READ FREE — лучшая электронная библиотека
Писатели
АБВГДЕЁЖЗИЙКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ

гарнитура:  Arial  Verdana  Times new roman  Georgia
размер шрифта:  
цвет фона:  

Главная
Раскрашенная птица

Глава 19

Перед первым уроком учитель сказал, что меня вызывает заведующая. Сперва я подумал, что пришла весточка от Гаврилы, но по пути в кабинет засомневался.
Кроме заведующей в кабинете был сотрудник общественной комиссии — тот, который решил, что до войны знал моих родителей. Они приветливо поздоровались со мной и пригласили присесть. Я заметил, что они очень нервничали, хотя и пытались скрыть свое волнение. Беспокойно оглядываясь, я услышал в соседней комнате чьи-то голоса.

Сотрудник комиссии ушел туда и с кем-то заговорил. Потом он широко распахнул дверь. В комнате стояли мужчина и женщина.
Мне показалось, что я знаком с ними и почувствовал, как под звездой на гимнастерке колотится мое сердце. Сдерживая чувства, я медленно рассматривал их лица. Они были поразительно похожи на меня; эти двое вполне могли быть моими родителями. Я ухватился за стул, мои мысли, как пули метались в голове. Мои родители… Я не знал, как себя повести — признаться, что узнал их или промолчать?
Они подошли поближе. Женщина склонилась ко мне. Неожиданно ее лицо сморщилось, брызнули слезы. Мужчина поддерживал женщину за руку нервно поправляя очки на вспотевшей переносице. Он тоже содрогался от рыданий, но быстро овладел собой и обратился ко мне. Он говорил на русском языке так же правильно и бегло, как и Гаврила. Он попросил меня расстегнуть гимнастерку — там, на груди, с левой стороны, должно было быть родимое пятно.
Я знал, что у меня есть это пятно и засомневался, раздумывая, стоит ли показывать его. Если они увидят родимое пятно — все пропало, они окончательно убедятся, что я их сын. Я колебался несколько минут, но, пожалев плачущую женщину, медленно расстегнул гимнастерку.
У меня не было иного выхода. Родители, как часто объяснял мне Гаврила, по закону отвечали за своих детей. Я еще не был взрослым — мне исполнилось лишь двенадцать лет. Они были обязаны забрать меня отсюда даже против моего желания.
Я снова взглянул на них. Женщина улыбалась мне, слезы размыли пудру на ее лице. Мужчина лихорадочно потирал руки. Не было похоже, что эти люди будут бить меня. Наоборот, они казались хрупкими и болезненными.
Я расстегнул гимнастерку и открыл ее пошире, чтобы родимое пятно было лучше видно. Плача, они обнимали и целовали меня. Я снова растерялся. Я знал, что в любой момент могу сбежать от них, запрыгнуть в любой из переполненных поездов и уехать так далеко, что никто не сможет найти меня. Но я хотел встретиться с Гаврилой, поэтому умнее было остаться с ними. Я знал, что встреча с родителями означала конец моим мечтам изобрести огнепроводный шнур для изменения цвета кожи людей, конец мечтам о труде на родине Гаврилы и Митьки, в стране, где уже сегодня наступил завтрашний день.
Мой мир становился тесным, как чердак деревенского сарая. В жизни всегда таится опасность угодить в ловушки врагов или в объятия друзей.
Мне не просто было освоиться с тем, что меня ласкают и любят, что нужно подчиняться не потому, что кто-то сильнее меня и может наказать за непослушание, а потому, что это мои родители и никто не мог лишить их родительских прав.
Конечно, когда ребенок еще совсем мал, ему действительно нужны родители. Но для меня теперь уже не должно быть никаких ограничений. Мальчик моего возраста должен сам выбирать себе учителей и наставников. И все же я не смог решиться убежать. Я смотрел на мокрое от слез лицо женщины, которая была моей матерью, на дрожащего мужчину, который был моим отцом. Они не решались погладить меня по волосам, похлопать по плечу, а я смотрел на них и что-то внутри меня обуздывало желание сбежать. Неожиданно я почувствовал себя так, как раскрашенные Лехом птицы, которых влекли к сородичам какие-то неведомые силы.
Пока отец вышел оформить документы, моя мать осталась со мной. Она говорила, что с ними мне будет хорошо, что дома я смогу делать все, что мне захочется. Они пошьют мне новую форму, такую же, как я ношу сейчас.
Слушая ее, я вспомнил, как однажды Макар поймал зайца. Это было большое красивое животное. В нем чувствовалось стремление к свободе, желание сильно прыгать, игриво кувыркаться, легко убегать от врагов. В клетке он долго не мог успокоиться, барабанил лапами и бросался на стенки. Через несколько дней Макару надоел его неугомонный нрав и он накрыл его плотным брезентом. Заяц дергался и вырывался из-под брезента, но в конце концов присмирел. Постепенно он успокоился и начал принимать пищу из рук. Однажды Макар был пьян и оставил дверцу его клетки открытой. Заяц выпрыгнул из нее и начал осматриваться. Я думал, что он одним прыжком скроется в высокой траве и исчезнет навсегда. Но заяц насторожил уши и, казалось, смаковал свободу. С отдаленных полей и лесов доносились только ему слышные и понятные звуки, запахи и ароматы, которыми мог насладиться только он. Все это было теперь перед ним — о клетке можно было уже забыть.
Неожиданно заяц как-то весь изменился. Насторожившиеся было уши поникли, он осунулся, стал меньше. Пошевелив ушами, он подпрыгнул на месте. Я громко свистнул, надеясь привести его в чувство, заставить поверить, что он свободен. Заяц повернулся и, на моих глазах, неожиданно постарев и съежившись, поковылял в клетку. Еще раз он остановился, приподнявшись, глянул назад и насторожил уши. Потом он прошел мимо глазеющих на него кроликов и запрыгнул в клетку. Я прикрыл дверцу хотя теперь это было не нужно. Внутри него была своя клетка, она сковала его мозг и сердце и парализовала мышцы. Чувство свободы, которое отличало его от смирных, трусливых кроликов, покинуло его, растаяло, как унесенный ветром аромат высушенного клевера.
Вернулся отец. Обнимая и осматривая меня, родители делились впечатлениями. Можно было уходить. Мы пошли попрощаться с Молчуном. Он недоверчиво глянул на моих родителей, неодобрительно помахал головой и отказался знакомиться с ними.
На улице отец помог мне нести книги. Везде был хаос. Оборванные грязные изможденные люди с мешками на плечах, возвращаясь домой, ругались с теми, кто во время войны занял их жилища. Я шел между родителями, ощущая их руки на плечах и волосах, кутаясь в их любовь и заботу.
Они привели меня в свою квартиру. С большим трудом они смогли снять ее, когда узнали, что в местном приюте смогут встретиться с мальчиком похожим на их сына. В квартире меня ждал сюрприз. У них был еще один ребенок — четырехлетний малыш. Родители объяснили, что его родные погибли и он остался сиротой. Его спасла его няня и передала моему отцу во время его скитаний на третьем году войны. Они усыновили малыша и было видно, что очень любили его.
Это только укрепило мои сомнения. Может лучше настоять на своем и дождаться Гаврилу, который наверняка меня усыновит. Сейчас я предпочел бы снова в одиночестве бродить от деревни к деревни, от города к городу, никогда не зная наверняка, что случится через минуту. Здесь же все было чересчур предопределенно.
Квартира состояла всего из комнаты и кухни. Уборная находилась на лестничной площадке. В квартире было душно и тесно. У отца было больное сердце. Если что-нибудь огорчало его, он бледнел и на его лице выступали капельки пота. Тогда он глотал какие-то таблетки. Мать уходила рано утром и выстаивала бесконечные очереди за продуктами. Вернувшись домой, она готовила и убирала.
Малыш надоел мне до смерти. Он требовал, чтобы я играл с ним именно тогда, когда я читал в «Правде» о продвижении Красной Армии. Он цеплялся за мои брюки и опрокидывал книги. Однажды он так досадил мне, что я схватил его за руку и сильно сжал. Что-то хрустнуло и малыш дико закричал. Отец вызвал врача — рука была сломана. Ночью малыш лежал в постели в гипсовой повязке и, тихонько хныкая, со страхом поглядывал на меня. Родители и словом не обмолвились со мной о происшедшем.
Я часто тайком встречался с Молчуном. Однажды, в обычное время, он не пришел. Потом я узнал в приюте, что его перевели в другой город.
Наступила весна. Дождливым майским днем пришла весть об окончании войны. Люди плясали на улицах, целовались и обнимались. Вечером по всему городу разносился вой сирен машин скорой помощи, мчащихся к пострадавшим в пьяных драках людям. Теперь я стал часто заходить в приют надеясь получить письмо от Гаврилы или Митьки. Но писем не было.
Я внимательно читал газеты, стараясь понять, что происходит в мире. Домой возвращались не все войска. Германия оставалась оккупированной и могли пройти годы, пока Митька и Гаврила смогут вернуться оттуда.
Жить в городе становилось все труднее. С каждым днем все больше людей съезжалось сюда со всей страны, надеясь, что в большом промышленном городе будет проще сводить концы с концами и что здесь они смогут заработать достаточно, чтобы восстановить утерянное имущество. Обескураженные, не сумевшие найти работу люди бродили по улицам, сражались за места в трамваях, автобусах, кафе. Они стали нервными, вспыльчивыми и вздорными. Похоже, что каждый считал себя избранником судьбы и требовал особого к себе отношения уже только потому, что пережил войну.
Однажды вечером родители дали мне деньги на билет в кино. В тот день шел советский фильм о парне и девушке, которые назначили свидание на шесть часов вечера в первый день после окончания войны.
У кассы толпилось много людей, и я терпеливо простоял в очереди несколько часов. Уже возле окошка в кассу я обнаружил, что потерял одну монету. Увидев, что я немой, кассир отложил в сторону мой билет, чтобы отдать его, когда я принесу недостающие деньги. Я побежал домой. Вернувшись через полчаса, я попытался пробраться к кассе, но контролер велел мне снова стать в очередь. Мне не на чем было написать, что я уже отстоял свое и мой билет дожидается меня в кассе, и я старался объясниться с ним жестами. Он даже не попытался понять меня. Схватив за ухо, он грубо вытолкал меня на улицу, чем позабавил людей, стоящих снаружи. Я поскользнулся на булыжной мостовой и упал. Из носа на гимнастерку закапала кровь. Я быстро вернулся домой, поставил на лицо холодный компресс и начал обдумывать планы возмездия.
Когда родители уже ложились спать, я оделся. Они обеспокоено спросили, куда я собираюсь идти. Я объяснил им жестами, что хочу прогуляться. Они попытались убедить меня, что ночью по улицам гулять опасно.
Я сразу пошел к кинотеатру. Возле кассы было уже совсем немного людей, и тот самый контролер, который меня обидел, скучая слонялся по двору. Я подобрал с мостовой два больших камня и пробрался в подъезд примыкающего к кинотеатру дома. С лестничной площадки третьего этажа я сбросил вниз пустую бутылку. Как я и рассчитывал, контролер быстро подошел к тому месту, куда она упала. Когда он наклонился, чтобы рассмотреть осколки, я бросил оба камня, потом быстро сбежал по лестнице на улицу.
С этого дня я стал выходить из дому только по вечерам. Днем я спал, но едва спускались сумерки, я был готов к ночным похождениям. Моим родителям это не нравилось, но я не слушал их возражений.
Ночью, говорят, все кошки серы. Разумеется, это было сказано не о людях. У людей все было как раз наоборот. Днем они все были на одно лицо. Ночью же они не спеша прогуливались по улицам или, как кузнечики, перепрыгивали из одной тени в другую, доставая из карманов бутылки и отпивая из них. В зияющих дверных проемах стояли женщины в открытых кофтах и обтягивающих юбках. Мужчины приближались к ним танцующей походкой, и они вместе исчезали в темноте подъездов. Из чахлого городского парка доносились стоны занимающихся любовью пар. В развалинах разбомбленного дома несколько парней насиловали девушку, которая опрометчиво вышла на улицу одна. За углом, круто поворачивая, завизжала тормозами машина скорой помощи, в ближайшем ресторане завязалась драка, слышался грохот бьющейся посуды.
Вскоре я стал своим в ночном городе. Я знал тихие улочки, где девушки еще моложе меня приставали к мужчинам старше моего отца. Я бывал там, где богато одетые мужчины с золотыми часами на руках торговали вещами, одно обладание которыми грозило годами тюрьмы. Я знал неприметный дом, из которого молодые парни выносили пачки листовок. Потом милиционеры и солдаты с негодованием срывали эти листовки с рекламных тумб и стен государственных учреждений. Я видел, как милиция проводила облаву и как вооруженные люди в штатском убивали солдата. Днем в мире царил покой. Война продолжалась ночью.
Каждую ночь я шел на окраину города, в парк возле зоологического сада. Мужчины и женщины приходили туда торговать, пить и играть в карты. Они угощали меня редким тогда шоколадом, учили метать нож в цель и приемам борьбы с вооруженным человеком. За это мне поручали, незаметно от милиции и сыщиков, доставлять по разным адресам небольшие пакеты. Когда после этого я возвращался в парк, надушенные женщины прижимали меня к себе, увлекали на траву, и я ласкал их так, как когда-то меня учила Евка. Мне было хорошо с этими людьми, чьи лица скрывала ночная темнота. Здесь я никому не мешал. Немоту они считали моим достоинством — благодаря ей мне было легче выполнять их поручения.
Но однажды ночью все закончилось. Из-за деревьев вспыхнули слепящие глаза прожекторов, тишину вспороли пронзительные свистки. Парк был окружен милиционерами, которые забрали всех нас в тюрьму. По пути я чуть было не сломал палец милиционеру, который, не заметив у меня на груди красную звезду, слишком грубо толкнул меня.
На следующее утро за мной пришли родители. Я был весь в грязи, форма изорвалась этой беспокойной ночью. Родители были озадачены, но не упрекали меня.


назад  вперед

Наверх

О проекте Реклама на сайте Вконтакте Livejournal Twitter RSS

Система Orphus:  1. Нашли ошибку в тексте  2. Выделите её мышкой  3. Нажмите Ctrl + Enter
Система Orphus

© 2008–2015 READFREE