A PHP Error was encountered

Severity: Notice

Message: Only variable references should be returned by reference

Filename: core/Common.php

Line Number: 239

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: libraries/Functions.php

Line Number: 770

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: libraries/Functions.php

Line Number: 770

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: libraries/Functions.php

Line Number: 770

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: core/Common.php

Line Number: 409

Ход Роджера Мургатройда — Глава третья скачать, читать, книги, бесплатно, fb2, epub, mobi, doc, pdf, txt — READFREE
READ FREE — лучшая электронная библиотека
Писатели
АБВГДЕЁЖЗИЙКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ

гарнитура:  Arial  Verdana  Times new roman  Georgia
размер шрифта:  
цвет фона:  

Главная
Ход Роджера Мургатройда

Глава третья

Внизу, в гостиной, гости Ффолксов выглядели даже еще более растрепанными. В воздухе висел затхлый сигаретный дым, две женщины – Мэри Ффолкс и Синтия Уоттис – дремали, а на коленях у них покоились полупросмотренные поблекшие номера модных журналов, и даже Читти, гордившийся тем, что хозяева ни разу не видели его иначе, как не склонившим головы и не сгорбившим спины, начинал пошатываться.

Однако едва вошел полковник в сопровождении старшего инспектора и остальных участников предварительной разведки, как все устало взбодрились: женщины поправляли прически, мужчины затягивали пояса халатов в предвкушении услышать худшее.

Несколько секунд все молчали, потом Роджер Ффолкс спросил старшего инспектора:

– Быть может, теперь вы пожелаете, чтобы я представил вам моих гостей?

– Да, конечно, – сказал Трабшо. – Будьте как дома. Впрочем, вы уже дома, э?

– Ха, очень мило, э? – сказал полковник с не слишком искренней улыбкой. – Да, и я надеюсь, вы простите, что мы в той или иной степени в дезабилье. Мы все были более или менее застигнуты врасплох, знаете ли.

– Бога ради, Бога ради… В моей профессии, дамы и господа, к этому быстро привыкаешь. Помнится, однажды я арестовывал одного негодяя, пока он принимал ванну. Вы не поверите, даже когда я начал зачитывать ему его права: «Вы не обязаны говорить что-либо, но все, что вы скажете, и т. д., и т. д.», он продолжал хладнокровно сидеть в ванне и намыливаться.

А когда я одернул его, знаете, что он мне ответил, наглец эдакий? «Вы же своими глазами видите, мистер Трабшо, что я перед вами совершенно чист!»

Эта острота вызвала чуть больше легких смешков. Но поскольку никто не был в настроении для игры слов, пусть и самой тонкой, полковник тут же приступил к представлениям.

– Так вот, Трабшо… кстати, сигареты на столике возле вас, так что…

– Благодарю, но с вашего разрешения я обойдусь вот ею, – ответил старший инспектор, взмахнув своей еще не закуренной трубкой.

– Как угодно, – сказал полковник. – А теперь дайте-ка сообразить. На кушетке возле камина, вон там – Клем Уоттис, наш викарий, и его жена Синтия. Рядом с Синтией – Кора Резерфорд, знаменитая актриса, которая, я уверен, в представлении, как говорится, не нуждается. Затем Мэдж Ролф, жена доктора Ролфа, джентльмена, стоящего справа от нее.

– Полковник, – перебил Трабшо. – Мы с Ролфом знакомы. Вы забываете, что это он съездил в мой коттедж вместе с молодым Дакуортом.

– А, да, да-да, безусловно. Глупо с моей стороны. Жуткая вещь – старость. Ну, с кем вы еще не познакомились? А, да, моя жена Мэри.

– Как поживаете, миссис Ффолкс?

– Как поживаете, инспектор Трабшо?

– Заметано, – сказал полицейский, и они одинаково улыбнулись, как положено.

– Ну а моя дочь Селина, – продолжал полковник, – боюсь…

– Да?

– Она действительно была жутко привязана к Джентри, и его убийство явилось для нее страшным потрясением. Она поднялась в свою комнату отдохнуть. Естественно, если вы настаиваете на ее присутствии здесь, я могу…

– Пока в этом нет необходимости. Попозже, когда у нее будет больше сил рассказать мне, что ей известно. И полагаю, будет разумнее не задерживать здесь вашего дворецкого.

При этих словах Читти почтительно кивнул полицейскому и, возможно, даже сказал что-то столь же почтительное, но в таком случае сказал он это таким дворецко-приглушенным тоном, что старший инспектор навряд ли расслышал бы, что именно было сказано. Затем, не дожидаясь указания полковника, он покинул гостиную.

Проследив, как он уходит, Трабшо обернулся лицом ко всему обществу.

– Ну вот, дамы и господа, – сказал он, – вы, как вам и без моих слов известно, оказались причастными к крайне ужасному и таинственному преступлению. Я буквально не мог поверить своим ушам, когда мне рассказали о происшедшем, но, поднявшись на чердак и увидев все сам, я теперь им верю. Короче говоря, убийца умудрился проникнуть внутрь, убить Реймонда Джентри, затем выбраться наружу, как будто не открыв ни двери, ни окна. Не стану отрицать, я поставлен в тупик.

Требуется, однако, чтобы кто-нибудь из вас рассказал мне о событиях, которые привели к убийству. По дороге сюда доктор Ролф и мистер Дакуорт изложили мне их вкратце, но со всеми этими остановками… и запусками мотора, и вылезанием, чтобы толкать, и залезанием назад, ну и… вы извините меня, джентльмены, думаю, вы понимаете, о чем я… Так вот теперь мне требуется более связная версия с началом, серединой и концом именно в таком порядке. Готов ли кто-либо из вас вызваться, – сказал он, по очереди глядя на всех в комнате, – добровольно? Но только кто-то один, учтите.

Наступила минута молчания, затем заговорила Мэри Ффолкс:

– Ну, мне кажется, что…

– А, миссис Ффолкс?

– Я собиралась предложить Эви. Она ведь писательница, как вы знаете, Эвадна Маунт. И, ну, это ведь ее профессия – рассказывать истории, именно такого рода истории. Вот я и подумала…

– Угу, – буркнул Трабшо, а его пальцы выбивали беспокойную барабанную дробь на каминной полке. – Да, полагаю, она – очевидный выбор.

Однако вы могли бы увидеть, что он отнюдь не пришел в восторг при мысли, что ему придется уступить бразды своей внушительной сопернице на криминологическом поприще.

Увидела это и Эвадна Маунт.

– Послушайте, Трабшо, – сказала она сердито, – я буду счастлива оказать такую любезность, но если вы предпочитаете, чтобы это была не я, то достаточно сказать прямо. Я нелегко обижаюсь, – добавила она не столь убежденно.

– О, вы ошибаетесь, мисс Маунт, – тактично ответил он. – Я буду рад, весьма рад, если вы опишете мне, что происходило тут вчера. Скажу лишь – но я уверен, этого и не требуется, – что… ну, просто придерживайтесь фактов. А воображение приберегите для своих книг.

– Вот на такие слова я могла бы и обидеться, – сказала писательница, – если бы была к этому склонна. Но поскольку это вы, Трабшо, а вы мне симпатичны, то не стану мелочиться. Итак, да, я буду рада рассказать обо всем, что привело к убийству Джентри. Когда вы хотите меня выслушать?

– Зачем откладывать?

Отойдя от камина, Трабшо указал на кушетку, где сидел преподобный Уоттис.

– Ничего, если я припаркуюсь здесь? Рядом с вами?

– Отнюдь, – ответил викарий, отодвигаясь, чтобы освободить достаточно места корпулентному туловищу детектива.

– Теперь, – сказал старший инспектор Эвадне Маунт, – если вы будете так добры…

image

К празднованию Рождества (начала она) мы приступили, казалось, при самых благоприятных обстоятельствах. Мы все приехали в Сочельник загодя – кроме, разумеется, Селины, Дона и Реймонда, которые, как вам уже сообщили, старший инспектор, прикатили на два-три часа позднее остальных. Ролфы и Уоттисы живут в деревне, откуда и приехали на автомобилях, а Кора и я, задушевные подруги и соседки с незапамятных времен, приехали вместе из Лондона поездом три пятьдесят два с Паддингтонского вокзала.

Роджер и Мэри, должна я вам сказать, умеют принимать гостей, как никто. Дом, мы убедились, был полностью обеспечен самой изысканной провизией, соответствующей этому времени года, – от устричного супа до жареной индейки, от сочной спаржи до pièce de résistance[1] – гигантского рождественского пудинга, залитого превосходнейшим французским коньяком. Естественно, в зимний месяц наши комнаты оказались холодноваты – как многие старинные дома в этих краях, Ффолкс-Мэнор невозможно отапливать в должную меру, – по за час до отхода ко сну нам всем в постели были положены прелестные грелки. Ну а эту гостиную, когда мы приехали – как раз вовремя для стаканчика подогретого кларета или пунша из виски для тех, кому требовался стимулятор покрепче, – согревал пылающий в камине огонь.

Правда, погода ухудшилась, и то, что поначалу казалось танцем мягких снежинок, уже начинало переходить в буран, но только, старший инспектор, сама я чувствую, что подобная снежная буря, как бы она ни портила жизнь застигнутому ею путнику, может только УСИЛ ИТЬ уютность такой приятной маленькой компании, как наша. Ну, вы знаете, морозный узор на оконном стекле обладает для нас, британцев, такими же магическими чарами, как звук дождя, хлещущего по крыше над озаренной электрическим светом спальней. Нет, я чувствую, не знаю, как вы, что леденя тая погода только подкрепляет то ощущение безопасности, комфорта, «внутридомия», которое столь неотъемлемо от духа и великолепия старомодного британского Рождества.

Во всяком случае, как я всегда утверждаю, идеальным добавлением к хорошей еде и вину служит приятное общество, каким, думается, я могу безоговорочно утверждать, мы и были. Полагаю, «молодое поколение» сочло бы нас чуточку-чуточку замшелыми, чуточку устарелыми, так сказать. Но раз мы все убежденные старые хрычовки и хрычи, так пусть думают себе, что хотят, нам-то что?

После ужина все шло как по маслу. Кора – а вам следует знать, она великолепный рассказчик, великолепная рассказчица, хотела я сказать, ублажала меня возмутительно пикантными анекдотами о НЕПЕЧАТНОЙ, как она остроумно ее определяет, Сюзанне Муаре, со-звездой с которой она играла в «Наших вышестоящих» Уилли Моэма. Полковник показывал Клему Уоттису свои последние приобретения в альбоме с марками. А Ролфы рассказывали Синтии Уоттис о своем недавнем круизе среди греческих островов. Другими словами, вечер был из тех, которые кажутся невыразимо скучными, если описывать их потом, но в процессе очень приятны.

А так как Ффолксы не «верят» в радиоприемники – Роджер со своей английской эксцентричностью не желает видеть у себя в доме приемника, потому что считает их ч**товыми «новомодняшками», – никакой джазбанд не заглушал синкопой нашу веселую болтовню. Мэри, одаренная пианистка, потчевала нас набором мелодий того типа, которые действительно нравятся всем, пусть даже они и не любят в этом признаваться. Были это «Прелюдия» Рахманинова, парочка вещиц Сирила Скотта: «Danse nègre»[2] и «Край лотосов», так как она знает о моем нездоровом пристрастии к более съедобным модернистам; и еще ассорти вальсов и scottisches[3] и в заключение «Пикник медвежонка». Очень мило.

Ну, затем, примерно в половине одиннадцатого, когда мы готовились поиграть в шарады – я и Роджер ушли в библиотеку обдумать, как лучше изобразить Принца и Золушку, – мы услышали шум подъезжающего автомобиля.

Это были ожидавшиеся Селина и Дон вместе с – хотя и вовсе не ожидавшимся – Реймондом Джентри. Дон, должна я сказать, и уверена, он не станет мне возражать, уже выглядел крайне обескураженным, оказавшись третьим лишним. Селина, и она, конечно, тоже не стала бы отрицать, будь она сейчас тут, довольно-таки черство игнорировала более чем очевидный факт, что Дон насупился. Ну а Реймонд… ну, Реймонд был Реймондом.

Поскольку не существует более упоительного ощущения, чем быть беспристрастной к тому, кого не терпишь, я была бы крайне счастлива возможности сказать много лестного о Реймонде Джентри. Да-да, но сказать мне нечего.

Не успел он войти в дом, как всех вывел из равновесия. Роджер и Мэри были явно ошеломлены его появлением, никак не предполагая, что будут вынуждены устроить внезапного нежданного гостя и к тому же абсолютно незнакомого. Однако они как-никак родители и лучше всех нас знают, до чего молодежь способна пренебрегать тем, что для нашего поколения представляется элементарной вежливостью и правилами поведения. Но и в этом Реймонд превосходил себя.

Помню, когда полковник попросил его поставить его автомобиль в гараж – «испано-сюизу», только вообразите! – рядом с автомобилями Ролфов и Уоттисов, он буквально зевнул – то есть буквально, реально зевнул прямо в лицо Роджера! – и сказал с этой своей бесстыдной наглостью, которой мы все скоро стали опасаться: «Извините, старина, но такая волынка загонять машину в гараж ночью. Утром, если у меня будет настроение». Если у него будет настроение!

Мы все слышали, что он сказал и, полузавороженные-полуужасающиеся, следили, как он небрежно развалился в кресле. Хотя она ничего не сказала вслух, Селина, которая, несомненно, должна была сожалеть о том, что вообще пригласила его, имела мужество не прятать своего стыда. Ну а Дон уже так кипел досадой, что больше не был способен удивляться. У нас у всех, бесспорно, сложилось убеждение, что поездка в «испано-сюизе» была полна напряженности.

Как кратко суммировать Реймонда? Ну, Трабшо, теперь, когда вы его видели, пусть одетого только в халат и пижаму – и, разумеется, скончавшегося, – возможно, вы уже догадываетесь, почему никто из нас не был склонен верить тому, что он снисходил сообщать нам о себе. Когда Мэри осведомилась о его семье, он небрежно назвал – почему небрежно, мне кажется, понятно – так называемых «беркширских Джентри». Затем, когда его начали расспрашивать о полученном им образовании, у него хватило духа объяснить нам, что его сверхдорогая школа была настолько эксклюзивной, что ему воспрещено называть ее кому бы то ни было! Нет, только послушайте! Эксклюзивно неназываемая школа! Все это сопровождалось такой ядовитой усмешкой, что просто невозможно было решить, водит он вас за нос или нет.

Если хотите знать мое мнение, так я не верю, что в Беркшире найдутся какие бы то ни было Джентри. Собственно, я не верю, что его фамилия Джентри, то есть была Джентри. «Джентри» – что это за фамилия? Собирательное наименование провинциального дворянства, ну, так и напрашивается мысль, что ему хотелось причислить себя к нему.

В любом случае что-то в нем… нет, ВСЕ в нем действовало нам на нервы, и мое сердце исполнилось сочувствия к Селине не меньше, чем к бедному Дону. Ведь и тупица увидел бы, что, наблюдая его в кругу самых дорогих и близких ей в первый раз, она понемногу начинала сознавать, до какой степени он был мерзок. Ну, словно примеряешь что-нибудь в магазине, знаете ли, где оно выглядит изумительно, а затем видишь в первый раз в естественном свете. Ее семья и друзья были естественным светом, и Селине, как стало пронзительно ясно для нас, разонравилось то, что она увидела теперь.

Или услышала. Даже я, старший инспектор, а я славлюсь своими живыми и яркими словесными образами, не знаю, как охарактеризовать этот его голос! Сказать, что он растягивал звуки, значит ничего не сказать. Самое его тело их растягивало, если вы меня понимаете. Когда он ходил, его ноги растягивали шаги. Когда он жестикулировал, его руки растягивали жесты. Когда он садился, его бескостное туловище словно растягивалось и поникало по стулу, креслу или дивану.

И он весь день пил – время от времени вытягивал серебряную фляжку из набедренного кармана с таким видом, будто тайком, но в действительности демонстративно, на глазах у всех, и все время был на грани итальянской грубости. Например, он ни разу прямо не посетовал на сквозняки в доме – а поскольку Мэри первая это признает, то дом правда полон сквозняков, в чем для нас, любящих его, таится часть его обаяния, – но он без конца говорил о своей ОЧАРОВАТЕЛЬНОЙ квартире с обслуживанием в Мейфере, ее сверкающих радиаторах и анти-сквозняковых приспособлениях. И он ни разу не сказал, во всяком случае, без обиняков, что наше общество наводит на него дикую скуку, но не мог удержаться, чтобы вновь и вновь не напоминать нам, будто останься он в Лондоне, так провел бы этот вечер в какой-нибудь наимоднейшей вест-эндской «водопойной яме».

Некоторые из вас, разумеется, вспомнят, что первую главу «Двенадцатого удара» я поместила именно в такой «водопойной яме», которую назвала «Желтый какаду». Мою жертву закалывают ножом в спину в двенадцать часов на встрече Нового года, и никто из собутыльников не слышит его вопля, потому что гремят колокола, лопаются воздушные шарики, дудят дудки, и все хором поют «Забыть ли старых нам друзей!». По меньшей мере десять минут после совершения преступления его тело поддерживается в вертикальном положении раскачивающейся пьяной плотной толпой, что дает возможность убийце незаметно выскользнуть из… Ну хорошо, я вижу по вашим лицам, что сейчас не время углубляться в это.

В двух словах: Реймонд был неуместен, попросту и безнадежно неуместен. Он был неуместно одет. Шелковый лососевого цвета галстук, который он надел поверх полосатого пуловера в тошнотворно пастельных тонах. Готова согласиться с вами, что это, возможно, последний крик на пляжах Жуан-ле-Пен, но абсолютно неуместный в английском загородном доме в декабре месяце, и широченные оксфордские штаны, с величайшей небрежностью заправленные в сапоги мутно-зеленого цвета. Жаль, что все мы не можем относиться с такой небрежностью к тому, как мы выглядим. Впрочем, у большинства из нас просто не хватает для этого времени.

Он был загорелым, так ОН сказал, но сразу было очевидно, что тут не обошлось без темнокожих предков. Он все время говорил «Де-еточка!», к кому бы из нас не обращался, а даже Кора на такое не способна. Только вообразите, я заметила, как он согнал муху с края своего бокала с коктейлем, и услышала, как он ей сказал: «Порхай отсюда, де-еточка!» Мухе! Ну, да у него все должно быть в превосходной степени. Когда он без конца распинался про тончайшее то и величайшее это, возникало ощущение, что в тебя летят брызги слюны из восклицательных знаков. И он принадлежал к типу любителей ронять в разговоре имена, причем предпочитая уменьшительные или прозвища. Его разговор состоял из сплошных Бинки, и Ларри, и Герти, и Вив – часто казалось, что слушаешь детский лепет.

Даже когда он соглашался с вами, иногда это раздражало, до того он преувеличивал! Фаррар – он всюду носит с собой собственную пепельницу, маленькую бронзовую урночку с крышкой, которая открывается и закрывается, вон она, на ручке дивана. Ну так когда Реймонд принялся ею восхищаться, и Фаррар признался, как сложно вытряхивать из нее на ночь окурки, он буквально содрогнулся и сказал: «О, как, как я вам сочувствую! Как „мучительно это должно быть!» Что скажете? Мучительно! Вытрясти окурки из пепельницы? Невозможно вообще было понять, говорит он серьезно или нет.

Да, и еще это его словечко! ПРОНИКАЮЩИЙ. Стихи Тагора были Проникающими. Философия Шпенглера была Проникающей. Sole aux ortolans[4] в «Эйфелевой башне» были Проникающими. Да, кстати, говоря об «Эйфелевой башне», я имею в виду лондонский ресторан, а не парижский монумент. Промах, который допустила Мэри и который дорого ей обошелся. Она, кроме того, спутала «Весну Священную» с «Шорохами весны» – ошибка, которую может допустить кто угодно, но ей пришлось настрадаться! О, он был неуместен, неуместен, неуместен! Просто – не один из нас, знаете ли. Иного выражения я не нахожу.

Ну, Трабшо, предоставляю вам самому догадаться, какой степени достигло наше раздражение еще далеко до конца вечера. Однако переливать через край оно начало на следующий день, то есть вчера, в день Рождества. Атак как ночью был снегопад, Роджер не мог просто вышвырнуть Реймонда вон, рекомендовав, чтобы он отправлялся назад в Лондон в своей распроклятой «испано-сюизе», что (и мы все знали) он, Роджер, изнывал от желания сделать, как бы ни отнеслась к этому Селина.

К завтраку он не спустился, что было непозволительной невежливостью с его стороны. Но по крайней мере это предоставило Селине возможность запоздало принести извинения всем и каждому за его поведение. Будь это не Рождество, я убеждена, между ней и ее отцом произошла бы тягостная сцена. Но в духе этого Дня полковник решил – и посоветовал нам всем тоже решить и постараться – терпеть неприятную ситуацию, насколько в наших силах.

Затем, когда он наконец соизволил появиться, все еще не побрившись, все еще в халате, в десять сорок пять утра, и обнаружил, что со стола убрано, он тотчас спустился в кухню и потребовал, чтобы миссис Варли – она кухарка, – он потребовал, чтобы она приготовила ему яичницу с беконом, и принялся пожирать ее по-волчьи, держа тарелку на коленях, и запах разливался по всей гостиной, пока все мы пытались и дальше играть в канасту. Но и наевшись, он продолжал бесцеремонно болтать, пока мы играли – просто выразить не могу, как это мешало, – и притом курить свои бурые вонючие сигареты – «Собрани» они, по-моему, называются – и противно булькать, прихлебывая из своей фляжки.

А потом с течением дня этот мерзкий его язык буквально начал источать яд.

Примеры? Трудно припомнить конкретно, так как их множество. А, да – погодите. Когда Мэдж, глядя в окно на снег, который продолжал закручиваться вихрями вокруг дома, упомянула, какое странное чувство он у нее вызывает, ведь всего лишь два месяца назад она в Греции плавала, ну, просто как в сказке, Реймонд с самым невинным видом заметил, что сравнение, которое она употребила, напомнило ему о стряпне миссис Варли. Когда же она спросила его почему, ответом было, что его яичница с беконом «плавала в жиру, прямо как в смазке».

Что же, хе-хе. И да, можете считать все это забавным и восхитительным, да только, если взглянуть надело прямо, для наших гостеприимных хозяев это было грубым и лишним. А к тому же, стоит ли упоминать, простой ложью. Но вы видите, он прямо-таки не мог удержаться, чтобы не сострить на чужой счет. Он искренне наслаждался, оскорбляя их. Потому что, я уверена, страдал тем, что доктор Фрейд называет комплексом неполноценности, и не мог не стараться стащить всех и каждого до собственного жалкого уровня.

Когда Синтия Уоттис похвалила игру Греты Гарбо в «Королеве Кристине», которая вызвала у нее потоки слез, и вежливо осведомилась у Реймонда о его мнении, он тут же – и НЕ сымпровизировав, я убеждена, – назвал фильм «винегретом Греты». О, возможно, это было сказано блестяще и все такое прочее, но его слова совсем сокрушили бедняжку Синтию, и мне просто неудержимо хотелось закатить ему оплеуху.

Или когда Дон упомянул о своем «творческом потенциале» как художника – мне говорили, он выставил несколько очень драматичных морских пейзажей в художественной школе на показе по окончании семестра, – Джентри не нашел ничего лучше, чем сказать, что как говорящий постоянно о самоубийстве никогда его не совершит, точно так же, если ты постоянно распространяешься о своем творческом потенциале, это роковой признак, что у тебя его нет и в помине.

Даже Селина, на чьей ответственности он в каком-то смысле был, оказалась незащищенной от его шпилек. Зная, до чего он не терпит музыки, которую играла ее мать, она рискнула предложить, что сама сыграет что-нибудь из Дебюсси, ведь он, как ни современен, на удивление мелодичен.

«Право же, я предпочел бы, Селина, чтобы ты не играла, – протянул он самым своим скрежещущим голосом, – Дебюсси не так легок, каким кажется, знаешь ли, а твоя игра… ну, пожалуй, наиболее подходящее слово тут «сокрушительна». Уж лучше попорти какой-нибудь миленький (он так и сказал «миленький») опусик под Дебюсси. Скажем, Сирила Скотта».

Разумеется, меня возмутило поношение моего любимого композитора, и я увидела, что у Дона кулаки чешутся дать Реймонду в челюсть. Однако сама Селина, веселая, как всегда, решила принять это в шутку. «Что ты, Рей, – сказала она, – я же сыграла «Лунный свет» на празднование годовщины Роя и Дейрдре Деймлер, и кошка Деймлеров, миссис Доллоуэй, которая не терпит музыки настолько, что с отвращением удаляется при первой же ноте, вспрыгнула ко мне на колени и перестала мурлыкать, только когда я закончила».

«А тебе не пришло в голову, мой нежный фавн, – последовал ответ Реймонда, – что она скорее всего не поняла, что это была музыка?»

К вечеру стало еще хуже, гораздо хуже. Весь день он пил, а так как сам смешивал себе коктейли, называя их не то «Гаечными ключами», не то «Отвертками», не то еще глупее, и никогда не предлагал их попробовать кому-нибудь, было трудно уследить, сколько он их выпил. Однако новый нюанс человеконенавистничества начал превращать его лицо в маску злокозненности и пакостничества. Было видно, он только и ждет случая оскорбленно придраться к тому, что считал нашим филистерством.

В результате мы не рисковали разговаривать о последних книгах и пьесах. Мы боялись, что он поставит нас на место, боялись услышать, что те, кто нам нравится, безнадежно vieux jeu,[5] как он выразился бы. Боялись быть высмеянными за веру в то, что «Фонтан» Чарльза Моргана и «Вдаль» Саттона Вейна – непреходящие шедевры. Пруст, НАТУРАЛЬНО, был самое оно. Пиранделло, НАТУРАЛЬНО, был проникающим. Чтобы Реймонд Джентри вами восхищался, вам требовалось быть иностранцем. Ну конечно, если вы не носите фамилию Ситуэлл!

А потому, как я сказала, мы просто были до того запуганы, что воздерживались от непринужденной болтовни о том о сем, которой могли бы развлечься за обедом, и это оказалось нашей большой ошибкой. Так как, понимаете, распахнуло шлюзы для самого Реймонда. И вот тогда-то мы и обнаружили, насколько злопорочным – я взвешиваю это слово, Трабшо, я взвешиваю это слово, – насколько злопорочным он мог быть.

Началось это, насколько помню, с Коры, а она способна, как я знаю по опыту, дать полновесную сдачу. Она рассказывала нам всем с той живостью, которой славится, про то, как играла героиню в «Зеленой шляпе» Майкла Арлена. Одна из лучших ее ролей в двадцатых годах. Мы от души смеялись над всякими забавными анекдотами, а их у нее неистощимый запас, и тут Джентри, который, казалось, даже не слушал, внезапно заявляет, что «Зеленую шляпу» помнят только потому, что она прочно забыта, как он выразился, и что Майкл Арлен «невозвратимо ушел в прошлое – шляпа не столько зеленая, сколько старая-престарая, подлинная косточка, сброшенная со счетов».

Ну и отделала же его Кора! Отпечатала что-то чрезвычайно смешное, такое, что у него против обыкновения язык отнялся. Она сказала – ты извинишь меня, Кора, если я не сумею передать твою неподражаемую интонацию, – она сказала: «СБРОШЕН СО СЧЕТОВ?!» Старший инспектор, вы должны поверить, что у нее это прозвучало как реплика леди Бракнелл о баульчике – и я увидела, как она настраивается для эпической кошачьей схватки, какими знамениты люди театра. «Ах ты гнойный прыщ, – прошипела она ему. – По крайней мере сброшенный со счетов побывал на счетах! А ты… ты никогда не был на них, и теперь тебя на них нет, и никогда не будет!»

Ну-у! Реймонд явно не привык получать отпор, и на его физиономию стоило посмотреть. Думаю, я не ошибусь, сказав, что все в комнате – возможно, даже Селина, – возликовали при таком фиаско.

Наше ликование, к несчастью, оказалось чуточку преждевременным. Глаза у него злобно прищурились, он тут же накинулся на Кору и сказал… он сказал… поймите, Трабшо, я… в конце-то концов, Кора моя давняя подруга, и… и… учитывая все, вы не можете требовать, чтобы я повторила то, что он сказал. Вам достаточно знать, что он сослался на некие… некие клеветнические слухи, которые омрачали ее частную жизнь. Слухи, которые всегда оставались только слухами, вы понимаете, но Джентри – ведь он же зарабатывал на жизнь скандалами – неожиданно оказался осведомленным о том, как она получила… нет-нет, я не могу больше продолжать об этом.

Однако я решила, что не могу предоставить мою подругу ее судьбе, и сказала Джентри без обиняков, что он обязан извиниться, бросив такое ничем не обоснованное пятно на ее репутацию. И к моему величайшему изумлению, он извинился. Да, так-таки извинился немедленно, без сомнения, заметив, как глубоко была расстроена Селина его поведением. Следующий час или около того, то есть большую часть обеда, он сидел насупленный, как всегда, но хотя бы вел себя более или менее прилично.

А вот когда мы все уминали рождественский пудинг, он начал снова, с мстительнейшей лихвой, и учитывая, каким дураком его выставила Кора, «мстительнейшая» тут наиболее верное слово. Он не мог простить никому из нас, что мы были свидетелями этого спектакля.

Первой его жертвой стал Клем Уоттис, наш приходской священник, который рассказывал нам про некоторые ужасы, которые ему довелось пережить, когда он был армейским капелланом во Фландрии в дни Великой войны. Он только что начал особенно завораживающую историю о юном солдатике, которому предстояла ампутация обеих ног без наркоза, когда Реймонд, прикрыв рот в притворном зевке, протянул со своего места через стол: «Ах, викарий, боюсь, ваша Великая война вот-вот обернется Великим занудством!»

Клем – как подобает его сану – просто не способен потерять контроль над собой. Более того: он, по словам Синтии, настолько рассеян, что только контроля над собой и не теряет. Так что подозреваю, ответил он Джентри больше с печалью, чем с гневом. «Полагаю, молодой человек, вы думаете, что чрезвычайно умны».

«Вовсе нет, – с полной невозмутимостью последовал уничтожительный ответ. – Умным я кажусь только потому, что разговариваю с вами. Как почти любой ваш собеседник».

Теперь даже викарий не сдержался:

«Или вы позабыли, наглый щенок, что мы сражались на той войне, чтобы сделать мир безопасным для таких, как вы? И вот благодарность, которую мы получаем!»

После чего Джентри, он… ну, он… как бы это выразить?… он начал чернить… ну, его точный круг обязанностей и их характер как военного капеллана.

К этому моменту стало очевидным, что ничто и никто не может заткнуть фонтан его желчи. Каким-то образом он проведал о неприятных тайнах в нашей жизни – каждая жизнь, как вам известно, Трабшо, даже внешне безупречная, прячет свои секреты, – ведь есть публичная жизнь и частная жизнь, а сверх того существует тайная жизнь, и каждому из нас по очереди пришлось почувствовать то, что я могу назвать только жгучими ударами его бича.

Вот так благодаря единственному непрошеному гостю наше веселое празднование Рождества в тесном дружеском кругу превратилось в не более и не менее как в сокрушительный кошмар.

Надеюсь, вы извините, что я не стану вдаваться в подробности тех тягостных намеков, которые нам пришлось выслушать. Скажу только, что среди нас, когда мы вчера вечером разошлись по своим комнатам, среди нас не нашлось бы никого, кто не возрадовался бы, если бы Реймонд Джентри был бы сражен громом небесным.

Или если уж на то пошло (заключила она свой рассказ), то и пулей.


назад  вперед

Наверх

О проекте Реклама на сайте Вконтакте Livejournal Twitter RSS

Система Orphus:  1. Нашли ошибку в тексте  2. Выделите её мышкой  3. Нажмите Ctrl + Enter
Система Orphus

© 2008–2015 READFREE