Глава 8

Накануне мы ужинали всей семьей и говорили:
разве это не счастье?
Тацуо Акаси, брат тяжелобольной Сидзуко Акаси (37 лет)
Г-н Акаси — старший брат Сидзуко Акаси, получившей тяжелые увечья в результате зариновой атаки на линии Маруноути. Она по сей день проходит реабилитацию в больнице. Он торгует запчастями для автомобилей в районе Итабаси. Женат, имеет двоих детей.

После того как слегла его незамужняя младшая сестра, он вместо престарелых и больных родителей почти через день ездил в больницу и буквально выкармливал сестру с ложечки. Слушая его рассказ, мы своими глазами видели реальные сцены больничного ухода и понимали, насколько все непросто, — и, если честно, склоняли перед ним голову. Это не просто рассказ о личной жизни, о личной драме, в нем — отчетливое желание вернуть сестру в обычный мир. Ведь в таком виде оставлять ее нельзя — в этом стремление брата непоколебимо. Здесь и крепкие родственные узы, и чувство ответственности опоры семьи, здесь невыразимый словами гнев к тупому насилию, криминалу. Беседуешь — и просто чувствуешь это кожей. Лицо у него спокойное и улыбчивое. Говорит вроде бы мягко, но понимаешь, что где то в глубине тихонько накапливается решимость и глубокая тревога.
За что серьезной и любящей родителей сестре, которая радовалась счастью собственной жизни, такая участь от рук непонятных людей?
До тех пор, пока Сидзуко не встанет на ноги, не выйдет из больничной палаты, его будет мучить этот вопрос.
Мы — брат и сестра. Я на четыре года старше. Между моими детьми разница тоже в четыре года. По словам нашей матери, их характеры и отношения между ними — совершенно такие же, как были у нас. Выходит, мы тоже часто дрались (смеется).
Но я не помню, чтобы мы с сестрой дрались. Если и было такое, то из за таких мелочей, как раздел сладостей или телевизионный канал. Хотя мать говорит, появись в руках сестры сладости, непременно делилась со «старшим братиком». Копия моей дочери, которая, что нибудь получив, говорит: «и брату тоже». Из за чего это? Из за младшего возраста? Или из за того, что девочка?
Помню, сестра в детстве не была проблемным ребенком. Говоря о ней хорошо — ребенок с мягким характером, говоря плохо — «ко всякой бочке затычка». Например, плачет кто нибудь в саду или школе, непременно подойдет, спросит, что случилось.
Очень аккуратная. Со средней школы вела дневник. Не пропускала ни дня, вплоть до вечера накануне инцидента. Я был куда неряшливей, и до дневника мне было далеко. Но стоило слечь сестре, меня это очень тронуло, и я начал вместо нее вести дневник. Записывал все события дня, хотел, чтобы она, поправившись, узнала, что с нею было. Исписал целых три тетради.
Окончив среднюю школу, сестра не стала поступать в старшую, а поступила в специализированную — кройки и шитья. Решение принимала самостоятельно. Родители к тому времени были уже в годах, и чем учиться в старшей школе, лучше было скорее получить специальность и перестать сидеть у них на шее. Помню, узнав об этом, сказал ей: ну ты даешь! О родителях беспокоится, серьезная. Даже не серьезная, а думает больше, чем нужно. Такие на скорую руку дела не делают.
Окончив эту школу, она поступила на работу в фирму раскроя, а фирма возьми да развались. Говорили, из за плохого менеджмента. Проработала она там года три или четыре.
Сестра хотела использовать свой опыт дальше, но работников подобного профиля не требовалось, и она выбрала совсем иное поле деятельности — пошла работать в супермаркет. Конечно, расстроилась немного, но самоопределяться, бросив родителей, было не в ее характере. Поэтому оставалось лишь искать работу рядом с домом.
Здесь она трудилась десять лет. На работу ездила из родительского дома на автобусе. В основном отвечала за кассу. Десять лет — срок ветерана. Несмотря на годы в больнице, официально она по прежнему числится в супермаркете, который оказал нам немалую помощь после происшествия.
Живет в Сайтаме, работает поблизости в супермаркете — как же она оказалась в поезде, следующем в сторону Накано?
В тот день проводили семинарские занятия в районе Сугинами . И вот ее послали. В апреле на работу поступают новички. А сестра отвечала за их обучение, и ей предстояло прослушать соответствующие курсы. Так было в прошлом году, в этом начальник опять отправил ее.
Накануне происшествия, 19 го марта в воскресенье, мы всей семьей покупали ранец моему сыну первокласснику. Выехали из дома после обеда, вечером решили где нибудь поужинать. Присоединилась сестра, и мы все вместе ели «удон». Обычно воскресенье — напряженный для супермаркетов день, но она смогла взять выходной, а раз так — прекрасный повод поужинать всей семьей. Мы часто ужинаем все вместе. Семья дружная.
За едой она сказала, что завтра собирается в Сугинами. Я предложил подвезти ее до станции. Я, так или иначе, отвожу детей в садик, затем забрасываю на станцию жену. Так что все по пути. Сам я затем ставлю машину на стоянку недалеко от садика и иду на электричку. Таким образом, посадив женщин на поезд первыми, мне предстояло бы ехать потом одному.
Сестра попыталась было возражать: дескать, можно доехать до линии Сайкё, а на Икэбукуро пересесть на Маруноути. Но это было долго. Зачем такой крюк, если я могу тебя проводить? — сказал я. Сейчас понимаю: не предложи я это, не попала бы сестра в беду.
Сидзуко любила путешествовать. У нее со школьной поры была одна очень хорошая подруга, с которой она, подгадав отпуск, иногда отправлялась в поездки. В супермаркете, в отличие от обычной фирмы, очень трудно взять отпуск на 3 4 дня подряд. Приходилось по очереди с другими использовать спокойные периоды.
Еще Сидзуко любила ходить в Диснейлэнд, и несколько раз там бывала со своей подругой. Когда ей удавалось брать выходной по воскресеньям, бывало, мы приглашали ее с собой. У нас остались фотографии с таких поездок. Сестра обожала всякие экстремальные аттракционы, американские горки; небезразличны к ним и мои жена и сын. Но не я. Пока они втроем катались на этой страшилке, я с младшенькой коротал время на обычной карусели. Если подумать, Диснейлэнд — то место, куда мы чаше всего выбирались всей семьей.
По памятным датам Сидзуко всегда покупала подарки. Будь то дни рождения родителей или моих детей, наша с женой годовщина свадьбы. Выходит, она держала в голове все дни наизусть. Помнила, у кого какие вкусы. Сама не пила, но для любивших выпить родителей отслеживала и при случае покупала вкусные напитки. Всегда была очень внимательна к окружающим. В туристических поездках непременно покупала домашним гостинцы, сослуживцам — печенюшки.
Но даже при этом время от времени на рабочем месте возникали проблемы. Человек она серьезный, болезненно реагировала на всякие мелочи, принимала близко к сердцу, видимо, вполне безобидные слова. Таким образом, ладила не со всеми. Отчетливо выражала свои пристрастия.
Извините за нескромный вопрос, она заводила разговоры о замужестве?
Встречалась с парнями, но — то «живет далеко», то «на кого я оставлю родителей». Дальше разговоров дело не шло. Я женился и жил отдельно, а она, видимо, чувствовала за родителей ответственность. Про себя думала: кто, если не я? У матери не гнулись колени, и она передвигалась с палочкой. Вот такое у нее чувство дочернего долга. Куда сильнее, чем у меня. Вдобавок к тому, развалилась фирма, в которой работал отец. С тех пор он так никуда не устроился. Вот сестра и решила, что должна стать экономической опорой родителей. Поэтому работала с энтузиазмом, не брала больничных, даже когда болела.
20 марта я первым делом забрал сестру из дома родителей, поехал на станцию, где высадил обеих женщин. На часах было четверть восьмого. Жена у меня работает, и в этот день ей нужно было пораньше. К половине восьмого я отвез детей в сад, затем направился на станцию и поехал в офис на Итабаси.
Если жена с сестрой сели в электричку на 7:20, то на Касумигасэки прибыли чуть раньше восьми. Там длинный переход с линии Тиёда на Маруноути, и уходит немало времени, чтобы перейти с платформы на платформу. Как раз попадают на поезд с зарином. Если подумать — один раз в году сесть в метро ради единственного семинара. Плюс ко всему зарин, наверняка, распылили в ее вагоне. Сплошное невезенье, да и только. Правда, трудно согласиться с тем, что это простое невезенье.
Сестра потеряла сознание на станции Накано Сакауэ, откуда ее увезли в больницу. Врачи неотложки изо всех сил старались вернуть ее к жизни, но сами так надышались парами, что помощь впору было оказывать им самим. Нет, встречаться с ними не приходилось. Кто они такие — не знаю.
О происшествии я узнал, когда позвонили из головной конторы. Просто наша фирма находится рядом с линией Хибия, и несколько сотрудников пострадало. В ответ на вопрос, все ли у вас там в порядке, я спросил: в чем, собственно, дело? Включаю телевизор, а там такая шумиха. Прежде всего позвонил на работу жене — та говорит, что с ней все в порядке. Затем позвонил матери. Сестра всегда сообщала, случись что с ней. Но звонка не было. Еще подумал: сидит сейчас на своем семинаре.
Но мне все как то не понравилось. Ведь по времени она могла в аккурат попасть в ту электричку. Я пытался уверять себя, что все в порядке, и хорошо, если ничего не произойдет. К тому же беспокойством делу не поможешь. У меня выезды, работы хватает. Я сел в машину и поехал к клиентам. Вдруг звонят с фирмы и говорят: немедленно позвони матери. Было это между 10:30 и 11:00. Спешно набираю номер. Оказалось, позвонили из полиции: судя по всему, Сидзуко получила увечья в метро и доставлена в больницу, поэтому приезжайте туда немедленно. Здание больницы располагалось в квартале Западный Синдзюку.
Тут же вернулся на фирму, домчался на электричке до Синдзюку, в больницу попал около двенадцати. Когда позвонили из фирмы, я поинтересовался состоянием и диагнозом, но ничего толком мне тогда не сказали. Пока в больницу не приедут близкие родственники, никакой информации. Спрашиваю: угрозы для жизни нет? Врачи говорят: состояние — между тяжелым и серьезным. Пока добрался до больницы, весь испереживался.
Приезжаю, а там собралось очень много пострадавших. Весь просторный холл заполнен больными. Им ставили капельницы, их осматривали окулист и терапевт. Здесь я впервые понял, что стряслось нечто экстраординарное. Но что к чему, понять не могу. По телевизору предполагали, что это отравление ядовитым газом. Более подробной информацией не обладал никто. Врач пояснениями себя особо не утруждал. Все, что удалось выяснить в тот день: люди надышались каким то химическим удобрением.
В больнице меня не сразу пустили к Сидзуко. В палату вход был запрещен. Я хотел как можно скорее увидеть ее, самолично справиться о состоянии, но больница едва выдерживала наплыв пострадавших, к тому же врач сказал, что Сидзуко положили в палату интенсивной терапии, и встреча с ней возможна лишь в строго определенное время. Конкретно — 30 минут с половины первого до часа днем и час с семи до восьми вечером.
Но в таком тяжелом состоянии свидание в принципе невозможно?
Да, все было тщетно. Но, прождав около двух часов, я наконец то ее увидел. Я не помню, как вытерпел эти два часа. Время тянулось долго. Было горько.
Когда я вошел в палату, Сидзуко лежала на кровати в больничном халате, ей делали диализ. У нее слабая печень, и нужно было очистить кровь от токсинов. Вокруг высились капельницы, глаза сестры были закрыты. Медсестра пояснила, что она сейчас спит. Я хотел прикоснуться к ней, но врач пресек мою попытку. Касаться было нельзя — без стерильных перчаток. Я склонился и сказал ей на ухо: Сидзуко, твой братец пришел. Тело сестры дернулось, будто она кивала. Мне показалось, что Сидзуко отреагировала на мой голос, но врач разочаровал меня, сказав, что в подобном состоянии это невозможно. Просто во время сна иногда возникают судороги, и с момента поступления в больницу с ней так было уже не в первый раз.
Цвет лица — как это ни прискорбно — как у мертвеца. Она выглядела не спящей, а скорее мертвой. На рот надета кислородная маска, лицо бесстрастное — по нему даже непонятно, тяжко ей, больно, или как? Кардиограф почти не шевелился и лишь изредка слегка подрагивал. В таком ужасном она находилась состоянии. Смотреть на нее было больно.
О состоянии пока судить трудно, только и сказал врач. Признаться, ночью можно ожидать кризиса. Здесь полный уход, и вам находиться нельзя. Я остался в комнате ожидания. Вдруг с ней что произойдет? Вернуться домой я не мог. На рассвете поинтересовался, как с ней, говорят: сейчас состояние стабильное.
В тот же день, 20 марта, к вечеру в больницу приехали родители и жена с детьми. Я понятия не имел, что с ней будет дальше, поэтому собрал всех, включая детей. Дети, естественно, маленькие — ничего не понимают. Но я взглянул на них, и напряжение у меня спало. Я невольно заплакал. Говорю: с тетушкой Сидзу стряслась беда, — и зарыдал… Дети обомлели. Они поняли, произошло что то очень серьезное. Еще бы, отец так просто плакать не будет. Они на пару заголосили: папа, папа, не плачь! А у самих слезы на глазах.
Родители — люди старой закваски, они стойко вынесли удар, но, вернувшись домой, проревели до утра, а в больнице и виду не подали.
И я, и жена взяли недельный отпуск. Более менее внятные пояснения врач сделал 22 го в среду. Давление и дыхание стали получше. Поправится еще немного, и начнут делать анализы мозга и прочего. Выходит, она лишь частично  в стабильном состоянии, но не в стабильном.
О зарине ничего не говорили, лишь показали рентгеновские снимки и сказали, что в мозгу опухоль. Действительно, по сравнению с картинкой обычного мозга, у нее он был какой то вспухший. Но что было тому причиной, зарин или кислородное голодание, до сих пор не знаю.
Сама дышать не может, поэтому ее подключили к аппарату искусственного дыхания. Но долго так продолжаться не могло, и 29 го ей в горле открыли клапан. И в таком состоянии она до сих пор.
Пока Сидзуко лежала в больнице на Синдзюку, я ездил туда каждый день. За исключением кризисных периодов, после работы к семи часам ездил ее навестить. Иногда наш начальник подбрасывал до больницы. За это время я сильно похудел. Такая жизнь длилась до 23 августа, когда ее перевели в другую больницу.
Судя по медицинской карте, 24 марта у нее слегка двигались глаза. Они не открылись, а лишь слегка приоткрылись. Видимо, отреагировала на зовущий ее голос.
Это определенный прогресс.
Да, я тоже так думаю. Но врач считает, что реакция была неосознанная. Просто случайно пошевелилась. Он предупредил меня, чтобы не питал лишних иллюзий. 1 апреля сказал, что в аналогичных ситуациях, при контузиях или кровоизлияниях в мозг после аварий шансов на дальнейшее улучшение уже нет. Обобщая его слова, человеком растением она не станет, но с постели уже не поднимется.
Врач выразил все это так: впредь, господа, вам будет крайне трудно ужинать и беседовать всей семьей. Не помню точно, но смысл тот. Не может вставать, говорить, почти без сознания. Для нас это стало шоком. Мать невольно произнесла: лучше бы она сразу умерла — и ей было бы легче, и нам.
После этих слов мне стало горько. Я понимал состояние матери, но не знал, как ее успокоить. Наконец сказал: если бы она была неугодна богу, он забрал бы ее на месте. Но ведь это не так! Она жива, и шанс поправиться еще есть. Мы должны в этой верить. Ей сейчас непросто. Слышишь, мама, мы должны в это верить. И мать зарыдала.
Она уже в годах и понимает, что не справится с уходом за дочерью, все это ляжет на ваши плечи. И ей трудно это осознать.
Мне тоже в те минуты было очень горько. Конечно, было очень жаль, что сестра стала жертвой инцидента, но еще больше меня беспокоили мысли родителей. После слов: «лучше бы она умерла сразу», — я даже не знал, что сказать. И это всего спустя десять дней после происшествия.
Вскоре настал черед отца. В мае или июне у него обнаружился рак. Его положили в государственный онкологический центр «Касива», сделали операцию. Теперь я разрывался между двумя больницами. К тому же мать почти обездвижела. Представляете, что тогда пришлось пережить?
Досталось не только мне. Я извиняюсь перед женой и детьми за все причиненное им беспокойство. По воскресеньям приходилось брать их в больницу, но дети есть дети, они возмущаются: опять в больницу? Хотим поиграться! От этих слов мне становилось не по себе.
Делать нечего, говорю им: представьте, вы заболели, а папа с мамой вас не навешают. Как, не грустно? Они: грустно. Вот и тете Сидзу тоже грустно. Так что пошли ее навестим. Хорошо, поняли. Сам их уговариваю, а на душе кошки скребут.
В августе сестру из больницы Ниси Синдзюку перевели в префектуральную. Молодой врач этой больницы настоятельно рекомендовал нам курс реабилитации. Кое как стала двигаться правая рука. Сестра научилась потихоньку ею шевелить. На вопрос: где рот? — указывает пальцем правой руки на рот.
Сама говорить пока не может, но в какой то степени понимает, что ей говорят. Однако, по словам врача, осознание родственных отношений (отец, мать, брат, невестка, племянники) пока ей не под силу. В смысле, она просто не догадывается, что это такое. Я говорю ей: я — твой брат. Брат пришел. Она слышит, что «брат пришел», но уверенности, понимает ли она, какое этот «брат» имеет к ней отношение, нет. Немудрено — почти вся ее память утеряна. Где ты жила до сих пор? Не знаю. Сначала она не знала ни имен родителей, ни своего возраста, ни места рождения. Могла назвать лишь собственное имя. Но постепенно восстанавливаются разные функции. Сейчас реабилитация проводится по двум направлениям: восстановление функций тела и речи. Ее сажают в кресло каталку и учат сидеть, учат стоять на правой ноге, двигать правой рукой, распрямлять согнутую ногу. Из слов отчетливо произносить гласные «а и у э о».
Рот у нее почти неподвижен, приходится кормить ее через трубочку напрямую из носа в желудок. Мышцы горла застывшие. С голосом проблем нет, но мышцы, приводящие голосовые связки в движение мышцы пока неподвижны.
Врач поставил конечную цель — самостоятельно выйти из больничной палаты, но какова вероятность подобраться к этой цели, распространяться не спешит. Пока все это выражается в призыве никогда об этой цели не забывать. Я верю и больнице, и врачу, полностью им доверяюсь.
Сейчас я хожу в больницу через день. Нужно постирать и прочее, и надолго ее не оставишь. Домой возвращаюсь около одиннадцати. Такая вот ненормальная жизнь продолжается. Теперь я, наоборот, растолстел. Еще бы — ем и пью на ночь глядя.
Три раза в неделю после работы хожу в больницу. По воскресеньям, как я уже говорил, навещаем всей семьей. Мама тоже с нами. Отец выписался из онкологического центра, но после дальних поездок в больницу у него поднимается температура, поэтому его мы не берем. Все садятся в машину, и я их везу.
Получается, вся ответственность лежит на ваших плечах?
Да я то что? Как никак одна семья. Жену вот жаль. Не вышла бы за меня замуж, не досталась бы ей такая участь. Также я виноват перед детьми. Была бы здорова сестра, ездили бы путешествовать, куда нибудь на отдых.
Однако как же я был рад, когда услышал от сестры первое слово. Сначала это был лишь стон: у у. Но я не мог сдержать слезы. Растрогалась и расплакалась на пару со мной даже стоявшая в палате медсестра.
Странно, но Сидзуко тоже плакала, выдавливая свои «а а» и «у у». Что выражали эти слезы? Я точно не знаю. Скорее всего, ей было горько ощущать себя в таком состоянии. Спросили врача — он говорит, что эмоции внутри головы, приняв неустойчивую форму «плача и крика», впервые прорываются наружу. И это только первый шаг.
23 июля впервые перед родителями она произнесла слово «мама». Даже не произнесла, а прокричала. Для родителей это было первое слово дочери за последние четыре месяца. Услышав его, мать с отцом заплакали.
Смеяться она научилась уже в начале этого года. На лице расплывается улыбка. Смеется в ответ на простые шутки. Делает ртом звук, будто пускает газы. Но это ладно. Спрашиваю, кто напукал, отвечает: брат. Вот до какой степени продвинулась реабилитация. Правда, понять ее трудно, приходится изрядно помаяться, чтобы разобрать слова. Но все же она уже говорит.
Спросишь: что ты хочешь? Отвечает: гулять. Появились собственные мысли, хотя почти ничего она не видит. Лишь правым глазом самую малость.
Накануне происшествия мы ужинали всей семьей и говорили: разве это не счастье? Собраться всем вместе, есть, болтать на разные темы?.. Маленькое маленькое счастье. Но уже на следующий день все перевернулось вверх дном. Какие то люди лишили нас этой мизерной радости.
После происшествия я был вне себя от злости, в больнице колотил стены и колонны. Тогда я еще не знал, что преступники — из «Аум Синрикё». Кто бы это ни был, я его ненавидел. Сначала я не заметил, но через несколько дней заболели кулаки. Говорю жене: с чего бы это? — а она и отвечает: нечего было колотить по стенам. Только тогда я вспомнил: действительно колотил. Настолько сильно я был разъярен.
Хочу поблагодарить сослуживцев жены, своих коллег и начальников, врачей, медсестер за все, что они сделали для нас за эти два года. Вы — мое спасение.