Глава 3

Я обнял девушку и, спотыкаясь, поспешил к выходу.
Майкл Кеннеди (63 года)
Майкл — известный во всем мире наездник из Ирландии. Он принимал участие во множестве скачек, часто побеждал. Сейчас вышел на пенсию и по приглашению Японской центральной ассоциации скачек на лошадях преподает в расположенной в префектуре Тиба школе скачек молодым наездникам правила профессиональной верховой езды.

Родился в городке Дандлоу в пригороде Дублина. У него там свой дом. Имеет трех сыновей и двух дочерей. Все они состоят в браке и живут в пределах десяти миль от дома отца. Семья у них очень дружная. Сам Майкл считает свой дом неким подобием штаба. Дважды дедушка.
Щупловатый, но здоровый и веселый. Очень любознателен, любит общение и беседы с людьми. Япония ему нравится. Счастливо прожил здесь без каких либо особых жалоб. Единственное, чего ему не хватает вдали от родины, — это общения. Он живет достаточно далеко от крупных городов, а людей, понимающих по английски, в округе мало. Скучновато.
Работая над этой книгой, я впервые узнал о существовании подобной школы, и был приятно удивлен ее прекрасным оборудованием. Особенно великолепны скаковые дорожки. Думаю, Майклу очень приятно передавать свой опыт способным молодым наездникам в таком отличном заведении. Полезная практика. Когда он заговаривает о своих учениках, у него на лице непременно сияет улыбка.
Это интервью бралось на английском языке. Затем мы прослушали ленту и обнаружили только одно плохо слышимое место. Майкл рассказывал о происшествии внутри вагона. Все остальные части интервью наговорены чисто и понятно, однако едва речь зашла о самом происшествии, как речь Майкла стала быстрой и трудноразличимой, усилился ирландский акцент. В некоторых местах он как бы проглатывает фразы, не договаривая их до конца. Сколько ни слушай, в нескольких местах разобрать, что он говорит, было невозможно. Чтобы восполнить пробелы, пришлось обратиться за помощью к одному моему знакомому англичанину, воспитанному в Ирландии.
Наверняка этот инцидент оказался для Майкла потрясением, и он до сих пор не отошел полностью — невзирая на то, осознает он это сам или нет, — от психического шока.
Для ущерба от подобного инцидента нет разницы, кто жертва — японец или иностранец. Но нельзя не посочувствовать Майклу, оказавшемуся вовлеченным в такое жестокое событие на чужой и не всегда ему понятной земле. При том, что он не злится, не жалуется вслух.
Спустя несколько недель после этого интервью Майкл завершил работу в школе и вернулся на родину в Ирландию.
В Японии я уже четыре года. Долго, скучаю по семье. Грустно, когда их нет рядом. Но два раза в год я беру отпуск и езжу домой. Жена обязательно раз в год приезжает в Японию. Выходит, у меня трижды в год медовый месяц (смеется).  Тоже неплохо.
На родине я тридцать лет был наездником. Первый раз сел на лошадь в четырнадцать. Затем шесть с половиной лет учился. Обычно учеба в этой школе длится пять лет, но наставник сказал мне: у тебя хорошие результаты, ты молодой, перспективный, оставайся еще некоторое время и занимайся всерьез. Вот так я прошел продленный курс обучения. И это лишь пошло мне на пользу. Я получил прекрасную профессиональную подготовку.
В то время таких превосходных школ больше не было нигде. Нас поселили в какой то конюшне, вначале заставляли выполнять грязную работу, убирать навоз, прибираться в конюшне… делать то, делать сё… не давали нам продыху, пока мы не падали с ног. Но постепенно начали подпускать к лошадям. В нашей конюшне было несколько выдающихся наездников, у которых мы набирались ума опыта. Денег ученикам никаких не платят. Работаешь за так. Ну и за харчи. Жизнь — тяжелая, денег нет. Лишь выдают самое необходимое для жизни. Рубашек всего две. Сейчас такого нет, но раньше говорили: если хочешь стать наездником, должен начать жизнь с ее самого дна.
Почему вы захотели стать наездником?
Недалеко от нашего дома был ипподром. Мы часто бегали туда играть. Мне понравилось, я влюбился в профессию жокея. В Ирландии скачки очень популярны. Количество ипподромов из расчета на душу населения в стране больше, чем где либо еще в мире. Ирландия — страна маленькая, но ипподромов в ней очень много.
Еще учеником я выиграл несколько важных скачек, а когда исполнилось двадцать, стал профессиональным жокеем. Хорошо помню свою первую победу. В 1949 году мне было семнадцать. То были скачки лошадей трехлеток по средам. Вообще то смешная история.
Среди четырех учеников нашей конюшни я был самым младшим и самым мелким по ранжиру. Меня ни во что не ставили и относились ко мне с пренебрежением. Поэтому даже представить себе не мог, что меня выставят на ту скачку. Состязания были важные. Но в тот день, в среду, с утра я, как всегда, убирал навоз. Вдруг ко мне подходит тренер и, не дав мне слова сказать, говорит: эй, сегодня будешь участвовать в скачках, так что готовься. Меня словно окатили ушатом холодной воды. Я ошалело открыл рот. Слов нет. «По… почему я?» — спрашиваю наконец. — «Потому что — делай, что говорят», — прикрикнул он. Они же ничего не объясняют. Только приказывают. У меня поджилки затряслись. Другие ученики поблизости обалдели. Сбились в угол и давай судачить: почему именно этот шкет?
Но я в той скачке победил. Этот шкет взял и оставил всех с носом. Хоп! Как в сказке. Я этого не забуду до самой смерти. Давно это было, но я отчетливо помню, будто случилось вчера. Прямо чудо какое то!
Слушая ваш рассказ, начинаешь понимать, что вы обладали талантом. Что самое важное в этом деле?
Способность поддерживать контакт с лошадью. Это самый главный талант любого наездника. В большинстве случаев — талант прирожденный. Объяснить на словах, что нужно делать, очень трудно.
Я не устаю повторять молодым японским жокеям: как можно чаще обращайтесь к лошади. Хотя на самом деле таких людей немного. Особенно в японских наездниках видна тенденция агрессии к животному. Как правило, они стараются подействовать на лошадь силой. Мне нравятся ученики местной школы, они прекрасные ученики. Но нельзя отрицать все равно — такая тенденция есть.
Конечно, лошадь можно заставить скакать силой. Чтобы избежать жестокого обращения, животное может выложиться полностью. Например, когда спасается от огня, спасается изо всех сил от чего нибудь негативного.
Но я считаю, что, наоборот, — от лошади больше толку, если ее уговаривать, брать справедливостью. Стать приятелем лошади, ее другом, объединять силы для общего дела. Слиться с ней в единую команду. Думаю, это самое главное.
Конечно, среди лошадей попадаются вредные и строптивые, с испорченным характером. Но в большинстве случаев они становятся такими после зверского обращения, издевательств ездоков. Изначально лошадей со скверным характером практически не бывает. Поэтому, если потратить на лошадь достаточно времени, она станет другом.
Я вот что скажу: в любой скачке, у любой лошади есть «точка надлома». В этой точке лошадь понимает, что больше не может. Нечто вроде ментального кризиса. И жокей это понимает. В такие минуты лошадь ржет (Майкл воспроизводит лошадиный язык, и звучит это примерно так: «вагаф! » Или «а а ауф! »).
В скачке мы можем отчетливо различить этот голос лошади на фоне крика зрителей. В такие минуты лошадь нужно поддержать. Я разговариваю. Да, на ходу, на финишной прямой я громко и от всего сердца обращаюсь к лошади. И мой голос ей непременно слышен. Однозначно слышен.
Это средство лучше плети. Ударишь плетью — она будет автоматически инстинктивно скакать до финиша. Но я обращаюсь к лошади: ну, давай, скачи! Хорошо! Давай, давай вместе, а? Такая поддержка для лошади очень важна. Во время скачки такой момент хоть раз, но происходит. Важно его ухватить. У меня получается.
У меня это получалось с молодости. Даже не так — я был молод, и это вышло само собой. У молодых есть некая сила. Говоришь что нибудь лошади, и она тебе отвечает. Я чувствую эту силу. Она называется «приводной силой».
Я стал профессиональным наездником. Жизнь профессионала — сплошное путешествие. Постоянно на колесах. Таким был мой стиль жизни. В самые напряженные годы приходилось выдерживать по 250 скачек в год. Вечно напряженная и в каком то смысле — полная стрессов жизнь. Человеку трудно все время оставаться на плаву. Случаются победы, нередки и поражения. Преследуют опасности.
Тяжелых травм у меня не было. Мне повезло, но шрамами я покрыт с головы до ног. Почти все кости переломаны. Плечи, поясница, ребра… Но, к счастью, тяжелых травм не было.
Из всех гонок ярче всего воспоминания от одной — в столице США Вашингтоне. Я тогда ездил на очень сильной лошади. Тогдашний президент Америки — тоже ирландец, мой однофамилец. У меня был шанс встретиться с ним, но я из скромности отказался. В Белый дом пригласили двести наездников, и только я один остался в гостинице. А осенью того года его убили. Очень жаль.
Закончил я выступать в 1979 году. Стал менеджером тренировочного центра в графстве Килдэр. Тренировал около полутора тысяч лошадей. Помимо того, дважды в неделю частным образом преподавал в школе верховой езды «RACE» , объяснял молодым наездникам правила нашего дела. Передавал им жокейский опыт. Там я встретился с несколькими представителями Японской центральной ассоциации верховой езды. Они искали иностранного наставника и обратились ко мне с предложением приехать в Японию.
Я был занят работой, в Ирландии жила моя семья, поэтому я как то отшутился. Но они не унимались, говорили: тогда приезжайте хотя бы посмотреть. Так я поехал в Японию. Провезли меня по историческим местам, свозили в Киото, побывали мы на ипподроме. Меня все это сильно заинтересовало. Красивая страна, приветливые люди. Спустя две недели я вернулся в Ирландию, но уже тогда по уши влюбился в Японию. Люблю и сейчас. По уши.
Вернувшись в Ирландию, я заявил, что решил ехать в Японию. Все так и попадали (смеется).
За последние четыре года уровень японских наездников заметно повысился. Когда я только приехал, их манера езды, признаться, была очень старомодной. Однако в последнее время молодые наездники стали ездить с фантазией. Это прекрасно! И техника тоже выросла. Но я тут ни при чем. Хвастаться здесь нечем. Конечно, кое чему я их научил, но в целом заслуга — в их персональном таланте. Несколько моих выпускников тоже можно назвать прекрасными мастерами.
Но даже при этом им есть над чем работать. Как я уже говорил, быть коммуникативнее. Жить душа в душу с лошадью. Это не техника. Никакая не техника. Но это — самое прекрасное в отношениях с животным.
Теперь об инциденте. Я как раз был в Токио. В конце той недели был День святого Патрика. Вы знаете о Дне святого Патрика? Это один из самых важных религиозных праздников ирландцев. Живущие в Токио ирландцы собирались 17 го в пятницу в Торговом представительстве Ирландии на Омотэ Сандо, танцевали и веселились. В ту ночь я остановился в представительстве. Я поступал так каждый год: ехал в Токио, принимал участие в вечеринке и ночевал в представительстве.
На следующий день в субботу я поехал к знакомому по фамилии Ягути. У него дом в Сэтагая, там я остановился на следующую ночь. В воскресенье на Омотэ Сандо проводился парад. Я с утра уехал от Ягути и вернулся в центр Токио. Разумеется, перед этим нужно было зайти в церковь. В Сэтагая есть церковь святого Франциска, вот туда и пошел.
На параде мы встретились с послом Ирландии Джеймсом Шарки. Он пригласил меня на прием, пообещав, что придут все. Прием проводился в «Хард Рок Кафе» на Роппонги. Знатная выдалась вечеринка. Когда она окончилась, возвращаться в Тибу уже было поздно. Посол предложил мне остаться у него. Ничего страшного, если я вернусь в школу утром. Его резиденция тоже на Роппонги. Я воспользовался столь любезным предложением и остался у него. Я почти не пью. От силы стакана два пива.
Утром проснулся в полседьмого, поблагодарил за гостеприимство и собирался уже откланяться. Посол предложил не торопиться и вместе позавтракать. Я согласился. То есть немного расслабился. Поблагодарил еще раз, вышел из резиденции и направился к станции метро Роппонги. Собирался проехать на линии Хибия до Каяба, а там пересесть на линию Тодзай до Западного Фунабаси.
Первый подъехавший поезд был переполнен. Время точно не помню, но где то полвосьмого или чуть позже. Сесть в первый поезд я не смог. Пропустив первый, стал ждать следующий. Смотрю — а у подошедшего поезда первые несколько вагонов пустые. Даже глазам своим не поверил. Интересно, почему? Но раз пустой, значит, мне повезло. И я вошел в первый вагон через заднюю дверь. Гляжу: на полу — лужи какой то жидкости и рядом валяется газета. Похоже, что газетой вытирали жидкость. Что это такое? Люди, сторонясь луж, скопились в голове вагона. Странно, подумал я, но и только, а понять ничего не мог. Обогнув лужу, я уселся на сиденье. Кто то открыл окна. В нос ударил какой то запах. Не то чтобы сильный, но у меня нюх очень острый.
Это был противный запах. Точнее, хорошим его назвать было нельзя. Первым делом у меня защипало в глазах. Но в тот момент двери уже закрылись, и поезд тронулся.
Тем временем сидевшая рядом женщина начала съезжать на пол. На вид ей было года 21 22. Я не знаю, спаслась она потом или нет. Когда поезд прибыл на Камиятё, мы вышли из вагона — словно выпали. Там находилось очень много пассажиров, будто спасавшихся от наводнения. Царила паника. Самая что ни на есть паника. Но при этом все помогали друг другу. Мы присели на корточки. Мне казалось, что если присесть пониже, все будет хорошо. Но ничего хорошего в этом не было. К тому времени станция Камиятё была заражена газом.
Когда поезд остановился на Камиятё, несколько человек побежали в начало поезда к машинисту — объяснить, что случилось. Тот увидел, что творится в передних вагонах, и сразу же связался по рации с диспетчерской.
Некоторые лежали на платформе. Я уселся. В одной руке я держал сумку с ремнем. Другой поддерживал голову девушки. Она была без сознания. Я разрыдался. Потекли слезы — просто водопадом. Поле зрения стало уже. Затем произошло странное: куда бы я ни посмотрел — везде будто проделаны дыры. Смотрю на квадратные плитки платформы, вижу то там, то тут дырки. С чего бы это? Ничего понять не могу. Со зрением вообще начались проблемы.
Обняв девушку, я поспешил к выходу. Пошатываясь и спотыкаясь, поднялся по лестнице. На входе было полно народа. Мы выходили, а некоторые, наоборот, собирались спускаться. Нам велели ждать перед входом. Просто ждать. Я закричал. И продолжал много много раз кричать. Прошу вас, помогите. Прошу вас — по японски. Я кричал это входящим на станцию метро пассажирам. Я подпер девушку, и мы с ней будто слились в одно целое.
Наконец то подошел какой то человек с кейсом. Он принял у меня девушку и понес. Держал ее так, чтобы миновать турникет на входе. Затем — вверх по лестнице. Ему помогали другие. И мы, наконец, оказались на поверхности земли. Свежий воздух. Вдохнув глоток свежего воздуха, я понял, что мы спасены.
Но стоило так подумать, как мне стало плохо. Я, пошатываясь, чуть не рухнул там. Стало еще хуже и сильно вырвало. Очень сильно. Так, что в желудке стало пусто. Я выглядел очень неважно. Ко мне подошло много людей. Другие пострадавшие либо сидели, либо лежали. Многие прикрывали глаза платками. Никто не знал, в чем дело, и все были ошеломлены. Я кричал: спасите! Вызовите «скорую»!
У меня была паника. Минут через десять приехали машины «скорой помощи». Их было шесть или семь. Там было человек тридцать сорок. Все либо сидели на корточках, либо лежали. Меня стразу же переложили на носилки и повезли в больницу. Я был одним из первых, кого повезли в больницу.
Тогда я думал, что это газ. Отравился газом. Сначала я не знал. Странный запах, болят глаза. Но когда состояние ухудшилось, подумал, что это газ.
На Камиятё высадили всех, кто оставался в этом поезде, и он уехал. Но высаженные пассажиры не видели ничего серьезного в той ситуации. Я сам подумывал сесть в следующий поезд и поехать дальше. Вспоминаю сейчас и понимаю, какая это была чушь, но тогда я думал именно так. И в самом деле, некоторые из высаженных там пассажиров всерьез ждали следующего поезда. Тогда никто не предполагал, что ситуация серьезна настолько, что есть жертвы. Все думали: какая то проблема с этим составом, но вслед за ним приедет поезд нормальный.
Что стало с той девушкой? До сих пор думаю о ней. Слышал, что на Камиятё умерла одна 21 летняя женщина. Это она? Я не знаю. Такая маленькая девушка, такую газ одолеет легко. Жаль ее. По виду, она ехала на работу. Прилично выглядела. Видно — человек аккуратный. Хотел бы я узнать, что с ней стало?
В больнице я провел четыре дня. Меня опекали представители Японской центральной ассоциации верховой езды. Штаб этой организации как раз располагался в квартале Камиятё.
Вскоре после госпитализации физическая боль унялась. Я успокоился. Подумал: ничего страшного не случилось. Но с другой стороны, психический шок оказался сильным. Ненормальное ощущение, которое я тогда впервые заметил в себе, стало еще более обескураживающим. Уже можно дышать свежим воздухом, но усиливается ощущение тяжести, как во время инцидента. Страшно.
Однако спустя время я смог убедить себя в том, что я спасен и все в порядке, и только после этого успокоился. Смог глубоко вздохнуть. Но произошло это не сразу.
Боль в глазах и в голове некоторое время не покидала. Все никак не могла полностью оставить меня в покое. Хотя и она постепенно, не торопясь отступила. Через три или четыре дня после выписки меня принимал у себя посол. Меня как бы выхаживали. Очень любезные люди!
После выписки я лишился сна. Три недели не спал по ночам. Боялся. Стоило мне уснуть, как непременно видел сон. Постоянно один и тот же. Кто то приходит ко мне и огромным молотом бьет по голове. Вот так.
Странный сон. Сначала молот очень прочный и бьет больно. Но изо дня в день постепенно становится мягче. Постепенно сила ударов ослабевала. И под конец остается ощущение, будто меня бьют подушкой.
Но страх неизменен. Приходит их темноты незнакомый человек и бьет по голове. Невольно открываю глаза. И это повторяется много раз. Бесконечно. Мне страшно спать. Как усну — вижу этот сон. Поэтому всю ночь не выключаю свет. Боюсь темноты.
Три недели я не спал. Почти не сомкнул глаз. Для меня это было очень тяжко. Я продолжал преподавать, но от бессонницы временами мутнело в голове. В такой обстановке к нормальной жизни не вернуться.
Излечить это могло только время. Сейчас уже ничего не осталось. Все в порядке на все сто процентов. Никаких проблем. Дайдзёбу !
На телевидение попали кадры, где я лежу на платформе. Дошли они до Ирландии. Ночевавшая дома дочь, увидев эти новости, всполошилась, позвала мать. Говорит: мама, быстрее, с отцом в токийском метро случилась беда. Жена испугалась, слетела по лестнице вниз и уставилась в экран. Точно — я лежу на платформе. «Это не отец! » Вот так домашние узнали о происшествии раньше, чем сообщил им я. Многие прислали письма. Я благодарен всем за участие.
Токио считается одним из самых безопасных городов мира. Наверное, странно попасть здесь в подобную историю?
Именно так. Но я свое мнение не поменял. Токио действительно самый безопасный город в мире. Япония — прекрасная страна. Можно не боясь ходить по улицам. И это так. С тех пор я часто езжу в метро. Мне нисколько не страшно.
Послушайте, меня испугать нелегко. Поймите правильно. За свою жизнь до сих пор почти ничего не боялся. Выходя на старт очередной скачки, я каждый раз сталкиваюсь вплотную с опасностью. У меня получается не чувствовать страх. Вот такую жизнь я прожил. И характер изменить сложно. Возраст берет свое, но я его почти не чувствую. Может, опасность именно в этом?
Что нибудь изменилось в вас после происшествия?
Да, я начал смотреть на себя более отстраненным взглядом. В повседневной жизни нас беспокоят разные вещи. Мы проникаемся ими до мелочей. И тут внезапно происходит нечто похожее. Как гром среди ясного неба. Мы, естественно, думаем: что это может быть? Почему оно происходит? Начинаем беспокоиться, что будет дальше. Но ведь это неизвестно, правда? Вся моя жизнь — это скачка. Сколько помню, я всегда был верхом. Я участвовал во многих крупных скачках, часто побеждал. Это было прекрасно. Сейчас учу молодых жокеев. Через общение с ними я будто сам сажусь на лошадь. Это тоже прекрасно. Такова моя нынешняя жизнь.