимым и вечноживущим именем! Поэтому пусть благовоние жизни будет в принявшем крещение; ибо он был смешан с водой правителями жизни. Пусть с тобой у него будет жизнь спокойствия твоих святых, О вечно сущий в самой истине!


Закончив литургию, магистр помог мне вылезти из емкости. Он прикоснулся своими губами к моим, приветствуя и благословляя меня поцелуем. Со столика за его спиной он взял мою новую белую одежду крещения, надел мне ее через голову, покрыв мое нагое тело.

– Приветствую тебя в общине истинно верующих, Пеппе, – сказал он тихо и со всей нежностью и заботливостью матери (настоящей матери, которой я никогда не знал) прижал меня к себе.

– Благодарю, магистр, – ответил я, тронутый до самой глубины души.

Да, я действительно родился заново.


1520

Меня снова прервали. Ко мне в комнату ворвался Лев, сжимая в пухлой руке какую-то книгу. Лицо его раскраснелось, глаза были гневно выпучены.

– Ты читал, что теперь говорит этот немецкий ублюдок? – закричал он, яростно размахивая в воздухе книгой.

– Ваше Святейшество, сейчас почти полночь…

– Во имя костей Господа, плевать мне, который сейчас час! Сперва он сжигает мою буллу на базарной площади, а теперь у него хватило наглости прислать мне с каким-то раболепным посланцем копию своей диатрибы!

– Если Ваше Святейшество успокоится…

– В задницу спокойствие! Слушай, Пеппе, слушай, какого дерьма навалил этот нечестивец!

Лев открыл книгу и начал читать вслух, расхаживая взад и вперед, временами просто задыхаясь от ярости.

– Как он ее озаглавил? – спросил я устало.

– An Den Christlichen Adel Deutsches Nation. Какая жаба! Жополиз! Членосос! Как он посмел обращаться к дворянству немецкой нации через мою голову?! За кого он себя принимает? За второго Папу? Только послушай… послушай, Пеппе!

– Хотя канонизация святых, возможно, и была хороша в прежние времена, сейчас такой порядок определенно плох. Как и многое, что было приемлемо в прежние времена, – посты, церковная собственность и украшения – сегодня постыдно и оскорбительно. Так как очевидно, что канонизации святых делаются не ради божественной славы или духовного блага христиан, а лишь ради денег и репутации! (Кровь Господня!) Одна церковь хочет превзойти другую и не хочет делиться преимуществами с другой церковью. В эти злые времена злоупотребляют даже духовными ценностями для достижения мирских благ, так что все, даже сам Бог был поставлен на службу стяжательству (я бы приказал ему яйца оторвать, если бы они у него были!). Эти преимущества лишь способствуют расколу, сектам и гордыне. Церковь, имеющая преимущества, смотрит на другие свысока и возвышает себя. Однако божественные ценности являются общими для всех, служат всем и должны способствовать единению. Но Папе нравится все так, как есть. (Святотатственная, мстительная скотина!) Ему не понравилось бы, если бы христиане были равны и объединены вместе.

Здесь следует сказать, что все церковные вольности, буллы и все прочее, чем торгует Папа в своей лавке в Риме, должны быть отменены, не должны приниматься во внимание или должны быть распространены на всех. Но если он продает или дает особые вольности, привилегии, милости, преимущества и права Халле, Венеции, Виттенбергу и прежде всего своему городу Риму, почему бы ему не дать это все всем церквям? Разве не обязан он (у сучьего выпердыша хватает дерзости говорить мне, что я обязан!) делать все, что в его силах, для блага всех христиан, бесплатно, ради Господа, даже стать ради них мучеником? Скажите мне тогда, почему он дает или продает одной церкви, а не другой? Или презренное богатство в глазах Его Святейшества делает такое большое различие между христианами, у которых одно крещение, одно слово, одна вера, один Христос, один Бог и все остальное? Или сторонники Рима хотят, чтобы лил были так слепы ко всему этому, хотя у нас есть глаза, и были так глупы, хотя у нас прекрасная способность суждения, что стали бы поклоняться такой алчности, надувательству и обману? Папа – это пастырь, но лишь когда у вас много денег. И все же сторонников Рима не стыдит его мошенничество, когда он водит нас туда-сюда своими буллами. Их интересуют только деньги, деньги, деньги и ничто другое!

Совет мой таков: если это безрассудство не может быть запрещено, то каждому честному христианину следует открыть глаза и не позволить сбивать себя с пути буллами, печатями и всем их суетным великолепием. Пусть он останется дома в своем приходе и довольствуется лучшим: своим крещением, Евангелием, своей верой, своим Христом и своим Богом, который тот же Бог повсюду. Пусть Папа будет слепым поводырем слепых. Ни ангел, ни Папа не сможет дать вам столько, сколько дает Бог в вашей приходской церкви. Дело обстоит так, что Папа уводит вас от даров Бога, данных вам бесплатно, к своим дарам, за которые вы должны платить. Он дает вам свинец вместо золота, шкуру вместо мяса, шнурок вместо кошелька, ушную серу вместо меда, красивые слова вместо блага, букву вместо духа. Вы все это видите перед своими глазами, но упорно не замечаете. Если вы намереваетесь уехать на небо на его дешевых бесовских безделушках, то эта колесница скоро сломается и вы упадете в Ад, и не во имя Бога живого!


Лев прервал чтение. Он тяжело дышал, ловил ртом воздух. Лицо его опасно побагровело. Я всерьез подумал, что он сейчас доведет себя до сердечного приступа. Лев в гневе швырнул книгу на пол.

– Ваше Святейшество, прошу вас, – это всего лишь риторика крестьянина!

– Я его сожгу, клянусь!

– Язык сточных канав. Я все время слышал такое вокруг себя в детстве в Трастевере. Любая пропитая блядь напишет лучше.

Я с сожалением посмотрел на мемуары, лежащие передо мной на столе. В самом деле жаль, у меня тоже неплохо писалось, пока Лев меня не прервал.

– Я его живым зажарю, Пеппе, – выговорил Лев, немного успокаиваясь. – Я буду смотреть, как он горит в этой жизни, и буду тешить себя мыслью о том, что в следующей он будет гореть вечно. Этот человек – зараза, Пеппе. Его надо уничтожить.

– Да, Ваше Святейшество.

– Что ты там пишешь? Вот там, на столе.

– Ничего.

– Пишешь ничего? Действительно литературное достижение. У других это получилось не нарочно…

– Как у Лютера, – сказал я.

– …но ты делаешь это умышленно. Как умно. Могу я посмотреть этот шедевр, состоящий из ничего?

– Лучше не надо, Ваше Святейшество. Это… ну… довольно личное.

– Как же «ничего» может быть личным?

– Я выразился фигурально, и Ваше Святейшество это прекрасно поняли.

– Не может быть ничего личного в том, что касается Папы.

– Скажите это своей курии, Ваше Святейшество.

– О, я уже пробовал, поверь…

Лев как-то странно и задумчиво посмотрел на меня; его отстраненный взгляд был направлен в себя, и я понял, что его уже нисколько не интересует характер моих записей.

– Ваше Святейшество?

Он вдруг улыбнулся:

– Давай скажу тебе… нет, лучше покажу тебе, что именно я думаю об этом немецком еретике.

– Как угодно Вашему Святейшеству.

Лев расстегнул и снял свою mozetta, аккуратно повесив ее на спинку стула. Он подобрал подризник, заткнул его за пояс. Затем стянул подштанники, подошел к книге Лютера, которая лежала на полу там, куда он ее бросил, и расставил над ней свои пухлые, бледные, безволосые ноги, которые слегка подрагивали. Одной рукой он взялся за пенис и направил его вниз.

– Ваше Святейшество! Только не у меня в комнате!

Протесты были бесполезны. Лицо Льва медленно расплылось в улыбке, а из кончика члена хлынула блестящая, горячая, золотая струя мочи и разлилась по всей An Den Christlichen Adel Deutscher Nation. Через несколько секунд вся книга была мокрой. Лев, крякнув, стряхнул последнюю каплю, которая с тихим всплеском упала на кожаный корешок книги.

– Жаль только, – заметил он, снова надевая подштанники и облачаясь в малиновую mozetta, – что это была не рожа этого немецкого ублюдка.

Он вышел, хлопнув дверью.


1508

Весной 1508 года Барбара и я были наконец приняты в общину верующих. Церемония проходила в домашней часовне магистра, так же как и наше крещение. Присутствовали несколько гостей, среди них была и какая-то госпожа. Все они были одеты в торжественное литургическое золотое одеяние, украшенное замысловатым разноцветным узором. Барбара и я были в простой белой одежде. Магистр встал перед алтарем с черной Мадонной с Младенцем. Рядом с алтарем находился небольшой столик, покрытый золотой материей, и на нем лежали Евангелие от Иоанна Возлюбленного и небольшая чаша из прозрачного стекла, наполненная чистой водой. Там же лежало полотенце. Магистр держал в руках книгу с дорогими иллюстрациями, книгу катаров Rituel de Lyons.

Посмотрев на нас обоих ласковым, но торжественным взглядом, он воскликнул:

– Пеппе и Барбара, любимые дети Отца и Спасителя Иисуса Христа, вы, которые были крещены его святым именем: отрекитесь ото всех идолов и кумиров и презирайте самый святотатственный идол из всех, то есть плотское тело. Очистите сердца от всех демонов нечистоты и заблуждения, чтобы сердца ваши мог посетить Отец и они могли наполниться славой его небесного света! Знайте, что вы вечны и бессмертны, и пусть же смерть сама умрет в вас!

Затем магистр прочел несколько молитв из Rituel de Lyons, которые мне запрещено здесь приводить. Когда он закончил читать, мы по очереди подошли к нему. Он опустил указательный палец в чашу с водой и помазал нам лбы, ладони и стопы, говоря:

– Сын света, войди в общину верующих ныне и присно. Иисус! Иисус! Иисус!

Затем магистр дал нам поцеловать Евангелие от Иоанна.

Взяв нас под руку, он отвел Барбару к женщине, а меня к мужчинам, и мы обменялись поцелуями.

Нагибаясь, каждый мужчина осторожно и нежно прикасался ненадолго своими губами к моим. Затем мы обнимались. Я увидел, что Барбара и та женщина стоят, крепко прижавшись друг к другу. После этого вся компания, с магистром во главе, разразилась долгими теплыми и радушными аплодисментами. Признаюсь, это очень меня тронуло.

Ритуал завершился еще одной молитвой из книги Rituel de Lyons, которую, к сожалению, мне тоже не позволено здесь воспроизвести.

– Сегодня вечером, – сказал магистр, когда мы выходили из часовни, – ты и Барбара впервые примете участие в Ритуале отречения. Теперь, когда вы полноправные члены общины верующих, вам не просто можно присутствовать, от вас требуется присутствие.

Тогда я этого еще не знал, но участию в Ритуале отречения суждено было избавить меня от последних остатков прежней жизни и, более того, сделать меня почти неуязвимым для эмоциональных потрясений. Увидите сами.

Из женщин я узнал только ту, что присутствовала на недавней церемонии, когда нас торжественно принимали в общину верующих. Там находились еще четыре женщины и шестеро мужчин; почти все они были молоды, и никто из них (так казалось) не имел физических изъянов. Я волновался, не будет ли из-за этого нам с Барбарой неловко. В небольшой передней перед входом в часовню мы разделись (и мужчины и женщины вместе) и надели длинные свободные серебряные одеяния. У каждого на груди черным цветом был изображен какой-нибудь гностический знак или символ. Каждый из нас подпоясался черным кожаным поясом с серебряной пряжкой, вид которой был довольно любопытен:

Позднее мне сказали, что Совершенные у Catharistae носили точно такие же пояса и что пояс магистра когда-то принадлежал Бертрану Марти, епископу катаров, жившему двести лет назад в Лангедоке во Франции. Мое серебряное одеяние сшито было либо для ребенка, либо специально для меня, так как по длине оно подходило мне в самый раз. На ногах у нас не было ни башмаков, ни сандалий.

Невозможно было не поддаться влиянию атмосферы одухотворенности, когда мы парами вошли в часовню, украшенную расставленными в определенном художественном порядке горшками и вазами со свежими цветами. Даже черная Мадонна на алтаре казалась живой, производилось впечатление, что она шевелится, оставаясь безмятежно спокойной и неподвижной. Чувствовался тонкий аромат какого-то древесного благовония. Последний золотой свет умирающего вечера за окнами просачивался внутрь и смешивался с сиянием свечей, окрашивая наши лица насыщенным янтарным цветом, а наши серебряные одеяния мерцали раскаленной патиной. Нас окутывала тишина глубокая, приятно волнующая и благоговейная. Она впитывала в себя все страхи и сомнения (во всяком случае, мои страхи и сомнения), все не выраженное словами нетерпение и нерешительность, подобно тому, как губка впитывает воду.

Наконец, когда мы встали полукругом перед алтарем, тишину нарушил благозвучный голос магистра, нашего иерофанта:

– Блаженный апостол Фома писал так: «Сказали ученики его: Когда ты нам явишься и когда мы тебя узрим? Иисус сказал: Когда вы разденетесь и не будете стыдиться, и возьмете свою одежду и положите ее себе под ноги, как малые дети, и будете ступать по ней, тогда узрите сына живых. И вы не будете бояться».

Мы один за другим (кроме магистра) стали расстегивать пояса, стягивать одеяние через голову, оставаясь нагими, и аккуратно класть ее себе под ноги. Признаюсь, что когда очередь дошла до меня, я начал немного волноваться. Но я разделся. Я встал на свою одежду и попытался выпрямиться – волосатый карлик, убогое существо. Но не было ни любопытных взглядов, ни жалостливо искривленных губ, и я почувствовал себя равным среди равных, почувствовал, что у меня такое же положение, что и у всех остальных участников Ритуала. Я был сильно растроган. Я не мог не заметить, что у Барбары, которая стояла против меня с другой стороны алтаря, были прекрасные, полные груди. Вообще-то она была действительно красивой, и при других обстоятельствах я бы пожалел ее из-за того, что у нее нет рук. Однако сейчас ничего нельзя было чувствовать, кроме огромной гордости за то, кто мы есть, и от того, чем мы сейчас занимаемся. Не могу также не сознаться в том, что для меня вся ситуация втайне была эротичной. Моя приверженность тому, что я к тому моменту узнал о нашей гностической философии, была безгранична, я понимал и одобрял то, что гностики отвергают цели плотских побуждений. Но когда вокруг вздымаются и опадают обнаженные груди, когда начинает подрагивать расслабленный пенис, а рядом в свете лучей вспыхивает пламенем медно-рыжий кустик лобковых волос, невозможно не почувствовать, как сильный поток возбуждения проходит по всему нутру и, поднимаясь на поверхность, приятно щекочет кожу мурашками. Конечно, это было бы невозможно, если бы меня заставили почувствовать себя мерзким, уродливым или отвратительным. Мысль о том, что все безоговорочно принимали меня таким, каким я был, обвевала теплом, и это свидетельствовало об истинной связи (я имею в виду то, что мы были действительно частью друг друга, что мы действительно были крепко-накрепко связаны), а там, где присутствует тепло такой эмоциональной связи, скоро возникает и мысль о физической близости. Ubi caritas et amor, Deus ibi est, вполне может быть, но также присутствует и спокойное наслаждение тщательно сдерживаемым желанием. Erosque ibi est.

– Спаситель сказал: «Плотское тело изменчиво, а то, что изменчиво, погибает и перестает быть, и больше нет у него надежды на жизнь. Ибо плотское тело воистину есть животное. Не плод ли оно полового соития, как и тела всех животных? Если же плотское тело от полового соития, как оно может отличаться от тела животного? И поэтому вы – дети до тех пор, пока не повзрослеете».

Когда магистр закончил говорить (на самом деле он цитировал книгу «Писание Фомы неверующего для Совершенных»), мы начали медленно двигаться хороводом вокруг алтаря и топтать и мять босыми ногами сброшенные одеяния.

Магистр продолжил:

– И первый из правителей сказал ангелам, бывшим с ним: «Придите, создадим же человека по образцу Бога и по нашему образу, чтобы образ существа человеческого служил нам светом». И они произвели творение при помощи власти, взятой у каждого, в соответствии с особенностями, данными им. И каждый правитель вложил в душу того существа особенность, которая соответствовала тому образу, который виделся ему. И затем создали они существо, по образу первого совершенного человеческого существа. И сказали они: «Назовем его Адам, чтобы было у нас его имя как пламенная власть». И правители начали творить:

Первый, доброта, создал живую кость.
Второй, предусмотрительность, создал живую соединительную ткань.
Третий, божественность, создал живую плоть.
Четвертый, власть, создал живой костный мозг.
Пятый, царствование, создал живую кровь.
Шестой, усердие, создал живую кожу.
Седьмой, рассудок, создал живые волосы.

Магистр, который до этого момента был одет в серебряное одеяние, теперь разделся и встал на одеяние ногами, как и мы. Я заметил, что он худой и мускулистый и что, несмотря на то что на голове волосы были с проседью, в паху они были прекрасные, черные и блестящие.

– Первый, Рафао, начал с создания макушки.

После каждой фразы мы останавливались и указательным пальцем касались названной части тела.

– Арона создал череп.

Мениггесстроэт создал мозг.

(Здесь мы коснулись лба.)

Астерекме – левый глаз.

Таспомаха – правый глаз.

Иеронюмос – левое ухо.

Биссумееми – правое ухо.

Акиореим – ноздри.

Баненефрум – губы.

Амон эф Шата – передние зубы.

Ибикан – задние зубы.

Адабани – затылок.

Хаамани – горло.

Тебар – левое плечо. (Здесь у меня возникли затруднения.)

Деархо – правое плечо. (Тоже.)

Абитриоон – левую руку.

Эуантен – правую руку.

Астропсамини – левый сосок.

Барроф – правый сосок.

Баум – левую подмышку.

Арарим – правую подмышку.

Фтауе – левую подмышку.

Гесоле – живот.

Аггромаума – сердце.

Мнашакка – задний проход.

Эйло – пенис.

Сорма – яички.

И Сорма – влагалище.

Ормаот – левое бедро.

Псереэм – правое бедро.

Ахиель – левую стопу.

Фнемз – правую стопу.

Боозабель – пальцы левой стопы.

Фикнипна – пальцы правой стопы.


Мы медленно остановились.

– Чего хочет Йалдабаот? – выкрикнул магистр.

– Заключить в темницу свет! – пропели мы в унисон.

– Какова наша цель несущих свет?

– Не дать его воле исполниться!

В этот момент из задней части часовни вышла красивая молодая женщина (обнаженная, как и все мы), в руках у нее была красная шелковая подушечка, на которой стоял богато украшенный серебряный потир. Женщина с почтением приблизилась к магистру, опустилась перед ним на колени и склонила голову.

– Да не исполнится, – произнес магистр, неожиданно понизив голос.

Я был крайне удивлен, когда понял, что сейчас должно произойти, так как до этого я никогда – даже в самых красочных мечтах – не мог себе представить, что у гностиков одним из следствий их общей веры могут быть коллективные обряды внутри общины. Ведь природа первого, по идее, исключала второе. То, что произошло между госпожой Лаурой и мной, было исключительно частным уроком познания духовной истины. По крайней мере, я так тогда полагал. Но теперь – теперь было видно, что предположение было совершенно ошибочным. По мне пробежала противная и в то же время приятная дрожь предвкушения.

Женщина, положив подушечку и потир на алтарь, теперь снова стояла на коленях перед магистром. Она подняла руки, взяла в ладони пенис магистра, поднесла его к губам и начала очень нежно целовать, словно это кое-какое маленькое живое существо – что-то вроде птички, или розового бутона, или куколки бабочки. Она прошлась вниз по телу пениса, и кончик ее розового языка оставил по всей длине блестящую влажную дорожку, словно улитка. Магистр тихо простонал – почти неслышно! – и закатил глаза так, что стали видны только белки. Его пенис становился все тверже, кивал и подрагивал, и было видно, что при полной эрекции он будет внушительным. Крайняя плоть засучилась и открыла головку, уже надувшуюся, багровую. Женщина начала массировать пенис кончиками пальцев, катать между ладонями, затем вставила его между грудей и начала двигать своим телом с искусством, которое можно было приобрести (я так подумал) лишь постоянно и увлеченно упражняясь.

Меня всего трясло, я не мог сдержать дрожи, я ничего не мог с собой поделать. В часовне сделалось вдруг очень тепло – из-за нашего общего возбуждения, волны невольного желания, жара и власти разбуженного Эроса. Всюду ощущалась влага и слышалось тяжелое дыхание: запах кожи и пота, дурманящие испарения животного начала, сдерживаемого ритуалом. Взгляды женщин были рассеянны, глаза остекленели, груди вздымались и опадали в такт с дыханием. Мужчины стояли широко расставив ноги, некоторые взялись руками за члены, способствуя возбуждению едва заметным ритмичным движением. Что, во имя Господа, мы собираемся делать? Или во имя темного, необузданного Диониса? Я был захвачен, пойман, но я не хотел, чтобы меня освободили. Я боролся с вселяющим ужас побуждением – с непреодолимым импульсом, – я был напуган им, но я знал, что каким-то образом, чудесным действием общей воли, сила, которую мы выпускали, сдерживается, что не она управляет нами, а мы ею. Мне казалось, будто я тону в огромном засасывающем океане, который тем не менее подчинен моей воле, – парадоксально, невозможно, восхитительно, фантасмагорично! Но это так. В ритуале воплощался пеан сексу, но – как я решил, естественно, – он был не хвалой и славословием, а поношением и проклятием. Как это проклятие будет выражено, я пока что себе не представлял.

Вот жрица встала лицом к магистру и взяла его твердый пенис пальцами одной руки. Пенис был толстым и массивным у корня, сосудистым, темным и ребристым, торчал вверх и немного утончался по мере приближения к раздутой головке. Она начала двигать им вперед-назад у себя между ног, не вводя его, лаская им себя, – говорят, что похотливые дочери Египта делали так с живыми змеями. Член магистра действительно походил на змею: гибкий, извивающийся, он мелькал рядом с ее влажными интимными местами и блестел в насыщенном свете, словно жезл Моисея, чудесным образом превратившийся в кобру. Человеческий пенис под воздействием эротического заклинания, которое мы молча сплетали волшебством наших животных сердец, сейчас преобразился, сделавшись живой, ищущей извивающейся тварью. Это был длинный податливый жезл, вызывавший нуминозное чувство, чувство присутствия божественного, и каждый раз, когда женщина проводила им себе по животу, по пухлым губам своей волосатой щели и дальше по тайной влаге, она что-то тихо бормотала сама себе.

Ее томный, опьяненный вздох эхом повторили некоторые из присутствовавших женщин.

В этот момент в другом конце часовни я услышал тихий возглас, и следом раздался звук густого всплеска. Когда я поднял взгляд, то увидел, что один из мужчин, вероятно не сдержав себя, эякулировал на пол. Помощница магистра утробно застонала и замотала головой. Мне казалось, что они лишь на волосок от настоящего соития, – но неужели в этом и состоит смысл ритуала? Я не мог в это поверить. Тогда что? И сколько они смогут продолжать эту странную предварительную игру, не теряя самообладания? Я огляделся, стараясь делать это как можно более незаметно. Я увидел Барбару, ее вздымающиеся груди, и заметил, как напряглись ее прелестные маленькие соски. Почти у всех мужчин была полная эрекция, и они руками быстро стимулировали свои члены, некоторые постоянно переминались с ноги на ногу, пьяные от предвкушения, топтались, словно резвые кони. Сам же я, заключенный в свою уродливую плоть, телесно оставался бесстрастен – но нет! – о, мое сердце бешено колотилось, а во рту совсем пересохло, – и то, и другое – верные признаки полового возбуждения.

В этот момент магистр взмахнул руками и прокричал что-то непонятное (непонятное по крайней мере для меня; не знаю, поняли другие или нет) высоким напряженным голосом. Женщина быстро взяла с алтаря потир. Она приставила его к бедрам магистра и пригнула ладонью трепещущий пенис, ловко направив его в полированную, блестящую серебром чашу.

Я увидел, как по всему телу магистра пробежала судорога – один, два, три раза – и еще раз, четвертый. Словно эхо, в часовне прозвучал полустон-полувздох – коллективное содрогание удовлетворения и одобрения. Магистр зажмурился, а приятные черты его лица исказил спазм сексуальной агонии. Он эякулировал в потир. Я был действительно потрясен. Зачем? Почему в потир? Объяснение могло быть только одно, и углубляться в мысль об этом мне совсем не хотелось. Содрогаясь от отвращения, я пытался прогнать мысль о том, что нам предложат отпить из потира, гротескно пародируя обряд причастия, однако неизбежность этого была очевидна.

Лишь Богу известно, как бы я повел себя, если бы очевидное стало действительностью, но мне не суждено было узнать, так как судьба распорядилась иначе: ритуал не достиг завершения. Неожиданно, – это мгновение, кажется, навсегда повисло в вечности, и ужас его не имеет конца и потому держит нас, не отпуская, – двери часовни распахнулись – о, этот страшный, отвратительный лязг! – и нас низвергли в темный кошмарный хаос.

Кто-то крикнул:

– Спасайтесь! Нас обнаружили!

Его я узнал сразу: фра Томазо делла Кроче. Немного старше, на висках больше седины, но темные глаза по-прежнему горели все тем же беспощадным огнем фанатизма. Его сопровождали шестеро или семеро вооруженных людей.

– Еретики! – заорал он, брызжа слюной. – Мерзкие, проклятые еретики!

Магистр ударился об алтарь, потир со звоном упал на пол, его содержимое пролилось. Мы судорожно старались надеть на себя серебряное одеяние, но невозможно было разобрать, кому какое принадлежит. Я схватил ближайшее и начал отчаянно натягивать его на голову. Некоторые женщины начали завывать.

– Не сопротивляйтесь! – прокричал магистр, подняв руку.

И тут они бросились на нас. Я увидел, что бедная Барбара, все еще голая, повисла на одном из людей фра Томазо и размахивала куцыми ручками, тщетно пытаясь защититься от удара. Некоторые из наших мужчин, несмотря на призыв магистра не сопротивляться, работали кулаками.

– Полная индульгенция за каждого еретика, отправленного на тот свет! – крикнул Томазо дела Кроче. Он стоял, скрестив руки на груди, лицо его искажала ярость.

Я зажал рот руками, чтобы сдержать стон, так как увидел, что Барбара упала на пол. Нападавший встал над ней, высоко поднял руку, и в желтом свете блеснул клинок его шпаги. На мгновение он замер, глядя с довольной улыбкой на Барбару. Затем рука ринулась вниз по неумолимой параболе, и шпага вошла в тело Барбары, прямо между ее прекрасных грудей. Мгновенно все вокруг было залито кровью. Она не издала ни звука, просто откинулась на спину, ее крошечные ручки все еще шевелились, глаза были плотно зажмурены. Шпага вышла из нее и снова вошла, на этот раз в живот.

– Пеппе!

Магистр взял меня на руки. Я заметил, как упал еще кто-то, пронзенный шпагой сзади в шею.

– Мы им не можем помочь! – прошипел магистр. – Нам надо бежать!

Все произошло в считанные мгновения, словно врата ада вдруг отверзлись, и преисподняя на миг опустела, изрыгнув сразу мириады чудовищ, так что Томазо делла Кроче не успел выделить магистра или меня как особую цель своей ярости, да и сомневаюсь, что у него было такое намерение: вот – мы, мы – еретики, этого достаточно. Как только нам вдвоем удалось пробраться к двери, за спиной я услышал вопль отчаяния и ненависти. И если бы не молодой человек, который геройски бросился на инквизитора сзади, нам бы не удалось бежать. Богу лишь известно, что с ним стало. В прихожей магистр опустил меня на пол и запер дверь за нами на засов.

– Быстрее! – сказал он, задыхаясь. – У меня есть лошади. Надо спешить!

– Ему нужны были мы? – прокричал я. – Он из-за нас устроил эту резню?

– Не знаю… ему нужны все мы, Пеппе!.. Давай скорее!

И вот я прижался к спине магистра, обхватив его шею руками, и мы поскакали сквозь темноту, а за спиной осталась ночь ужаса и отчаяния, еще более непроглядная и жуткая, чем сама вечная ночь ада, обещанная нам Томазо делла Кроче.


назад  вперед

Наверх

О проекте Реклама на сайте Вконтакте Livejournal Twitter RSS

Система Orphus:  1. Нашли ошибку в тексте  2. Выделите её мышкой  3. Нажмите Ctrl + Enter
Система Orphus

© 2008–2015 READFREE