READ FREE — лучшая электронная библиотека
Писатели
АБВГДЕЁЖЗИЙКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ

гарнитура:  Arial  Verdana  Times new roman  Georgia
размер шрифта:  
цвет фона:  

Главная
Мэгги Кэссиди

13

Второй урок — испанский, на котором я обычно находил записки от Мэгги, по две в неделю. Я читал их тут же:

Ну что, ты, наверно, думал, что на этой неделе я не напишу тебе записку. Ну что, я здорово провела время в Бостоне в субботу с мамой и сестрой, но я посмотрела на глупенькую младшую сестренку и подумала: ну и кокетка же. Не знаю, что из нее получится, когда вырастет. Ну а ты чем занимался после того, как мы виделись в последний раз? Вчера вечером у нас были мой брат и Джун, они поженились в апреле. Как в школе? В «Коммодоре» во вторник — Рой Уолтере, и я на него иду. А потом приедет Гленн Миллер. Ты ходил на ужин после того, как ушел от меня в воскресенье? Ну, мне пока больше нечего сказать, поэтому —
Пока, МЭГГИ

Даже если в тот вечер мы должны были с нею встретиться, до встречи было еще очень далеко — после школы тренировка, до 6–7 вечера, а потом у меня была привычка ходить домой пешком на негнущихся ногах. Тренировки проходили в здоровенном приземистом здании через дорогу, с голыми стальными балками на потолке, отличные баскетбольные площадки, все шесть, потом на плацу школьной военной подготовки, а иногда несколько тренировок в закрытом футбольном манеже, а если дождь в марте, то тренировка по баскетболу и большие командные встречи с толпами на открытых трибунах вокруг. Перед тем как пойти туда, я болтался в пустых коридорах, классах — иногда под часами встречался с Полин Коул, что в декабре проделывал ежедневно, но теперь стоял январь. «Вот ты где!» — Она окликала меня с большущей улыбкой, глаза большие, влажные, прекрасно голубые, большие полные губы прикрывают большие белые зубы, очень нежная — я чуть не — «Куда же ты запропастился, эй?» Мне она нравится, жизнь мне тоже нравится, и мне приходилось стоять там, принимая на себя всю мрачную вину души, из другого конца которой вытекала моя жизнь, плача, все равно опустошаясь во тьму — рыдая по всему, что предполагалось — и ничего во мне не осталось поправить неправедное, никакой надежды на надежду, смуть, всю искренность вытеснило мировой толкучкой действительных людей и событий, и вялой водянистой слабостью моей собственной гнусной решимости — завис — мертвый — низкий.
Наследники вскакивают с визгом с колен врачей, а старые и нищие умирают как умирали, и кто склонится над их одрами и утешит.
— Ой, мне пора на тренировку через минуту —
— Эй, а мы с тобой можем увидеться в субботу вечером, когда вы будете против Вустера? — я, конечно, все равно приду, я просто у тебя разрешения спрашиваю, чтобы ты со мной поговорил.
О Уязвленный Вулф!* (Им себя считал я, когда позже прочел несколько книжек) — По ночам я закрывал глаза и видел, как кости мои месят грязь моей могилы. Ресницы мои как старая дева в своей самой тщательно скрываемой фальши:
— О, ты идешь на игру? — Я наверняка в самом начато споткнусь, и ты подумаешь, что я бегать не умею.

* Томас Клейтон Вулф (1900–1938) — американский писатель, классик литературы XX в., своими монументальными автобиографическими романами-эпопеями оказавший огромное влияние на творчество Керуака.
— Ой, да не волнуйся ты так, я об этом в газетах прочитаю, подумаешь, какая цаца. — Тыкает меня под ребра — щиплет — Я буду следить за тобо-о-ой, эй —
Как вдруг печально переходит к своей девчачьей сути дела:
— Я по тебе скучала.
— Яш тебе скучал.
— Как же так? — да ничего ты не скучал со своей Мэгги Кэссиди!
— Ты ее знаешь?
— Нет.
— Тогда как ты можешь так говорить?
— О, у меня свои шпионы есть. Мне-то какая разница. Ты же знаешь, я в последнее время хожу с Джимми Макгуайром. Ох, он такой славный. Эй, да и тебе бы он понравился. Он бы тебе хорошим другом был. Он мне тебя напоминает. Такой приятный парнишка, твой знакомый, твой друг из Потакетвилля... Елоза? — и на него тоже немножко — похож. У вас у всех глаза одинаковые. Только Джимми — ирландец, как и я.
И я стоял, как драгоценное существо, слушал.
— Так я справлюсь, не беспокойся, уж тебе носки вязать не стану... Эй, а ты слышал, как я пела на репетиции представления «Грима и Пудры»? Знаешь, что я пела?
— Что?
— Помнишь, мы вечером в декабре ходили на коньках кататься, на тот твой пруд возле Дракута, а потом домой шли ночью, холодина такая стояла, и луна, и мороз, и ты меня поцеловал?
— «Сердце и душу»?
— Ее я и буду петь —
Коридоры времени растянулись перед ней, песни, печали, настанет день, и она будет петь у Арти Шоу*, настанет день, и компашки цветного народа будут собираться у ее микрофона в бальном зале «Страна Роз» и называть ее белой Билли** — соседи по ее трудным певческим денькам станут кинозвездами — Теперь же, в шестнадцать, она пела «Сердце и душу» и крутила романчики со стеснительными сентиментальными мальчишками Лоуэлла, и толкала их, и говорила: «Эй»...

* Арти Шоу (Артур Джейкоб Аршавски, 1910–2004) — американский джазовый кларнетист, композитор и руководитель оркестра.
** Имеется в виду Элеанора Холидей (1915–1959) — американская джазовая и блюзовая певица.

— Я тебя верну, мистер Дулуоз, не то чтобы мне тебя хотелось, но ты приползешь ко мне, эта Мэгги Кэссиди только пытается тебя у меня отнять, чтобы и ей немного досталось, ей хочется, чтобы вокруг сплошные школьные футболисты и легкоатлеты крутились, раз уж она сама до старших классов недотянула, потому что слишком тупая даже для школы-восьмилетки — Эй, Полин Коул здорово сказала, а? — Она оттолкнула меня, потом притянула к себе. — Мы с тобой встречаемся под нашими часами в последний раз. — А часы были большими, как ящик, болтались на школьной стене, какому-то старому выпуску их подарили, когда желтые кирпичи еще были новенькими — под ними состоялась наша самая первая трепещущая встреча — Когда она пела «Душу и сердце» в холодных ночных снегах полей, сердца наши таяли, и мы думали — навсегда — Часы были нашим главным символом.
— Ну что, значит, когда-нибудь увидимся.
— Но не под часами, парень.
Я шел домой один, до тренировки нужно убить еще два часа, вверх по Муди, вслед за всеми остальными, что давно уже дома и уже переоделись, чтобы перекрикиваться на задних дворах; Иддиёт ушел со школьного двора давно со своими учебниками и нетерпеливой и-и-идьёт-ской походочкой («Как оно, паря?») — старые пьянчуги в «Серебряной Звезде» и других салунах по Муди наблюдают за шествием школьников — Теперь уже два — печальная прогулка по трущобам, вверх по склону холма, по мосту к ярким и резким коттеджам Потакетвилля, perdu,perdu.* Вдали на водохранилище Роузмонт — дневные конькобежцы в своей тоске; у них над головами грезы облаков, по которым давно уже всхлипнули, утратив.

Потерян (фр.).

Я взбирался по лестнице к себе домой на четвертый этаж над «Текстильной Столовой» — дома никого, серый гнетущий свет просачивается сквозь занавески — В сумраке я вытаскиваю свои крекеры «Риц», арахисовое масло с молоком из кладовки с ее полками, аккуратно устланными газетами — в Пластиковых Пятидесятых не нашлось бы ни одной домохозяйки, у которой пыли было бы меньше — Затем за кухонный стол, свет из северного окна, мрачные виды на горюющие березы на холмах за белыми некрашеными крышами — моя шахматная доска и книга. Книга библиотечная; шотландская партия, королевский гамбит, научные трактаты по комбинациям дебютов, поблескивающие фигурки так осязаемы, чтобы подчеркнуть проигрыши — Именно так я заинтересовался старыми библиотечными книгами, похожими на классику томами, шахматной критикой, некоторые переплеты распадаются и взяты с самой темной полки Лоуэллской публички, я в своих галошах обнаружил их там перед самым закрытием —
Я решал задачу.

image

Зеленые электрические часы, что в семье с 1933 года, пропутешествовали своей бедной маленькой стрелкой-мурлыкой снова и снова вокруг выпуклых желтых цифр и точек — от слезшей краски они выглядят наполовину черными, наполовину потерянными — само время, катясь электрически или как-то иначе, вгрызается в краски, на часовой стрелке в механизме внутри медленно собирается пыль, в углах Дулуозовых чуланов — Часовая стрелка целует минутную шестьдесят раз в час 24 часа в день, а мы все равно сглатываем в надежде на жизнь.
Мэгги была далека от моих мыслей, то был час моего отдыха — я подошел к окнам, выглянул наружу; посмотрел в зеркало; печальные пантомимы, рожи; полежал на кровати, все невыразимо мрачно, зияет, приходит медленно — когда придет, я и не отличу. В промозглом холоде попискивают птички. Я напряг свои нынешние мускулы перед плоским несгибаемо-слепым яровзором зеркала — По радио тупые раскаты статики едва не уничтожали непритязательные песенки того времени — На Гарднер-стрит старый месье Ганьон харкнул и пошел дальше — На всех наших трубах кормились стервятники, tempus.* Я замер у фосфоресцирующего распятья Иисуса и внутренне помолился скорбеть и страдать, как Он, и через это — спастись. А потом снова спустился вниз на тренировку, ничего не добившись.

* Зд.: такое время (лат.).

Школьная улица была пуста. Поздний зимний день, теперь на нее уже пал розово-блеклый свет, что отражался в грустных глазах Полин — Проседающие старые сугробы, черное дерево, слабая сестренка солнца на одной стене старого здания — резкая безмолвная зимняя синева начинает выползать из-за восточно-вечерних крыш, а западные сигналят розе дальнего дневного огня, что меркнет в низких грядах облаков. В «Бон Марше» последний приказчик подсчитывает чеки. К своей тьме пулей пронеслась птица сумерек. Я поспешил в закрытый манеж, где бегуны барабанили пятками по доскам в своей собственной темной внутренней трагедии. Тренер Джо Гэррити тускло стоял, засекая время своей новой 600-ярдовой надежде, а тот в гладиаторской обреченности накачивал и растягивал эластичные ноги, стараясь эти надежды оправдать. Детишки швыряли последние бессмысленные броски в самые дальние корзины, а Джо, отдаваясь эхом, вопил, чтобы все очистили спортзал. Я вбежал в раздевалку, прыгнул в свои спортивные тренировочные трусы и плотно сидящие спортивные тапки. Перед первым забегом на 30 ярдов рявкнул стартовый пистолет, бегуны ринулись с привставших цыпочек и пустились отбивать пятками доски. Я предварительно побегал для разминки вокруг дощатых гулких боковин. Холодно, на руках высыпали мурашки, в этом тупом спортзале пыль.
— Ладно, Джек, — сказал тренер Гэррити своим тихим и спокойным голосом, что плыл по-над досками пола, точно у гипнотизера, — давай теперь посмотрим, как у тебя движутся руки, — мне кажется, это тебя и останавливало раньше.
В невообразимом оттяге моего собственного безумного ума я уже почти месяц старался бегать как Джимми Диббик, бегун не слишком выдающийся, но на бегу он как-то весь подтягивался, выбрасывал вперед руки, пальцы растопыривал, типа тыкал при взмахах взад-вперед в воздух, стараясь дотянуться, — стиль паршивенький, я имитировал его прикола ради; тем не менее на короткой дистанции, где я в команде был Номер Первый, в то время обгонял даже Джонни Казаракиса, который в другой год обогнал всех вообще по средним школам Востока Соединенных Штатов, просто пока еще не развился — такой размах руками мешал моим рывкам на короткую дистанцию, обычно 30 ярдов я делал за 3,8, а теперь скатился до полных 4, и меня уже били всякие щеглы, типа Луи Морина, которому было всего пятнадцать, и он даже в команду пока не входил, просто носил теннисные тапочки сам по себе.
— Беги, как бегал раньше, — сказал Джо, — забудь про свои руки, просто беги, думай о ногах, внимание, марш — что с тобой такое, по женской части неприятности? — невесело осклабился он, но с таким мудрым юморком, приобретенным потому, что прожил он непризнанным и не в довольстве, лучший тренер-легкоатлет Массачусетса, но тем не менее весь день приходилось горбатиться за какой-то конторкой в Ратуше, а куча ответственности никакой выгоды ему не приносила. — Давай, Джек, пошел — ты в этом году у меня единственный спринтер.
В беге с низкими препятствиями среди тех, кого я не мог обогнать, я просто летал как на крыльях; в «Бостонском Саду», что ревел всеми старшеклассниками Новой Англии, я бегал кротким третьим вслед за длинноногими призраками — двое из них из Ньютона, а все остальные из Броктона, из Пибоди, Фрэмингэма, Куинси и Веймаута, из Сомервилля, Уолтэма, Молдена, Линна, Челси — от птиц, до бесконечности.
Я вышел на линию с группой остальных, поплевал на доски, уперся покрепче тапками, проверил равновесие, весь дрожа, рванулся, ожидая стартового пистолета Джо, и пришлось глуповато возвращаться — Вот он поднял пистолет, мы качнулись, недоуменно, устремив глаза в доски — БРАМ! Вперед рванулись мы, я оттолкнулся на старте правой рукой, оставил руки качать воздух накрест перед грудью и ринулся головой вперед, держась линии в ярости. Мне отметили 3,7, я выиграл два ярда, протаранив здоровенный мат за финишной чертой, радостный.
— Ну вот, — сказал Джо, — ты раньше когда-нибудь делал 3,7?
— Нет!
— Должно быть, ошиблись в хронометраже. Но ты теперь понял, размахивай руками естественно. Хорошо! Теперь барьеры!
Мы ставим низкие барьеры, деревянные, в некоторых уже нужно гвозди менять. Выстраиваемся, блям, вперед — у меня просчитан каждый шаг, к тому времени, как мы достигаем первого барьера, моя левая нога уже готова перемахнуть его, я так и делаю, быстро шлепаю ею по другую сторону, перешагивая, правая нога горизонтально сложена, готова лететь, руки подкачивают ход. Между первым и вторым барьером я прыгаю и рву вперед, и растягиваю шаг, и связываю вместе необходимые пять шагов, и снова перемахиваю, на этот раз один, остальные отстали — я подлетаю к ленточке 35 ярдов, два барьера, за 4,7.
300 — мое возмездие; это означает бежать изо всех сил почти целую минуту — 39 секунд или около того — невероятное изматывающее молотилово ног, костей, мышц, одышки и бьющихся бедненьких ног-легких — а кроме того, это скрежет тычков и ударов от остальных на первом повороте, иногда какой-нибудь парень вылетает за дорожку прямо на задницу, в полу полно заноз, такой он грубый, Эмиль Ладо с пеной у рта бывало так засандаливал мне локтем на первом повороте, а особенно на последнем, когда, задыхаясь до тошноты, мы растягивались на эти последние двадцать ярдов, чтобы сдохнуть у финишной ленточки, — Эмиля-то я обгонял, но сказал Джо, что эту штуку бегать больше не стану — он уступил моей чувствительности, но настоял, чтобы я бегал 300-ярдовые эстафеты (с Мелисом, Мики Макнилом, Казаракисом) — у нас была лучшая эстафетная команда в штате, мы побили даже студентов колледжа Святого Иоанна постарше на финале в Бостоне — Поэтому каждый день мне приходилось бегать эти распроклятущие 300 ярдов в эстафете, просто на время, против другого щегла, что тащился в двадцати ярдах за мной, и никакого футбола на дорожках — Девчонки иногда приходили посмотреть на своих парней на тренировке, Мэгги же никогда это и пригрезиться не могло, такой мрачной была она и так потерялась в самой себе.
Довольно скоро настанет время для 600–1000 — прыжков в длину — толкания ядра — потом домой — на ужин — затем к телефону — и голос Мэгги. После ужина со мной разговаривал Лоуэлл:
— Можно мне сегодня прийти?
— Я же сказала тебе — в среду.
— Это же так долго —
— Ты сов-сеем с ума сошел.
— а одинокие сумраки падают, окутывая теплые естественные крыши живого Лоуэлла —


назад  вперед

Наверх

О проекте Реклама на сайте Вконтакте Livejournal Twitter RSS

Система Orphus:  1. Нашли ошибку в тексте  2. Выделите её мышкой  3. Нажмите Ctrl + Enter
Система Orphus

© 2008–2015 READFREE