READ FREE — лучшая электронная библиотека
Писатели
АБВГДЕЁЖЗИЙКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ

гарнитура:  Arial  Verdana  Times new roman  Georgia
размер шрифта:  
цвет фона:  

Главная
Пристань святых

С озера. С холма

Харбор-Бич — маленький открыточный городок на берегу озера Гурон. Городок поднимается от озера на низенькие холмы с чистенькими белыми домиками, с круто взбирающимися вверх петляющими улочками. Летом холмы покрыты зеленью, окружены лугами, полями, речками с каменными мостами, а дальше вглубь простираются смешанные леса с дубами, соснами и березами. Люди, приезжающие сюда на лето, полностью подчиняют себе жизнь городка, в котором большинство из них питаются в общественной столовой. Туда их собирает звон колокола, а звонить в него в неурочное время — любимое развлечение их детей так же, как и шарить по холодильникам в поисках имбирного эля, виноградного сока и «Уистла». В городке есть также огражденные высоким забором зоны, где живут старые миллионеры в своих потаенных садах и парках. Иногда вы можете увидеть, как шофер помогает кому-то из них садиться в автомобиль. У миллионеров на физиономиях вечно недовольное и злобное выражение.

Городок Харбор-Бич был основан семейством Бринк, а старик Бринк страшно не любил болтовни и болтунов. Он никогда ни с кем не разговаривал без очень серьезной на то причины, и любому, кто хотел побеседовать с ним, на то также нужна была очень веская причина. Кажется, я тоже был Местным. Кроме рыбалки, в Харбор-Бич практически ничего не было, ну, разве что люди, приезжавшие туда летом на отдых. Поэтому осенью, зимой и ранней весной там вообще нечего было делать. Большинство постоянных жителей умели откладывать на черный день, и потому причин для особых беспокойств у нас не было. Мы знали, как заставить отдыхающих раскошелиться, незаметно для них завышая цены — весь городок был в сговоре.
Обычно в подобной ситуации, когда у людей становится все меньше и меньше тем для разговоров, они с большим наслаждением начинают говорить ни о чем. Однако старик Бринк установил режим Молчания на все три зимних месяца.
Вообще никто ничего не говорил. Поначалу жители городка пользовались языком глухонемых или рисовали картинки, а некоторые из них научились общаться с помощью урчания в животе, но по прошествии времени у нас пропало само желание разговаривать в какой бы то ни было форме, и на Харбор-Бич опустилось молчание, словно толстый снежный покров, заглушавший звук наших шагов.
Шестеро ребят, в число которых входил и я, оккупировали заброшенный маяк на полуострове, вдававшемся в озеро, и оборудовали в башне маяка обсерваторию. А на первом этаже мы сделали сауну. Той зимой мне исполнилось пятнадцать лет. Стояла светлая ночь, свет звезд отражался на снегу, а на небе виднелся серпик луны.
Я иду по тропинке и, когда вхожу внутрь, уже знаю, кто там, по одежде, висящей на крючках в нижней прихожей. Я нахожу их в сауне — они сидят рядом на деревянной скамье... Кики, мексиканец, рыжий парень по прозвищу Мизинчик, португалец с черной кровью, сын ловца карпов. Черный португалец был обладателем необычайно красивого тела, лиловато-черного с оттенком розового, словно гладкая дыня или баклажан, глаза его напоминали обсидиановые зеркала, в которых застыла странная отстраненность рептилии. Мизинчик поднял одну ногу на скамью и обрезает ногти. Мексиканец откинулся назад, его член немного приподнялся. После сауны мы обнаженными поднимаемся в обсерваторию. Садимся в кружок под светом звезд и ждем энергетического потока, который должен возникнуть в нас, переводим взгляд с одного лица на другое, и вдруг заряд зарождается между мной и португальцем, у нас обоих встают члены, и я чувствую, как кровь стучит у меня в голове. Мы занимаем место в центре круга, и он трахает меня стоя, чувствуя охотников с оленьими головами и Козлиных Богов и маленького человечка со сверкающими голубыми глазами, который сжимает нам яйца своими мягкими электрическими пальчиками, а мы несемся по ночному небу подобно падающим звездам, подобно приятной отстраненности рептилии и он трахает меня стоя одной ногой на скамье Козлиный Бог откидывается назад его член приподнимается наши яйца под светом звезд на ночном небе заряд цвет напрягается встает и на Харбор-Бич опустилось молчание и зима которая приглушала звук наших шагов мне исполнилось пятнадцать свет звезд на снегу тишина на тропинке толстый снежный покров.
Маленький открыточный городок на озере Гурон. Кажется, я тоже был Местным. Существовало множество разновидностей Местных. Среди них были прыщавые юноши с жестким взглядом, которые толпились перед плавательным бассейном из красного кирпича — сыновья ловцов карпов. Этих ребят очень боялись дети летних отдыхающих. В их забитом всякими предрассудками, раздираемом противоречиями подростковом уме дети рыбаков приобретали масштаб мифологических чудовищ, вызывающих страх и благоговейный трепет. Такой образ представил мне в своих рассказах один из тех летних отдыхающих, с которым у меня завязалась странная дружба. Он сообщил мне о том, как его старший брат, ткнув пальцем в сторону кучи дерьма у каменной стены, заметил:
— Местные срут здесь всякий раз, когда проходят мимо.
— Как же они могут срать, если им не хочется? — спросил младший брат.
— Местные могут, — мрачно ответил старший.
И конечно, самое страшное, что может случиться с ребенком отдыхающих, — это оказаться посреди банды похотливо улыбающихся сыновей карполовов...
— Давай-ка посмотрим, что у тебя в штанах, парень.
Однажды я видел, как они раздели под мостом орущего изо всех сил четырнадцатилетнего парнишку и мастурбировали его в реку.
Мои собственные представления о летних отдыхающих были не менее мифологичны. Помню одного молодого человека, сидевшего за рулем «дуйсенберга», на его лице застыло выражение такого жестокого, тупого самодовольства от ощущения своего богатства, что мне стало противно смотреть на него. Были там и странные, угрюмые, постоянно недовольные всем на свете старые миллионеры, жившие в громадных поместьях и никогда не появлявшиеся в общественной столовой. Часто можно было видеть, как их поднимают из инвалидных кресел и, закутав в пледы, усаживают на задние сиденья роскошных черных лимузинов. Однажды я стоял на обочине дороги, когда мимо провозили одного из этих высохших старых чертей. Мне бросилось в глаза неприятное красное лицо шофера, изборожденное шрамами от угрей, и когда старик взглянул на меня, из его глаз излилось что-то черное и уродливое. Мне внезапно сделалось дурно и даже затошнило, подобное состояние позднее я стал ассоциировать с легкой стадией лучевой болезни. Я и очень многие другие. Но кем был я?
Я помню воркующих голубей на рассвете, прилетавших из густых лесов, в которых было так много дубов, буков и берез и по которым протекало множество рек...
Я помню, как мне попадались дети отдыхающих, купавшиеся обнаженными в бассейне и демонстрировавшие друг другу свои напрягшиеся члены, словно маленькие фаллические призраки...
Я помню желтого окуня, бившегося на пирсе, стоячую воду за волноломом, где обитали карпы. Иногда они достигали веса в пятьдесят фунтов и частенько попадали в сети к ловцам карпов. На удочку мне тем не менее не удалось поймать ни одного.
И долгие холодные глухие зимы, когда люди большую часть времени проводили на кухне за чашкой кофе, а иногда они переходили в то состояние, которое мы называли Молчанием, то есть, пережевав все возможные банальности, они вдруг обнаруживали, что им больше не о чем говорить, и тогда умолкали. Их Молчание наполняло комнаты шорохом тишины — именно такое чувство возникает порой в темном лесу или в безлюдных уголках в городе, в которые порой невзначай забегаешь. А иногда все селение целиком уходило в Молчание.
Кем был я?
Незнакомец был следами на снегу много лет назад.
Ребята создали клуб онанистов, и мы встречались в комнате над гаражом, в котором мой отец держал свой старый побитый «Форд-Т». Он работал ветеринаром, и животные были для него всем. На остальных ему было наплевать. Мы собирались в той комнате после ужина, зажигали свечи, варили кофе, после чего начиналась церемония...
Там был Берт Хенсон, швед с золотистыми волосами и светлыми голубыми глазами. Его отец делал лодки и продавал их летним отдыхающим.
И Клинч Тодд, сын ловца карпов, крепкий юноша с длинными руками, на его прыщеватом лице и в карих глазах со светлыми крапинками было сонливое выражение равнодушного ко всему спокойствия...
И Пако-португалец, сын местной колдуньи и повитухи. Его отец был рыбаком и утонул, когда мальчишке было шесть лет.
И Джон Брейди, сын полицейского, смуглый ирландец, с кучерявыми черными волосами и с широкой добродушной улыбкой. Но и в драках он был большой мастак, на кулаках, а если подвернется под руку, то мог, не раздумывая, воспользоваться и разбитой бутылкой. Вор по природе, игрок, ловкач и прохиндей.
Мы настолько хорошо знали тела друг друга, что между нами не было обычного для подростков «а ты смог бы...».
«Я смогу, если ты сможешь...» — смешки, смущение и вновь натянутые штаны, когда внезапно у кого-то выскакивает вставший член.
То, чем мы на самом деле занимались, в ретроспективе представляется чем-то вроде спиритического сеанса. Мы пребывали в Молчании, поэтому между нами не было никаких разговоров. Ребята раздевались и садились в кружок, и постепенно начинали видеть картины... образы другого времени и другого мира...
Козлолюди, прыгающие по лужайке на ярком солнце.
Агучи, маленький человечек в два фута ростом, с сияющими голубыми глазами, сжимавший нам яйца в момент оргазма.
Скандинавский дух с заостренными ушами и длинными золотистыми волосами.
Медленно и в полном молчании гиацинтовый аромат молодых напряженных членов наполняет комнату... и другие ароматы тоже... тяжелый озоновый аромат агучи, запах козлиных шкур и немытой зимней плоти под северным сиянием...
Иногда нами овладевали животные духи, и тогда мы выли, мурлыкали, скулили и чувствовали, как у нас на головах шевелятся волосы, на лицах появляется отчужденность и сосредоточенность, и мы исходили столпом света в ярко-голубое небо над покрытом снегом селением.
Джонни Хоре (Конь) был зачат 6 августа 1816 года в то холодное лето, когда его отец повесился в амбаре. Миссис Хоре сняла его с петли. Девять месяцев спустя 7 мая 1817 года родился Джонни. Каждая вторая лошадь в этой книге принадлежит ему. Чувствуете лошадиный запах? От имени не уйдешь. Незнакомец был следами на снегу много лет назад... холодные тропинки в небе...

Холодное лето 1816 года...

«Джеймс Винчестер замерз во время большое снежной бури 17 июня того года...»
«Что произойдет, — рассуждало в том году „Североамериканское обозрение“, — если солнце устанет освещать эту мрачную планету?»
Джонни Конь был спокойным ребенком с отсутствующим выражением в зеленых глазах. Большую часть времени он проводил за рыбной ловлей на реках и на волноломе, а осенью и зимой охотился.
В свой шестнадцатый день рождения Джонни взял новую удочку, банку с червями и отправился на рыбалку... там и сям ему попадались островки еще не растаявшего снега... с озера дул холодный ветер. Он прошел вдоль железнодорожных путей к мосту, насадил наживку на крючок, забросил блесну в воду, после чего присел на корточки и стал отсутствующим взглядом смотреть на поверхность воды.
— Слишком холодно, чтобы ловить рыбу. Джонни обернулся и увидел у себя за спиной
Билли Нортона. Он сразу узнал в нем одного из летних отдыхающих, которые обычно приезжали в конце июня. Джонни часто прислуживал им летом.
— Рыбу ловят даже зимой из-подо льда.
— О, зимой совсем другое дело... но не в такой же холодный весенний день, да еще с ветром. Пойдем ко мне домой, выпьем чаю с пирогом.
Джонни вытащил леску из воды и снял наживку. Вымыл пальцы в воде и вытер их о выцветшую голубую бандану, после чего засунул крючок в пробковый держатель. Билли Нортон пошел с ним вдоль путей. Луг с одинокими деревьями спускался по склону холма от путей к домикам, расположенным под сенью сосен, берез и буков, здесь останавливались летние отдыхающие. Билли повел Джонни по дорожке, что вилась по лугу по направлению к мосту. Со скрипом отворилась задняя калитка.
На задней веранде ледник из желтого дуба. Задняя дверь ведет на кухню. Билли готовит чаи на керосиновой плите и дает Джонни кусочек пирога с карамелью. От Джонни еще пахнет карамелью, когда Билли целует его и ведет в свою комнату... голубые обои с изображением кораблей, модель корабля в бутылке, полка с морскими раковинами, чучело восемнадцатифунтовой озерной форели на стене.
С тех пор Джонни несколько раз пытался отыскать дорогу к тому домику, надеясь, что обнаружит там Билли, но так и не смог найти верную дорогу, и, к каким бы домам он ни подходил, все они ничуть не походили на домик Билли.
Тем летом я работал на карнавале. Когда я вернулся в сентябре, стояло очень теплое бабье лето, ранним утром из леса слышалось воркование голубей, и однажды перед завтраком я прогуливался вдоль железнодорожных путей и случайно отыскал тропинку, с которой увидел вдали тот самый домик.
Летние отдыхающие уже разъезжаются. Вряд ли я найду там Джона Хэмлина. Я перехожу по мосту через маленький ручей. Калитка скрипит на утреннем ветерке. Домик кажется пустым, дверь на заднюю веранду открыта. Я поднимаюсь по ступенькам и стучусь в открытую дверь.
— Есть кто-нибудь дома?
Я захожу на кухню. Плита все еще там, но стола, стульев и посуды уже нет. По высоким ступеням я поднимаюсь в небольшой холл, и вот она, та самая комната. Дверь закрыта, но не заперта. Я медленно поворачиваю ручку, толкаю дверь и вхожу. Комната пуста — ни кровати, ни стульев, только голубые обои с кораблями и деревянные крючки на тех самых местах, куда мы вешали свою одежду. На окне нет штор, а в стекле отверстие — след от духового ружья. Вокруг никого и ничего. Я стою у окна и гляжу вниз на мох и поздние незабудки. Золотистые волосы на утреннем ветру у окна, воркование голубей, лягушки, квакающие у ручья, церковные колокола, маленький открыточный городок растворяется в голубизне неба и озера...

Харбор-Бич 17, среда 18 марта 1970 г.

После того я несколько раз пытался снова отыскать домик, но всегда сбивался с тропинки и завершал свой путь у какой-нибудь другой задней веранды. Все дома были уже заколочены. Тем летом я отправился в Детройт работать на военном предприятии. Когда я вернулся в сентябре, стояло очень теплое бабье лето, ранним утром из леса слышалось воркование голубей, и однажды перед завтраком я прогуливался вдоль железнодорожных путей и случайно отыскал тропинку, с которой увидел вдали тот самый домик.
Летние отдыхающие уже разъезжаются. Вряд ли я найду там Джона Хэмлина. Я перехожу по мосту через маленький ручей. Калитка скрипит на утреннем ветерке. Домик кажется пустым, дверь на заднюю веранду открыта. Я поднимаюсь по ступенькам и стучусь в дверь, взявшись за ручку.
— Есть кто-нибудь дома?
Никакого ответа из объятого молчанием домика. Я почти физически ощущаю его пустоту. Я открываю дверь и захожу на кухню. Керосиновая плита все еще там, но стола, стульев и посуды уже нет. По высоким ступеням я поднимаюсь в небольшой холл, и вот она, та самая комната. Дверь закрыта, но не заперта. Я поворачиваю...


назад  вперед

Наверх

О проекте Реклама на сайте Вконтакте Livejournal Twitter RSS

Система Orphus:  1. Нашли ошибку в тексте  2. Выделите её мышкой  3. Нажмите Ctrl + Enter
Система Orphus

© 2008–2015 READFREE