Ее песик в земле Ч.2

Она сложила губы трубочкой, шутливо подалась вперед, затем достала новую спичку и положила ее наискосок.
Тем временем дождь превратился в морось. Нужно было напрячь зрение, чтобы понять, идет он вообще или нет. Вдалеке было слышно, как машина жует резиной гравий, взбираясь по склону от взморья к гостинице.

Ожидавшие в вестибюле носильщики, услышав этот звук, быстрыми шагами прошли через весь зал к дверям — встречать клиентов. Один держал большой черный зонтик.
Вскоре к стоянке подъехало черное такси. Из машины вышли двое — пожилые мужчина и женщина. Мужчина был в коричневом пиджаке и кремовых брюках для гольфа, на голове зеленая шляпа с узкими полями. Без галстука. На женщине — платье из гладкой ткани цвета травы. Мужчина выглядел крупнее и отливал загаром. Женщина обута в туфли на шпильках, но даже так она выглядела на голову ниже его. Пока первый носильщик Доставал из багажника два чемодана и сумку для гольфа, Другой раскрыл над клиентами зонтик. Мужчина помахал рукой, отказываясь. Дождь почти перестал. Такси скрылось из виду, и, будто дождавшись этого, защебетали птицы.
Казалось, девушка что то сказала.
— Прошу прощения? — переспросил я.
— Как думаете, эти двое — супруги? — повторила она.
Я засмеялся:
— Не знаю, одновременно думать о разных людях не годится. Давайте лучше я еще подумаю о вас.
— Я что... интересный объект?
Я выпрямился и вздохнул:
— Да, разные люди одинаково интересны. В этом принцип. Но не все можно объяснить одним принципом. Потому что одновременно внутри себя есть части не поддающиеся объяснению. — Я искал слова, чтобы продолжить фразу, но так ничего не нашел. — Примерно так. Хотя и несколько витиевато.
— Не понимаю.
— Я тоже, но давайте продолжим?
Я снова устроился на диване и еще раз сцепил пальцы. Девушка, не меняя позы, продолжала смотреть на меня.
Перед ней теперь аккуратно лежало уже пять спичек. Я несколько раз глубоко вздохнул, ожидая, когда вернется интуиция. Пусть ничего важного. Пусть хоть какая то мелкая зацепка.
— Вы всегда жили в доме с просторным садом.
Это просто. Глядя на ее одежду и осанку, нетрудно определить качество ее образования. К тому же, чтобы воспитать ребенка пианистом, требуются немалые деньги. К тому же — проблема шума и соседей. Еще бы, в микрорайон многоквартиных домов рояль не завезешь. Поэтому вовсе не странно, если она жила в доме с просторным садом.
Но стоило мне договорить фразу, как я ощутил странную реакцию. Ее взгляд, направленный на меня, словно заледенел.
— Да, точно... — начала девушка, но сбилась. — Действительно я жила в доме с просторным садом.
Мне казалось, что ключевым словом является «сад» . Чтобы удостовериться, я решил копнуть глубже.
— Какие нибудь воспоминания о саде? — спросил я.
Она замолчала, разглядывая свою руку. Молчание длилось долго, а когда она подняла голову, то уже вернулась к себе прежней.
— Разве так честно? Еще бы — у любого, кто долго прожил в доме с садом, найдется хоть одно воспоминание о нем.
— Да, тут вы правы, — признал я. — Хорошо, оставим эту тему, поговорим о чем нибудь другом.
И я молча повернулся к окну, любуясь гортензиями. Под долгим дождем они стали ярче.
— Извините, — сказала она, — но я хотела бы еще немного послушать.
Я взял сигарету и чиркнул спичкой.
— Но это ваша проблема. Вы ведь знаете об этом куда больше меня.
Она молчала, пока сигарета не истлела примерно на сантиметр. Бесшумно упал на стол пепел.
— А что примерно вы... в общем, насколько вы видите?
— Мне ничего не видно, — ответил я. — Если вы в смысле наития, то мне ничего не видно. Если быть точным, я лишь чувствую. То же самое, что пинать что нибудь в кромешной тьме. Знаю: что то есть, — но какой оно формы и цвета, даже не представляю.
— Но вы же говорили, что профессионал.
— Я пишу тексты: интервью, репортажи и тому подобное. Тексты — так себе, но наблюдение за людьми — моя работа.
— Вот как? — вставила она.
— Поэтому давайте прекратим. Дождь уже перестал, секреты все раскрыты. За помощь в убиении свободного времени угощу вас пивом.
— Но откуда взялся «сад» ? Можно ведь было придумать все что угодно. Или не так? Так почему сад ?
— Случайность. Так бывает: пока занимаешься всякой всячиной, случайно натыкаешься на самое главное. Извините, если я вас чем то обидел.
Она улыбнулась.
— Давайте лучше пить пиво.
Я подозвал официанта и заказал два пива. Со стола убрали кофейные чашки и сахарницу, заменили пепельницу, затем принесли пиво. Охлажденные бокалы по краям заиндевели. Девушка отлила часть своего пива мне. Мы слегка приподняли бокалы и выпили. От холода заболело в шее, словно в нее воткнули иглу.
— И часто вы... играете в такие игры? — спросила она. — Как думаете, можно это назвать игрой?
— Игра она и есть. Играю редко, но даже при этом устаю очень сильно.
— Зачем тогда играете? Проверить свои способности?
— Послушайте, никакая это не способность. Мною не движут потусторонние силы, я не вещаю универсальную истину. Я только привожу те факты, которые вижу. Может, есть еще что нибудь сверх того, но называть это способностью нельзя. Как я уже говорил: что я чувствую смутно, то смутно и выражаю. Простая игра. Способности — это из другой области.
— А если партнер не поймет, что это игра?
— В смысле, если я машинально извлеку из партнера что нибудь нежеланное?
— Примерно так.
Отхлебывая пиво, я задумался.
— Не думаю, чтобы такое случилось. Но даже если и случится, ничего особенного в этом я не вижу. Подобные вещи происходят в повседневной жизни разных людей. Или я не прав?
— Да, правы. Пожалуй, так оно и есть.
Мы молча пили пиво. Пора было закругляться. Я сильно устал, а головная боль лишь усиливалась.
— Пойду к себе в номер, прилягу, — сказал я. — Я всегда сначала наговорю лишнего, а потом жалею.
— Все нормально. Не терзайтесь. Было очень даже приятно.
Поклонившись, я встал и хотел взять со стола счет, но она стремительно протянула руку, покрыв ею мою. Длинные гладкие пальцы. Ни холодные, ни теплые.
— Позвольте заплатить мне. Уморила вас, книжек получила в подарок...
Я немного смутился. Затем еще раз прислушался к касанию ее пальцев.
— Хорошо. Спасибо за угощение.
Она слегка приподняла руку. Я поклонился. На столе с моей стороны оставались аккуратно выложенные спички.
Я направился к лифту, но что то меня заставило на мгновение остановиться. То , что почувствовал к ней в самом начале. С этим я так и не разобрался. Не двигаясь, я раздумывал. И в конечном итоге решил довести все до ума. Вернувшись к столику, я встал сбоку от нее.
— Можно лишь один вопрос напоследок?
Она, казалось, несколько удивилась:
— Да, хорошо, пожалуйста.
— Почему вы все время смотрите на правую руку?
Она машинально взглянула на руку, затем быстро подняла взгляд на меня. Казалось, с ее лица сходит выражение. На мгновенье все замерло. Ее правая рука лежала на столе ладонью вверх.
Молчание остро вонзалось в меня, словно игла. С грохотом обрушилась вся окружавшая атмосфера. Где то я сделал промах, допустил ошибку. Но где? А раз так, то как теперь перед ней извиняться? Я продолжал стоять, сунув руки в карманы.
Она, не меняя позы, пристально смотрела на меня, но вскоре перевела взгляд с моего лица на стол. Там были только пустой бокал и ее рука. Всем своим видом она хотела, чтобы я исчез.
Когда я проснулся, часы показывали шесть. В комнате не работал кондиционер, к тому же я видел очень явственный сон, поэтому все тело у меня взмокло от пота. Когда я пришел в сознание, потребовалось немало времени, прежде чем я смог шевельнуть конечностями. Развалившись, как рыба на влажной простыне, я смотрел на небо за окном.
Дождем уже и не пахло. В затянувших все небо светло серых облаках местами виднелись голубые прорехи. Ветер сносил облака прочь. Они плыли замысловто меняя очертания прорех. Ветер дул с юго запада. И по мере движения облаков стремительно открывалось голубое небо. Пока я пристально смотрел на небо, начали расплываться цвета. Тогда я отвел взгляд. Погода явно шла на поправку.
Вывернув шею, я еще раз посмотрел время. Четверть седьмого. Интересно знать, утра или вечера? Можно включить телевизор, чтобы все стало понятно, но идти до него не хотелось.
Пожалуй, вечер, — первым делом предположил я. — Лег в четвертом. Проспать пятнадцать часов кряду я не мог. Хотя, ничего, кроме «пожалуй», не остается. Ничто не отрицало мой пятнадцатичасовой сон. Как, впрочем, и двадцатисемичасовой. Такой ход мысли лишь вгонял меня в тоску.
За дверью слышался чей то голос. Будто кто то кого то отчитывал. Время текло ужасно медленно. Думалось дольше обычного. Ужасно пересохло в горле, но я не сразу понял, жажда это или нет. Собравшись с силами, я встал с постели, выпил подряд три стакана холодной воды из чайника. С полстакана потекло по груди и пролилось на пол, выкрасив серый ковер в черное. Холодная вода добралась до глубины мозга и расплылась там кляксой. Затем я закурил.
За окном сгущались тени облаков. Похоже, все таки вечер. Против этого никаких аргументов.
С сигаретой во рту я разделся, забрался в ванну и повернул кран душа. Горячая вода с шумом падала на дно ванны — старой, местами пошедшей мелкими трещинами. Металлическая фурнитура давно пожелтела.
Отрегулировав температуру, я сел на край ванны и смотрел, как вода засасывается в слив. Сошла на нет сигарета, и я тут же затушил ее в воде. Тело было вялым.
Но я все равно принял душ, вымыл голову и заодно побрился. Немного, но полегчало. Я распахнул окно, впуская свежий воздух, выпил еще стакан воды и, пока сушил волосы, смотрел по телевизору новости. Действительно вечер. Без сомнений. Пятнадцать часов сна — это слишком.
Пошел в столовую на ужин, и занятых столов там оказалось четыре. Я приметил супружескую пару, приехавшую накануне. Остальные столы занимали пожилые мужчины в костюмах и при галстуках. Насколько было видно издалека, все — одинаковой стати и примерно одних лет. Собрание общества, скажем, адвокатов или врачей. Впервые в этой гостинице я вижу группу туристов. Но кем бы они ни были, благодаря им в столовую вернулось прежнее оживление.
Я сел, как и в прошлый раз, за столик у окна, и прежде чем изучать меню, заказал порцию скотча. От него моя голова начала постепенно отходить. Куски памяти постепенно возвращались в прежние ячейки: три дня беспрерывно лил дождь, с утра я съел лишь тарелку омлета, в библиотеке встретился с девушкой, разбились очки...
Допив виски, я бегло просмотрел меню и заказал суп, салат и рыбу. Аппетита по прежнему не было, но одна тарелка омлета за весь день — тоже не дело Покончив с заказом, я перебил холодной водой остававшийся во рту привкус виски и еще раз окинул взглядом столовую.
Девушки не было. Я вздохнул с некоторым облегчением, но вместе с тем и расстроился. Я и сам не знал, хотел бы с ней новой встречи или нет. Мне было всё равно.
Потом я задумался об оставленной в Токио подруге. Попытался высчитать, сколько лет мы с ней были вместе. Оказалось, два года и три месяца. Мне показалось, что два года и три месяца — не лучшая комбинация цифр. Если хорошенько подумать, может оказаться, что наша связь длилась на три месяца дольше необходимого. Но подруга мне нравилась, и причины для разрыва — по крайней мере, у меня — не было.
Возможно, она захочет расстаться. Пожалуй, она так и скажет. А что ей тогда отвечу я? Что, так и сказать: «Ты мне нравишься, и у меня нет причин расставаться с тобой»? Нет, звучит явно по дурацки. Что бы ни нравилось мне, никакого смысла в этом нет. Мне нравится кашемировый свитер, купленный на прошлое Рождество, нравится пить неразбавленным дорогое виски, нравятся комнаты с четырехметровыми потолками и просторными кроватями, нравятся старые пластинки Джимми Нуна... в общем, только и всего. Но у меня нет ни одной причины удерживать женщину.
Стало тоскливо от одной мысли, что, расставшись с нынешней подругой, я начну искать новую. И все начнется сначала.
Я вздохнул и решил больше не думать ни о чем. Сколько ни думай, чему быть, того не миновать.
Вечерело. Под окном темным полотном расстилалось море. Облака почти исчезли, и луна освещала песчаное взморье и белые барашки волн. На рейде виднелось желтое пятнышко парохода. Породистые мужчины наливали друг другу вино, вели светские беседы, громко смеялись... Я в одиночестве молча доедал рыбу. Когда закончил, от рыбы остались лишь голова и хвост. Сливочный соус я промокнул хлебом и съел без остатка. Затем отрезал ножом голову от костей. На очистившуюся тарелку аккуратно выложил рыбью голову и кости. Смысла никакого. Просто хотелось так сделать. Вскоре тарелки унесли и подали кофе.
Когда я открыл дверь номера, на пол упал клочок бумаги. Поддерживая дверь плечом, я наклонился за ним. На гостиничном листке травяного цвета шариковой ручкой были выведены мелкие иероглифы. Я закрыл дверь, сел на диван, закурил и принялся читать.
Извините за мое поведение днем. Дождь перестал, не хотите прогуляться, чтобы развеять скуку? Жду вас в девять около бассейна.
Выпив стакан воды, я перечитал записку. Текст тот же.
Бассейн?
Я хорошо знал этот бассейн. Он располагался на холме за гостиницей. Сам я в нем не плавал, но несколько раз видеть приходилось. Широкий, с трех сторон окружен стеной деревьев, с четвертой открывается вид на море. И, насколько я знаю, это место совсем не подходит для прогулок. Для такого куда лучше прекрасные тропинки вдоль моря.
Часы показывали двадцать минут девятого Хотя что тут ломать голову? Кто то хочет со мной встретиться. Почему бы и нет. И если учесть, что место встречи — бассейн, это не просто так. Завтра меня здесь уже не будет.
Я позвонил портье и, сославшись на дела, отменил последний день проживания. Проблем никаких не возникло. Затем вынул из гардероба и выдвижных ящиков одежду, аккуратно все свернул и уложил в чемодан. Без книг, взятых с расчетом оставить их здесь, кучка вещей заметно сократилась. Восемь сорок.
Я спустился на лифте в вестибюль, вышел на улицу. Стояла тихая ночь. Кроме шума волн, ничего не слышно. Дул сырой юго западный ветер. Оглянувшись на здание, я увидел, что в некоторых комнатах горит желтый свет.
Я закатал рукава, сунул руки в карманы и побрел к дальнему холму по пологому склону, выложенному мелкой галькой. По обеим сторонам дороги тянулись низкие кустики. По небу разбрасывали свои молодые свежие листья огромные дзельквы.
Слева, за углом парника есть каменная лестница. Длинная и крутая. Стоит преодолеть тридцать ступеней — и окажешься на вершине холма с бассейном. Восемь пятьдесят — девушки еще нет. Я глубоко вздохнул, раскрыл опиравшийся на стену шезлонг, проверил, не мокрый ли, и после этого сел.
Фонари бассейна не горели, но от ртутных ламп и лунного света темно не было. В бассейне имелись трамплин, вышка спасателя, раздевалки, автомат с соками, для загорающих — газончик. Сбоку от вышки лежали разграничительные поплавки дорожек и плавательные доски. Сезон еще не начался, поэтому бассейн наполнили водой не полностью. Может, у них сейчас какая нибудь техническая проверка? Смешанный лунный и ртутный свет окрашивал водную гладь в загадочные оттенки. Посередине плавали труп мотылька и лист дзельквы.
Ни жарко, ни холодно; легкий ветерок едва шевелил листья деревьев. Изрядно впитавшие дождевую влагу деревья расточали свой зеленый аромат по всей округе. Действительно приятная ночь. Опустив спинку шезлонга почти до упора, я лежал лицом вверх и, глядя на луну, курил.

Она пришла в десять минут десятого. В белых сандалиях и плотно прилегавшем к телу платье без рукавов. Платье синее, с сероватым отливом было украшено узором из розовых линий, которых издалека совсем не разглядишь. Она появилась из за деревьев с другой стороны. Я же присматривался лишь ко входу и не сразу заметил ее появление. Она медленно шагала вдоль бассейна ко мне.
— Извините, — сказала она, — я пришла намного раньше, но, пока гуляла по округе, сбилась с пути. К тому же, порвала колготки.
Она, как и я, разложила шезлонг и уселась перпендикулярно, ногами ко мне. Где то по икрам на колготках бежала продольная стрелка длиной сантиметра в четыре. Стоило девушке нагнуться, из глубины выреза платья сверкнула белым грудь.
— Вы тоже меня простите, — извинился я. — Говорил без злого умысла.
— А а, вы о том разговоре? Да ладно уже об этом Забудем. Дело то пустячное, — сказала она, развернула руки ладонями вверх и положила на колени. — Какая прекрасная сегодня ночь.
— Точно.
— Мне нравится безлюдный бассейн. Тишина, все остановилось. Все выглядит как то неорганически... А вам?
Я смотрел на рябь, шедшую по воде.
— Так то оно так, только напоминает мертвеца. Может, конечно, из за лунного света.
— Вам приходилось видеть мертвеца?
— Да, приходилось. Утопленника.
— Ну и как?
— Как непопулярный бассейн.
Она засмеялась. В уголках глаз пробежали морщинки.
— Правда, видел очень давно — в детстве. Его выбросило волной на морской берег. Для утопленника — вполне симпатичный мертвец.
Она подровняла пальцами пробор. Видимо, только что принимала ванну. Волосы пахли шампунем. Я поднял спинку шезлонга до ее уровня.
— Послушайте, вы когда нибудь держали собаку?
Я слегка удивился и заглянул ей в лицо. Затем вернулся взглядом к бассейну и ответил:
— Нет, не держал.
— Что, ни разу?
— Ни разу.
— Не любите собак?
— Хлопотно. С ними же нужно гулять, играть, готовить им еду. А так я против них ничего не имею. Просто хлопотно.
— Не любите хлопоты?
— Вот именно такого рода — нет.
Она о чем то задумалась. Я тоже молчал. Лист дзельквы, подгоняемый ветром, продолжал свой путь по воде.
— А я когда то держала мальтийскую болонку, — сказала она. — Мальчика. В детстве. Попросила отца, вот он и купил. Я была единственным ребенком в семье, росла молчаливой и замкнутой. Хотелось с кем то поиграть. А у вас есть братья, сестры?
— Старший брат.
— Как это, наверное, прекрасно — иметь брата.
— Да как сказать. В последний раз мы виделись лет семь назад.
Она откуда то вынула сигарету и закурила. Затем продолжала:
— Как бы там ни было, вся забота о песике легла на мои плечи. И это в восемь то лет! Кормила его, убирала какашки, водила на прогулку, на прививки, посыпала пудрой от блох и прочее, и прочее... Спали на одной кровати, вместе принимали ванну... И прожили так восемь лет. Очень хорошо ладили. Я понимала его мысли, он — мои. Например, уходя утром, я говорю: «Сегодня куплю тебе мороженое», — а вечером он встречал меня метров за сто от дома. Затем...
— Собака ест мороженое? — уточнил я.
— Да, конечно. Это же мороженое.
— А, ну да.
— Когда мне было грустно, когда я падала духом он всегда меня утешал — показывал все, что умеет делать. Понимаете, да? Мы так прекрасно ладили. Были очень очень дружны. Поэтому когда через восемь лет мой мальчик умер, я не знала, что мне делать, как жить дальше. Думаю, то же самое можно сказать о собаке. Если бы ситуация была противоположной и я умерла раньше, ему было бы так же.
— А от чего умер?
— Закупорка кишечника. Набился комками шерсти. Вздулся живот, он отощал, а потом умер. Мучился трое суток.
— Показывали его ветеринару?
— Да, конечно. Но уже было поздно. Когда я это поняла, принесла его домой. Он умер у меня на руках. Умирая, смотрел мне в глаза. И когда умер, тоже... смотрел.
Она согнула на коленях руки, словно нежно обнимала невидимую собаку.
— Через четыре часа начал застывать. Из тела постепенно уходило последнее тепло, и в конце он отвердел как камень... Все закончилось.
Она некоторое время молчала, глядя на свои руки. Не зная, чем закончится рассказ, я ждал, по прежнему разглядывая водную гладь бассейна.
— Похоронить трупик я решила в саду, — продолжала она, — под кустарником в углу. Отец вырыл яму. Было это майской ночью. Неглубокую такую — сантиметров семьдесят. Я обернула его в свой самый любимый свитер и положила в деревянную коробку. Кажется из под виски. Еще положила разные вещи: нашу с ним общую фотографию, собачью еду, свой платок, его любимый мячик, прядь моих волос и еще банковскую книжку.
— Банковскую книжку?
— Да. Сберегательную книжку банка. Там были все мои детские накопления. Пожалуй, тысяч тридцать иен. Когда собака умерла, было так невыносимо, что мне казалось, будто ни деньги, ни все остальное мне больше не понадобятся. Поэтому я зарыла их в землю. Хотела так утвердиться в собственном горе. В крематории, пожалуй, сожгла бы вместе с гробиком. Мне так было бы лучше.
Кончиками пальцев она почесала край глаза.
— Так я прожила первый год. Мне было очень грустно — казалось, в сердце никак не хочет затягиваться широкая дыра. Но... как то, выходит, прожила. И это понятно. Никто ведь не кончает с собой из за смерти любимой собаки. В конечном итоге, для меня тот период стал неким поворотным моментом. В общем, как бы это лучше сказать... сидевшая сиднем дома нелюдимая бука открыла глаза на внешний мир. Я сама стала постепенно понимать, что дальше так жить нельзя. Поэтому смерть собаки, если задуматься уже сейчас, в каком то смысле можно назвать событием символическим.
Я растянулся на шезлонге и смотрел в небо. Виднелось несколько звезд. Погода завтра обещала быть хорошей.
— Вам как — все это слушать не скучно? Давным давно в некотором царстве жила одна нелюдимая бука... и так далее.
— Да нет, не скучно. Только пива бы.
Она засмеялась и повернула ко мне голову, лежавшую на спинке шезлонга. Между нами было сантиметров двадцать. При каждом ее вдохе вверх вниз, отбрасывая красивую тень, ходили груди. Я опять смотрел на бассейн, а она некоторое время молча смотрела на меня.
— Во всяком случае, так я постепенно адаптировалась ко внешнему миру. Конечно, не все получалось с самого начала. Но постепенно нашлись друзья, стало не так тяжко ходить в школу. Правда, произошло все это благодаря смерти собаки или же, в конечном итоге, так все равно стало бы, останься он в живых, я не знаю. Думала об этом несколько раз, но так и не разобралась... И вот, в семнадцать лет произошла одна неприятная для меня история. Если рассказывать подробно, уйдет много времени. История касалась моей лучшей подруги. Короче говоря, ее отец где то что то совершил, лишился работы и больше не мог платить за обучение дочери. Она мне все рассказала. Наша школа — женский лицей — действительно была из дорогих, к тому же вы понимаете: если в женской частной школе ученица признается тебе в чем либо, банальным «ах вон оно что» не отделаешься. Но даже не поэтому — я действительно переживала за нее и хотела хоть чем то помочь. Но денег нет... Как вы думаете, что я сделала?
— Выкопали банковскую книжку?
Она пожала плечами:
— Ничего другого не оставалось. Я сама долго колебалась. Но чем больше думала, тем сильнее убеждалась, что просто обязана так поступить. Разве не так? С одной стороны, подруга, которой нужна помощь, с другой — мертвая собака. Мертвому псу деньги не нужны. А как поступили бы вы?
Я не знал. У меня не было ни нуждающегося в деньгах друга, ни мертвого пса.
— Не знаю, — сказал я. — И что... вы пошли туда одна?
— Да, одна. И все делала сама. Родителям же не признаешься. Они даже не знали, что у меня была банковская книжка, поэтому прежде чем объяснять им причину нынешнюю, пришлось бы рассказывать, зачем похоронила деньги. Понимаете?
— Понимаю, — ответил я.
— Пока родителей не было дома, я взяла из сарая лопату и отправилась копать в одиночестве. Видимо, потому, что накануне прошел дождь, земля оказалась мягкой, и времени много не потребовалось. На все про все ушло минут пятнадцать. Лопата стукнулась о деревянную коробку. Та сохранилась лучше, чем я представляла. Такое ощущение, будто ее опустили в землю неделю назад. Хотя самой мне казалось, что с тех пор минула целая вечность... Дерево было на удивление белым, будто попало в землю совсем недавно. Я думала, что через год оно должно почернеть. Поэтому... несколько удивилась. Странно, да? В принципе, какая разница. Но такой пустяк будешь помнить всегда. Затем я принесла гвоздодер и открыла крышку.
Я ждал продолжения, но его не было. Девушка молчала, чуть выдвинув вперед подбородок.
— А что было дальше? — спросил я.
— Открыла крышку, вынула книжку, закрыла крышку, закопала яму, — сказала она и опять замолчала. Некоторое время висела томительная тишина.
— Ну и как вам это все показалось?
— Тусклый и пасмурный июньский день, иногда накрапывал дождь... и в доме, и в саду было очень тихо Едва пробило три, но казалось, будто уже вечер. Лучи света короткие, рассеянные, видимость плохая. Помню, пока вынимала гвозди, в доме раздался телефонный звонок. Он звонил, казалось, бесконечно — раз двадцать. Целых двадцать звонков! Как будто звонили тому, кто медленно идет по длинному коридору. Появится из за какого то угла, а потом за каким то опять исчезнет.
Тишина.
— Когда я открыла крышку, увидела мордочку песика. Не увидеть ее я не могла. Свитер, в который я его заворачивала, съехал, и выступали передние лапы и мордочка. Он лежал на боку, поэтому я увидела нос, зубы и ухо. А еще фотографии, теннисный мячик, волосы... вот такие дела.
Тишина.
— В тот момент я больше всего удивилась, что мне совсем не страшно. Не знаю, почему, но я ни капельки не боялась. Может, было б легче, если бы я хоть немного боялась? Пусть даже не страх, пусть была бы горечь, какая то тяжесть. Но... не было ничего. Никаких чувств. Будто сходила за почтой и вернулась. Примерно так. Я даже не уверена, что сделала это сама. Потому что отчетливо помню очень многое... вероятно. И только запах — остался навсегда.
— Запах?
— Банковская книжка пропиталась запахом. Как бы это правильно сказать? Ну, в общем, запах. Понимаете — запах. Берешь книжку, и он переносится на руки. Сколько потом их ни мой, запах не сходит. Сколько ни мой — бесполезно. Кажется, пропитывает до самых костей. Даже сейчас... вот ведь... все то же самое.
Она подняла правую руку на уровень глаз и поднесла ее к лунному свету.
— В конечном итоге, — продолжила она, — все оказалось бесполезным. Совсем не пригодилось. В банковскую книжку так впитался запах, что я не понесла ее в банк, а просто сожгла. Вот и все.
Я глубоко вздохнул, не зная, что ей сказать. Мы вместе помолчали, глядя каждый в свою сторону.
— А что стало с подругой?
— Школу она не бросила. Оказалось, что с деньгами у них не так все и плохо. Девушки — они такие. Излишне драматизируют обстоятельства. Дурацкая, в общем, история.
Она опять закурила и посмотрела на меня.
— Давайте больше не будем об этом. Вы — первый, кому я рассказала. Надеюсь, что и последний. Не стоит она того, чтобы о ней знали люди.
— Хоть как то полегчало?
— Да, — улыбнулась она, — как камень с души упал.
Я долго сомневался. Хотел заговорить об этом деле , но сдержался. И опять задумался. Давно я так не сомневался. Все это время я постукивал костяшками пальцев по ручке шезлонга. Хотел закурить, но пачка оказалась пустой. Девушка, поставив локоть на ручку, смотрела куда то вдаль.
— У меня есть одна просьба, — решившись, начал я — Если я обижу этим, то сразу извинюсь. Тогда забудьте об этом. Не знаю, как сказать просто мне кажется, что лучше сделать так. Извините, но я не знаю, как это правильно сказать.
Она продолжала смотреть на меня, не снимая локоть с ручки.
— Хорошо. Попробуйте, спросите. Если мне это не понравится, забуду сразу. Только и вы тогда забудете, идет?
Я кивнул.
— Можно мне понюхать вашу руку?
Она смотрела на меня рассеянно, оставив локоть на прежнем месте, затем на несколько секунд закрыла глаза и почесала бровь.
— Хорошо, пожалуйста.
Она убрала подбородок с руки и протянула ее мне.
Я взял ее руку, развернув ладонью к себе, как это делают хироманты. Рука ее была полностью расслаблена. Длинные пальцы чуть загибались внутрь. Положив свою руку на ее, я вспомнил отрочество. Затем нагнулся и на мгновение поднес к ее руке нос. Пахло гостиничным мылом. Некоторое время я как бы проверял тяжесть руки, после чего положил ее обратно девушке на колено.
— Ну и как? — поинтересовалась она.
— Только запах мыла.
Расставшись с ней, я вернулся в номер и еще раз позвонил подруге. Она не отвечала. Только сигнал вызова продолжал ныть в моей руке. Все это уже было... Но мне все равно.
Я продолжал звонить в звонок за несколько сот миль отсюда. Теперь я отчетливо чувствовал, что она сидит рядом с телефоном. Она точно там.
После двадцать пятой попытки я положил трубку. Ночной ветер покачивал тонкие шторы на окнах. Шумел прибой. Я опять взял трубку и еще раз медленно набрал номер.

Ноябрь 1982 г.