READ FREE — лучшая электронная библиотека
Писатели
АБВГДЕЁЖЗИЙКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ

гарнитура:  Arial  Verdana  Times new roman  Georgia
размер шрифта:  
цвет фона:  

Главная
Жизнь после смерти

Глава 2 Дух в большом пальце ноги

На поиски души с микроскопом и скальпелем

Весьма вероятно, вы недооцениваете историческое значение морского ежа.[10] В 1875 году немецкий биолог Оскар Гертвиг (Oscar Hertwig) наблюдал в микроскоп за тем, как сперматозоид самца морского ежа добрался до яйцеклетки самки и слился с ней, образовав в результате единую клетку. Человеку нашей цивилизации понадобилось 6000 лет, чтобы понять, как зарождается жизнь, – и честь открытия принадлежит скромному Оскару и его иглокожим морским ежам.

Ученые давно подозревали, что воспроизводство человека должно быть как-то связано с яйцами. Каждый, у кого есть куры, склонен, вероятно, думать так же. Было известно и о вероятности существования некой связи между половым актом и семенем, но ученым недоставало ясного понимания специфики. Это объяснялось главным образом тем, что ее трудно было разглядеть. Яйца морского ежа как предмет изучения предоставляли два пре имущества. Во-первых, они прозрачны. А во-вторых, оплодотворение происходит вне тела самки – в самом океане или, в отдельных случаях, под микроскопом немецкого исследователя.

Иными словами, в течение 6000 лет возникало множество гипотез о том, откуда берутся и как появляются на свет человеческие существа. Одна из самых первых и основательных принадлежит Аристотелю. Ученый грек – который, как мне было небезынтересно узнать, всю жизнь шепелявил – решил, что человеческое семя питает дух будущего живого существа. Дух в те далекие времена представлялся чем-то вроде дымки или дуновения, порождавшего дыхание всего сущего. Поэтому Аристотель говорил о пневме, что в переводе с греческого означает «ветер». Философ верил, что она, несомая семенем, «оркеструет» создание человеческого существа со всем многообразием его будущих свойств. Попадая в матку, пневма начинает действовать, строя новую жизнь из подручных материалов. Или, если выразиться точнее и пренебрегая приличиями, из менструальной крови. Аристотель описал этот процесс как свертывание, используя относительно подходящую, но неточную аналогию с отвердением получаемого из молочной массы сыра. Чтобы новое существо «установилось», необходимо семь дней: за это время пневма должна проникнуть в «массу», внеся в нее первую из трех конечных духовных субстанций. Вегетативное начало, как следует из самого названия, – это своего рода первоначальный дух, открывающий возможность человеческого существования. На данном этапе зародыш – это то, что ест и растет: нечто более значимое, чем картошка, но еще не вполне человек.

На 40-й день, если следовать теории Аристотеля, проточеловек преобразуется – под воздействием того, что называется «сенситивным» первоначалом. Греческий мыслитель имел в виду «принадлежащее чувствам и ощущениям», поскольку, согласно его логике, именно к этому сроку у эмбриона начинают формироваться органы чувств. Затем проходит еще некоторое не вполне определенное количество времени, и пневма позволяет творческому «сенситивному духу» дорасти до рационального. Это уже уровень человеческого существования, при котором дух поднимает человека над животными страстями и мимолетными эмоциями. Этот же дух помогает не принимать всерьез тех, кто хихикает при слове семя.

После того как Аристотель облек свое понимание в слова, люди в течение еще 2000 лет продолжали во многом разделять его представления. Человеком, который понял ключевую роль яйцеклетки в зарождении жизни, был врач и естествоиспытатель XVII века Уильям Гарвей. Его имя обычно связывают с открытием замкнутой системы артерий и вен, по которым в нашем теле циркулирует кровь. История помнит и о том, что он действовал как подвижник, в научных целях анатомировавший трупы – включая и тело своей сестры. Однако женщины должны быть особо обязаны ему тем, что, ведя пионерские исследования в области воспроизводства человеческого рода, ученый все же оставил прекрасную половину в покое и обратил свой интерес на стада оленей, бродивших по землям его главного работодателя – короля Чарльза I. Как и подобает последователю школы Аристотеля, Гарвей, иссекая матки олених, ожидал увидеть соответствующий коагулированный шарик. Однако с большим удивлением обнаруживал вместо него маленьких тоненьких оленят: зародыши и матки были как бы упакованы в мешочек, и Гарвей ошибочно полагал, что имеет дело с яйцами. Однако он точно уловил: яйцо содержит то, что «порождает все живое». Хотя дело касалось воспроизводства человеческого рода, семя, однако, низводилось до роли «контагиозного элемента» – примерно как вирусы, вызывающие грипп.

Но как жизненная сила или дух проникают в яйцо? В этом вопросе наука отвергала Гарвея, и он вновь ощутил в себе тягу к религии: «…небеса посылают, или солнце, или Всемогущий Творец».

Подобно многим биологам своего времени, Гарвей страдал от нехватки оборудования. Лупа в его распоряжении была. Но что ему действительно было нужно, так это микроскоп. Поэтому нет ничего удивительного в том, что следующий этап связан с именем Антони ван Левенгука – любителя микроскопов. Голландец не был изобретателем этого прибора или образованным ученым. Он служил бухгалтером у галантерейщика, а позднее занял пост управляющего службой судебных приставов в своем родном городе Делфте. Эта должность оставляла ему массу времени для любимых занятий, но он увлеченно предавался только одному – шлифовал линзы и делал микроскопы. И они у него получались высшего по тем временам качества, поэтому вскоре стали пользоваться спросом у членов расположенного в Лондоне Королевского научного общества, являвшегося тогда чем-то вроде сегодняшнего Национального научного фонда США. Со временем это общество начало печатать и сообщения Левенгука о его исследованиях – голландец вступил на исторический (хотя и лишенный оплаты за труды) путь человека, который по праву может считаться отцом микробиологии.

В 1675 году Левенгук открыл целый мир созданий, до того совершенно не известных, – микроорганизмов, простейших и бактерий. Помогла ему в этом деле капля воды, взятая из дождевой бочки во дворе его дома. Тех, кого он там увидел, Антони назвал «микроскопическими животными». Трудно точно передать, какое удивление вызвало его открытие и какими необыкновенными казались результаты его исследований в то время. Представьте, например, что современные ученые открыли жизнь на Марсе. Левенгук и сам испытывал благоговейный трепет: «Для меня это стало самым чудесным из всего, что открылось мне при изучении чудес природы. И я должен сказать: мои глаза не наблюдали более приятной картины, чем тысячи живых созданий в единой капле воды».

Левенгук храбро направил инструмент на самого себя. «Мои зубы, – писал он, – не так уж чисты. И я хочу знать, что за вещество прилипло и осталось между некоторыми из них… белая субстанция, жирная на ощупь, как жидкое тесто». Он смешал немного «теста» со свежей дождевой водой и положил мазок под микроскоп. Нашлись ли там «микроскопические животные»? Смело бейтесь об заклад, что да. «Во всех Нидерландах, – заключил исследователь, – не отыщется столько людей, сколько живых существ – у меня во рту». Слова Левенгука о бактериях в зубном налете могут служить примером его любви к биологии: «Они милые и живые».

Продолжая изучать фауну рта и одновременно испытывая на прочность супружеское терпение, Левенгук сунулся во рты своих жены Корнелии и дочери Марии. «Я взял на пробу немного вещества, собранного с помощью иглы у них между зубами, и исследовал его». Затем исследователь взялся за мужчину, который «никогда в жизни не полоскал рот», и обследовал его. Как оказалось, в слюне этого человека присутствовало обычное число «микроскопических животных», или анимакул, тогда как в веществе, собранном между его зубами, их было «небывало много». День шел за днем, и постепенно – благодаря линзам Левенгука – возникала современная наука о гигиене рта. Ученый отметил связь между «вонью изо рта» и «анимакулами, живущими в зубном налете». За три столетия до открытия «Листерина» (жидкости для ополаскивания рта. – Прим. переводчика) Левенгук сделал вывод о том, что винный уксус способен убивать «микроскопических животных» при контакте со слюной, однако «не проникает сквозь весь слой вещества, которое плотно заполняет собой промежутки между передними зубами и резцами, но убивает анимакул только на выступающих частях белого цвета».

Проявляя полную вежливость по отношению к путешествию Левенгука в ротовую полость, члены Королевского научного общества, однако, призывали его не оставлять без внимания и другие влажные выделения, связанные с жизнедеятельностью человека. В особенности его побуждали к изучению семенной жидкости. Кто знает, а вдруг там откроется субстанция человеческого духа? Сначала исследователь отказывался. «Он хотел проверить верность написанного о семени и половом акте», – замечает Е. Г. Рустов (E. G. Ruestov) в статье, опубликованной в журнале «Journal of the History of Biology». Через несколько лет студент-медик презентовал Левенгуку пузырек с семенной жидкостью мужчины, больного гонореей. (Вот спасибо!) Он также сообщил, что наблюдал в ней маленьких живых существ с хвостом, которые, как он полагает, имеют какое-то отношение к гонорее. Левенгук предположил нечто иное и решил исследовать собственное семя. В письме 1677 года он описывает свои изыскания в этой области, в котором, в частности, отмечает, что лабораторный материал «остался после коитуса, совершенного в брачном союзе» и не является продуктом «собственных греховных и постыдных действий».

В этом же письме ученый дал первое научное описание спермы: анимакулы столь маленькие по размеру, что «миллион их не достигнет величины крупной песчинки…» Он описывает очевидные трудности при плавании в семенной жидкости, отмечая, что «крохотные животные должны взмахнуть хвостом 8 – 10 раз, прежде чем смогут продвинуться на ширину человеческого волоса». Левенгук сделал восемь рисунков «маленьких животных в семени»: некоторые существа имеют вытянутый хвост и похожи на булавку с головкой, хвосты других напоминают синусоиду, и ощущается, как им сложно плыть в плотной жидкости против течения.

Затем исследователь ступил на путь, который должен был привести его к самой грубой ошибке в карьере. Он предположил, что может увидеть сеть сосудов в тех телах, из которых состояла сперма, и вообразил, что из последней развиваются все органы, которыми обладает человек. Это направление мысли получило название преформационизм[11] и завоевало немало сторонников. До сего дня издатели трудов по эмбриологии наполняют учебные издания неотразимыми иллюстрациями, связанными с историей этой области науки. На старинных гравюрах на дереве и металле можно увидеть изображение спермы, в «пузырьках» которой можно разглядеть крошечных человечков: головы опущены, колени подтянуты к груди, а сами они как будто скручены судорогой или погружены в глубокий сон. Возможно, одна из подобных гравюр повлияла и на Левенгука. Известно, что однажды он получил от французского аристократа Франсуа де Плантада письмо, в которое были вложены две гравюры с изображением миниатюрных человечков в сперме. В данном случае, правда, они находились вне оболочек и стояли, застенчиво прикрывая свои интимные места скрещенными руками. На головах у них было что-то похожее на шляпы или круглые захваты, делавшее этих маленьких существ похожими на очаровательные брелоки.

Как-то Левенгук пробовал «снять шелуху» со спермы. Хотя в целом он не стремился обнаружить «сформированных заранее» людей, но постепенно начал верить, что они могут там быть. Ученый пришел к мысли, что в каждой частице спермы может оказаться скрыт тот дух, который способен развиться в человеческое существо. Женщине в процессе репродукции отводилась роль принятия и питания совершенно сформированного будущего человека. (Левенгук был не первым, кто придерживался подобного направления мыслей. Гиппократ тоже полагал – вероятно, под влиянием съеденных завтраков, – что яйцо может служить человеческому развитию исключительно в виде пищи. Он рассуждал так: как только яйцо будет съедено, оно может привести к зарождению будущего ребенка – похоже на то, как мы приобретаем что-то в бакалейно-гастрономической лавке.)

Левенгук был одним из тех, кого называли спермистами. Ярлык указывает на существование овистов и спермистов,[12] у которых было обыкновение вести за обедом ученые споры друг с другом. Я узнала о спорах между ними из очаровательной книги «The Ovary of Eve»,[13] написанной Кларой Пинто-Коррейей (Clara Pinto-Correia). Автор – уважаемый биолог и человек, добившийся литературного успеха своего труда. Не знаю, из чего сделана она, но материал был, очевидно, лучше того, из которого слепили меня.

Овисты указывали на тот факт, что сферическая форма яйца свидетельствует о его высоком предназначении. Форму сферы имеют, например, планеты и звезды – это Господь придал им совершенный вид. (А сперма похожа на червяков.) Левенгук смотрел на все иначе. Он видел в яйце не две совмещенные полусферы, а нечто шарообразное – глобулу.[14] «Разве мы не знаем, что все экскременты, производимые как человеческими существами, так и животными, состоят из глобул?» – вопрошал он. И пояснял: «И мы знаем, что жир, гной и отчасти конская моча также состоят из глобул». И это говорил тот, кто не желал писать о семени.

Главным недостатком «овумного» подхода к пониманию того, что именно следует обозначить вместилищем человеческого начала, была слишком тесная связь с женщиной, которую в те дни считали – в самом общем смысле – существом второго сорта. «Если принять овизм верным объяснением воспроизводства человеческого рода, то Бог послал нам двусмысленную весть, – пишет Пинто-Коррейя. – Он замкнул нас в пространстве совершенства. А затем поместил совершенство внутрь несовершенства».

Другим аргументом в пользу главенствующего значения спермы служила ее подвижность. Казалось, ее частицы несли в себе живительный дух. Однако если они принадлежат к животному царству, то не означает ли это, что они должны есть, испражняться и копулировать? В книге Пинто-Коррейя приводится детальная иллюстрация, обязанная своим происхождением излишне разыгравшемуся воображению одного французского эмбриолога, который стремился показать крошечную пищеварительную систему, якобы имеющуюся в частичке человеческого семени. Возникает вопрос: если сперма порождает людей, то кто или что порождает ее саму? Стоит ли удивляться тому, что в поисках ответа создавались противоборствующие теории, пытавшиеся объяснить, для чего она нужна. Некоторые ученые полагали, что семя не имеет никакого отношения к размножению, и видели в нем симптом болезни яичек. Другие полагали, что сперма, вызывая в тестикулах ощущение дискомфорта или нечто похожее на зуд, заставляет мужчину не уклоняться от своих обязанностей и заниматься сексом. Хотя мне воображение рисует другую картину – что-то вроде общей сумятицы в стиле Вуди Аллена с подбадривающими криками и малюсенькими мегафонами.

Споры тянулись до того времени, пока не появился Оскар Гертвиг и не внес в дело полную ясность. С утверждением новых представлений особую актуальность приобрел вопрос о том, когда именно дух проникает в зарождающуюся жизнь, наполняя собой это клеточное смешение мужского и женского начал? Мистическое слияние яйцеклетки и сперматозоида – вполне логично – быстро вытеснило теорию Аристотеля об эволюционирующем духе. Современные споры о том, насколько моральны аборты, и исследования репродуктивного механизма на клеточном уровне вновь стимулировали интерес к вопросу о времени проникновения в человека духовного начала. Лучшее из того, что я читала на этот счет, – книга «Когда я начну?» («When do I Begin»), написанная Норманом Фордом (Norman Ford) и изданная в Кембридже. Автор, философ-моралист и монах-католик из Салезианского колледжа (Баттерси, Англия), находит простой и элегантный аргумент, призванный прояснить данный вопрос. По его мнению, зарождение личности (если вместо одухотворения применить более светский термин) не может начаться до того момента, пока не станет невозможным раздвоение самости – то есть не ранее 14 дней после зачатия. В течение этого времени у зиготы (у оплодотворенной яйцеклетки, диплоидной клетки, образовавшейся в результате слияния мужской и женской половых клеток. – Прим. переводчика) при дальнейшем делении сохраняется возможность дать начало жизни близнецов. Действительно, если дух нисходит при зачатии, то что происходит далее? Если затем возможно появление близнецов, то разделится ли сошедший к человеку дух на две половинки? Нет, аргументирует свою позицию Форд. В течение первых 14 дней после оплодотворения – пока зигота потенциально способна дать начало жизни двух отдельных и самостоятельных существ – мы не можем, по зрелому размышлению, видеть в оплодотворенной яйцеклетке будущую личность. «Я утверждаю, что в этой группе клеток следует видеть биологический материал, а не целостный живой организм человека», – пишет он.

Однако не вполне ясно, что будет происходить с личностью по окончании 14-го дня. Этот или следующий дни знаменуют появление изначальной структуры, зачатков нервной системы – и некоторые из тех, кого интересует духовность человека, ссылаются на этот факт. Однако ни один из них – по крайней мере на научной основе – не может уверенно сказать, когда именно душа, дух или будущее «Я» человека проникает в него. Или встраивается. Или делает что-нибудь другое, но, в любом случае, оказывается внутри, а не снаружи. Остается неизвестным и то, из чего состоит это зерно духовной субстанции или где оно находит себе место в человеке. Или еще проще – существует ли оно вообще. Последний вопрос возвращает нас на путь наших основных исканий.

Появление Декарта в мясных лавках Амстердама было делом обычным: он покупал только что привезенные с бойни тела животных. Когда к нему приходили и просили показать библиотеку, Декарт приводил посетителей в комнату, где находились его «учебные пособия» по анатомическим иссечениям тел. «Вот мои книги», – говорил он.

Приведенный фрагмент взят из книги Карла Циммера (Carl Zimmer) «Дух творит тело» («Soul Made Flesh»),[15] посвященной одному из малоизвестных проектов Рене Декарта – попытке понять, каким образом устроена «человеческая машина». Что делал Декарт с анатомируемыми телами? Искал в них дух. Он полагал, что последний коренится, вероятно, в мозге, – и «наглядные пособия» в личной библиотеке исследователя выглядели как коровьи головы. В абзаце, предшествующем процитированному, Циммер пишет, что в тот период жизни ученый много времени проводил в уединении, которое, «скрываясь в пещере», сам же себе и устраивал. Туши, которые он препарировал, должно быть, ему немало помогали.

Декарт был одним из тех немногих философов-ученых, которые рано принялись за поиски физического существования духа и, в частности, вскрывали туши животных в попытках найти то место, где в телесном пребывает духовное. В конце концов он обнаружил то, что впоследствии стали называть шишковидной железой (эпифизом), и решил, что дух прячется в ней. Для тех, кто знает, что функция этой железы – регулировать выработку мелатонина, выбор Декарта кажется странным. Однако его самого смутило расположение железы в центре головы, а также то обстоятельство, что, в отличие от многих других структурных частей мозга, она не образует пары. Разумеется, философ не думал, что маленькая уродливая железка является воплощением духа. Скорее она рассматривалась им как своего рода «хаб» (hub) – центр, в котором сходятся каналы сенсорной информации и пересекаются потоки духовных течений (сродни Аристотелевой пневме), определяющие в совокупности жизнь человеческого «Я».

Декарт мечтал создать тщательно продуманную модель нервной системы – со струнами-трубками, клапанами и маленькими воздушными мехами. Он описывал духовные течения, идущие по нервным путям, предвидя, что последние имеют трубчатую форму. Он полагал также, что по трубочкам-нервам дух поступает в мускулы и заставляет те сокращаться, надувая одни или другие их части. В книге «Вместилище духа: теории церебральной локализации в средние века и позднее» невролог О. Д. Грюссер (O. J. Grusser, «Seat of the Soul: Cerebral Localization Theories in Mediaeval Times and Later») указывает, что прообразом для своей модели Декарт выбрал оргáн, являвшийся в то время очень популярным музыкальным инструментом. Пятнадцатью веками ранее, добавляет Грюссер, греческий врач Гален разработал свою теорию потоков, оживляющих человеческое тело, – он взял за основу систему циркуляции, применяемую в римских банях. Альберт Великий (немецкий философ и теолог XIII века. – Прим. переводчика) черпал вдохновение в изучении оборудования, используемого для дистилляции алкоголя. Так все и шло, пока в XX веке не появились магнитофоны и компьютеры, служащие сегодня рабочими моделями для исследования механизмов сознания.

Пару лет назад я контактировала с Бетти Пинкус (Betty Pincus), профессионалом в области компьютерных технологий, которая занимается этим делом около 40 лет. «Меня всегда интересовало, – писала она, – каким образом некоторые из моих коллег используют специализированную техническую терминологию для описания работы своего сознания. В 1960-х они говорили о «проигрывании [магнитофонной] пленки» или о том, что «стек переполняется». С развитием технологии речь пошла об «использовании дискового пространства» или «мультизадачности». Меня всегда занимал вопрос: изобретатели «умных машин» создавали их по образу и подобию своего разума, или же работа компьютеров обусловливала особенности их мышления после того, как устройства уже были созданы?»

Хочу привести еще лишь два свидетельства, характеризующих поиски духа, которые ученые ведут, копаясь в трупах.[16] Одно я нашла в Мидраше, древнем собрании комментариев, сделанных раввинами к Торе. Здесь упоминается одна неразрушимая кость, называемая луз (luz). По форме она напоминает турецкий горох (или миндаль – в зависимости от того, к какому рабби вы обращаетесь) и располагается на верхнем конце спинного хребта (или на нижнем – в зависимости от того, к какому рабби вы обращаетесь). Именно из этой косточки, утверждает Мидраш, и возрождается человек после физической смерти. Она – вместилище духа.

В Мидраше есть взятое из Торы описание тех опытов, которые проводились для доказательства уникальной неразрушимости косточки луз. За дело взялся рабби Джошуа бен Хананиа, а его идейным противником выступал римский император Адриан. «Докажи мне это», – якобы потребовал последний. Первый так и сделал. «Ему принесли одну кость луз…» (Как будто он обернулся в чью-то сторону и велел: Смитак, достань луз!) «Он бросил луз в огонь, но луз не сгорел; и он бросил луз в дробилку, но луз не перемололо в пыль. Он положил луз на наковальню и ударил по нему молотом; наковальня раскололась, молот сломался, но с лузом ничего не случилось».

Нет особой нужды уверять вас в том, что на протяжении столетий разговоров о лузе было немало. Поэтому, когда в средние века анатомия получила дополнительный импульс к развитию, те, кто ею занимались, считали, что нашли эту кость. На роль луз номинировались: копчик, крестец, 12-й позвонок, так называемые мягкие кости черепа (в современной медицине служат показателем некоторых болезней. – Прим. переводчика) и сесамовидная кость большого пальца. Конечно, любую из этих костей нетрудно разрушить, и анатомы в конце концов решили: лучше оставить их философам в качестве повода для размышлений. Знаменитый анатом эпохи Возрождения Андреас Везалий, перепортив однажды днем множество сесамовидных костей, сделал правильный вывод широкого значения: «Мы должны раз и навсегда, – писал он в труде «О строении человеческого тела», – отринуть все утверждения о чудотворных возможностях или мистической силе, приписываемых косточке большого пальца правой ноги».

Подойти к пониманию современных дискуссий, которые ведут раввины, толкуя о лузе, сложнее. Один парижский моэль (mohel)[17] прислал на сайт Ask the Rabbi («Спроси рабби». – Прим. переводчика) электронное письмо с просьбой помочь ему найти информацию о лузе. В своем ответе рабби подтвердил предполагаемую нераз-рушаемость этой косточки и добавил, что, по некоторым описаниям, «внутри нее имеется сеть переплетающихся и похожих на паутину кровеносных сосудов». Для получения дополнительной информации рабби адресовал моэля к проживающему в Париже доктору Эли Темстету.

По электронной почте я отправила этому моэлю письмо с просьбой рассказать мне, что же ему удалось выяснить. «Доктор Эли Тестет из Парижа ушел в лучший мир, – было написано в ответном сообщении. – Теперь он, несомненно, точно знает, что представляет собой и где находится луз». Тогда я направила электронный запрос на сайт Ask the Rabbi: известен ли им некий документ, в котором говорится, будто в лузе имеются похожие на паутину кровеносные сосуды? Однако функцию «Ответить отправителю» никто на сайте так и не использовал. Я взялась за книгу по талмудической медицине, но не нашла ни единого упоминания о подобных сосудах, пронизывающих кость, которая должна служить вместилищем человеческого духа.[18]

Первым, кто принялся искать дух человека в трупе, был врач по имени Герофилус, живший в Александрии в III веке до нашей эры. Считается, что именно он первым в истории иссек человеческий труп с научными целями. И, кстати, немало обнаружил. Например, открыл четыре камеры, или вентрикулы (желудочки) головного мозга. Он полагал, что человеческая душа «квартирует» в четвертой из них. Зачем понадобилось Герофилусу искать дух в теле мертвого человека, если египтяне верили в загробное существование отлетающей души? Не могу точно ответить на этот вопрос. Знаю только, что он, как поговаривали, анатомировал и живых людей тоже. Двое коллег обвинили его в проведении жестоких экспериментов на преступниках. Вероятно, его плохие манеры объяснялись тягой к потустороннему.

Если ваша цель, образно говоря, – «насадить на иголку» душу, то куда больше смысла в том, чтобы экспериментировать с живыми, а не с мертвыми. Простейшим планом действий в этом смысле было бы собирать или исключать данные о соответствующих структурах, полагая, что свет истины рано или поздно забрезжит. Именно так в действительности дело и пошло. Подобно Декарту, многие ученые нацеливались на то, чтобы выяснить, как работает мозг. (С давних времен наблюдения врачей указывали: изменения в личности человека могут быть связаны с повреждениями головы, и, следовательно, существует связь между мозгом и внутренним «Я».) Гален был одним из первых нейровивисекторов: экспериментируя, он перерезáл (со всеми вытекающими отсюда последствиями) нервы у соседских свиней. Основываясь на подобных опытах, он полагал, что душа человека пребывает в веществе его мозга, а не в желудочках, как думал Герофилус.

Позднее Леонардо да Винчи сузил охват предметной области. В 1996 году Роландо Дель Маэстро (Rolando Del Maestro), профессор нейрохирургии из университета Макгилла, курировал выставку «Леонардо да Винчи: поиски души». В одном из материалов, подготовленных для нее, он описал рукопись 1487 года с заметками, сделанными Леонардо да Винчи и связанными с войнами между римлянами и карфагенянами. Во фрагменте, рядом с которым сделаны пометки Леонардо, приведен простейший способ убить слона – вогнать острый стержень в ту точку, которая находится у животного между ушами на самом верху позвоночного столба. Да Винчи проделывал то же самое с лягушками. «Лягушка всегда погибает, если повреждена ткань спинного мозга, – так, по словам профессора, писал в своих заметках Леонардо. – Однако лягушка может некоторое время жить без головы, без сердца или любого внутреннего органа, а также без кишечника или кожи – если не проводить с ней подобную операцию». (Думаю все же, что лягушка – лишенная шкурки, обезглавленная, выпотрошенная и с вынутым сердцем – могла жить, как имелось в виду в заметках да Винчи, очень недолго.)

Среди искателей души нашелся только один ученый, решившийся проделать столь бесцеремонную операцию с живым человеком. Его имя – Жиго де ла Пейрони. Он основал Французскую Королевскую академию хирургии и был хирургом самого короля. Пребывая в этом качестве, он мог делать все, что хотел. В 1741 году де ла Пейрони опубликовал труд под названием «Наблюдения, благодаря коим некто пробовал исследовать часть мозга, в которой действует душа». Объектом наблюдения служил 16-летний парень, которому камнем проломили череп. Через три дня постоянного ухудшения состояния юноша потерял сознание. Де ла Пейрони «вскрыл голову» и обнаружил развитие гнойного процесса в глубине мозга – примерно в том месте, где располагается мозолистое тело («мостик» между полушариями мозга. – Прим. переводчика). Хирург дренировал рану, не забыв измерить объем отделяемого вещества, который оказался равен «приблизительно куриному яйцу». Как только гной, давивший на мозолистое тело мозга, был убран, больной, как пишет де ла Пейрони, вышел из комы. Хирург также отметил, что, когда каверна вновь наполнилась тяжелой гнойной массой, юноша снова потерял сознание. Врач повторно удалил гной, и больной вновь очнулся. Мозолистое тело мозга, решил ученый, вероятно, и является вместилищем души. Чтобы увериться в своем предположении, он решил провести небольшой эксперимент: наполнил спринцовку солевым раствором и ввел жидкость непосредственно в раненую область, предварительно очищенную от гноя. Как и предполагалось, парень опять потерял сознание. Но едва де ла Пейрони втянул жидкость обратно, юноша снова пришел в чувство.

Исследователь нашел и другие подтверждения своего вывода – во время лечения трех пациентов, которые вследствие ранения головы впадали в кому, а затем умирали. Аутопсия показывала, что у каждого из них имелись абсцессы в области мозолистого тела мозга. Среди этих троих один был солдатом, которого ударила копытом лошадь, и, как отмечается в записях врача, карман с гнойным содержимым снова «по размеру и форме напоминал куриное яйцо».

Аутопсия позволила де ла Пейрони исключить не совпадающее с его выводами утверждение Декарта о том, что душа чувствует себя как дома в шишковидной железе. Ученый подвергал вскрытию после смерти и тех пациентов, у которых, как выяснялось, шишковидная железа отсутствовала или была повреждена. Я нахожу, что писания и поступки француза несколько высокомерны. Ему бы стоило знать, какими его соотечественники предстанут перед американцами позднее. Впрочем, свечку Ле Петоману он не держал. Я имею виду артиста из кабаре «Мулен Руж», «fartiste» («флатулист» или «метеорист»: комедиант, профессионально управляющий испусканием газов, фартингом, перед публикой. – Прим. переводчика). Перед последним, впрочем, зажженную свечку никто бы не удержал.[19]

Де ла Пейрони был последним из славной плеяды тех, кто не уставал искать душу с помощью анатомии. Большинство анатомов, глубоко интересовавшихся деятельностью нервной системы, должны были признать: человеческое «Я» слишком сложно и многообразно, чтобы найти пристанище в одном месте или действовать из одного органа. Советский Союз – нечто, казалось бы, единое и широкое – после Горбачева разделился на дюжину меньших по размеру республик. Подобную аналогию можно провести и по отношению к пониманию природы души. В прошлое уходили неприятные и часто противоречивые штудии, основанные на изучении строения животных, – и с ними теряли прежнее значение такие методы, как тыканье в живой мозг, хирургические операции с удалением и искромсанная плоть. Не оправдывали себя и вскрытия как метод соотнесения повреждений мозга или отклонений в его строении с доминирующими характеристиками личности. Ученые мужи принялись составлять карту-схему функций мозга и его «недвижимого имущества» – этот проект продолжается и в наши дни.

Среди всех «картографов мозга» не было никого, кто работал бы тщательнее, чем венский врач Франц Йозеф Галль (Franz Josef Gall). Он утверждал, что точно установил местоположение и границы 27 определенных «органов» человеческого мозга, каждый из которых связан со специфической чертой характера или некоей функцией. Одаренный во всех отношениях врач и анатом, Галль точно определил речевой центр мозга и центр, связанный с запоминанием слов. Другие из названных им «органов» вызывали некоторые вопросы. Например, «Орган поэтического таланта». Или «Орган метафизики». Или особенно любимый мною «Орган инстинктивной тяги к собственности и накоплению пищевых запасов». Эта теория вызвала жгучую ненависть церкви, которая заклеймила ученого как еретика, якобы учащего тому, что в человеке живет множество душ, – ложное обвинение, отвергаемое Галлем.

Австриец отчасти сбился с пути, используя необычную методологию. Быстрое физическое разложение тканей мозга во время исследований мешало изучать его в течение продолжительного периода времени, поэтому все внимание он сосредоточил на черепах – как мертвых людей, так и живых. Если «орган» мозга, рассуждал Галль, особенно хорошо развит, то он должен давить изнутри на кости черепа и образовывать выпуклость, которую можно увидеть или ощутить под волосами. (Френология – популяризированное для широких масс изложение его теории – нашла живой отклик во многих головах и раздражала ученого не один десяток лет). Галль собрал коллекцию из 221 черепа. Она всегда путешествовала с ним, служа наглядным материалом во время лекций, зля носильщиков и приводя в смятение пронырливых мальчишек – коридорных и посыльных. Исследователю принадлежали и 102 гипсовых слепка с человеческих голов – причем многие маски он сделал сам. То были слепки с голов тех, кого он встречал во время своих поездок: характеры этих людей находили выражение, по мнению Галля, в одной-двух доминирующих чертах и соответствующих выпуклостях – что и должно было свидетельствовать в поддержку его теории. Череп № 5491, например, принадлежал мистеру Вейлманну, директору компании, выпускавшей компактные водородные газогенераторные установки.[20] Данный образец отличался наличием очень заметной выпуклости, связанной с «органом понимания механики, строительства и архитектуры».

Галль очень преданно относился к своей коллекции. Чтобы отыскать подобающий образец для «органа предрасположенности к убийству и проявлению плотоядных наклонностей», он провел поиск в тюрьмах, ища убийц с грядкообразными выступами над ушами. Еще одним местом плодотворных находок стали для него приюты для лунатиков: благодаря посещению этих учреждений его коллекция гипсовых слепков ощутимо пополнилась – ее каталог включает множество подписей вроде: «№ 5494. Слепок в гипсе с черепа полного идиота».[21]

В поисках образцов, связанных с «Органом поэтического таланта», Галль, любовно отбирая нужный ему материал, обратился к мраморным бюстам великих поэтов. Как свидетельство существования «органа веры в существование Божье» он использовал серию картин Рафаэля. На этих полотнах Христос изображается с шишкой на самой макушке – будто Сатана ухитрился ударить его в это место трезубцем. Не был ли ученый слегка помешан на своей идее? Возможно. Вот пример найденного им свидетельства наличия «органа инстинкта к размножению». Галль знал одного молодого часовщика, который, «эякулируя во время занятий онанизмом», терял сознание от начинавшихся у него конвульсивных и продолжительных подергиваний головы и сильной боли в задней части шеи. «Я думаю, – писал исследователь, – что должна быть связь между функцией плотской любви и церебральными частями в затылочной области». В данном случае, конечно, связь между конвульсивными подергиваниями головы и болью в затылочной области шеи.

Желая найти новые свидетельства в пользу существования «органа инстинкта к размножению», Галль приводит слова молодой вдовы, признавшей, что с детских лет ощущала «сильное влечение, которому невозможно было противостоять» и в подобные моменты задняя сторона ее шеи горела. Ученый описал, как однажды положил руку на заднюю часть ее шеи в момент, когда та горела описанным выше чувственным образом. По его словам, «ясно различалась округлая выпуклость» – и, боюсь, одна из нескольких других, которые могли возникнуть в этой комнате в то же время.

Предмет, которому в коллекции Галля присвоен номер 19 216, – череп Франца Йозефа Галля. Его ученик Н. Д. Оттин (N. J. Ottin) отметил, что «затылок отчетливо указывает на выраженную тягу к сексу».

С того времени, когда работал Галль, дух из таких материальных областей знания, как анатомия и неврология, стал постепенно уходить, наполняя собой более воздушные области – религию, философию, парапсихологию. Казалось, ученые мужи от медицины покончили с исканиями души в плотской оболочке. Правда, с одним на редкость странным исключением.


назад  вперед

Наверх

О проекте Реклама на сайте Вконтакте Livejournal Twitter RSS

Система Orphus:  1. Нашли ошибку в тексте  2. Выделите её мышкой  3. Нажмите Ctrl + Enter
Система Orphus

© 2008–2015 READFREE