READ FREE — лучшая электронная библиотека
Писатели
АБВГДЕЁЖЗИЙКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ

гарнитура:  Arial  Verdana  Times new roman  Georgia
размер шрифта:  
цвет фона:  

Главная
Беспечные ездоки, бешеные быки

3 - ПО ГЛАВНОЙ УЛИЦЕ, КАК В ССЫЛКЕ 1971 год

Как Роберт Олтмен «бодался» с Битти из-за фильма «Мак-Кейб и миссис Миллер», Джон Кэлли вернул к жизни компанию «Уорнер», а Коппола руководил взлётом и падением «Американского калейдоскопа».

«Неожиданно возникла ситуация, когда вкусы и желания руководства и режиссёра совпали».
РОБЕРТ ОЛТМЕН

В самый напряжённый момент работы над «Уловкой-22», выхода которой на экран все ожидали с большим нетерпением, Майк Николе и его продюсер Джон Кэлли решили устроить нечто вроде соревнования. По разговорам выходило, что только что законченный Робертом Олтменом фильм кое в чём напоминал их собственное творение. Опустившись в роскошные кресла, мужчины приступили к просмотру, причём меньше всего они рассчитывали увидеть в картине соперника серьёзную угрозу своей «Уловке». Ведь Николе после «Кто боится Вирджинии Вульф?» и «Выпускника» считался самым популярным американским режиссёром.
Однако уже с первых минут Николса не покидало ощущение, что «чёрное» комедийное действо, которое разыгрывал перед ним на экране Олтмен, это — удар под дых. «М.Э.Ш.» пришёлся, что называется, как снег на голову: фильм вышел свежее и живее, смешнее и непринуждённее, чем наша «Уловка-22», -рассказывает Николе. — Ощущение было такое, словно тебя на колени поставили«. Поэтому грандиозный прокатный успех «М.Э.Ш.» неожиданным для режиссёра не стал. Как, впрочем, и для самого Олтмена, который отлично понимал, что вот-вот догонит Николса. В своём офисе он повесил плакат с надписью «Кое-кто попался на уловку-22».
Тем временем Битти надоело ждать от Тауна сценарий «Шампуня» и он обратился к своему агенту Стэну Кэмену:
— Найди мне картину, где мы смогли бы поработать вместе с Джули.
— Как насчёт Роберта Олтмена, у него готов сценарий под названием «Мак-Кейб и миссис Миллер»?
Битти понятия не имел, кто такой Олтмен, но уже посмотрел «М.Э.Ш.» и успел оценить шутовскую манеру режиссёра. Как и Артура Пенна, Олтмена интересовало то, как соотносятся между собой посыл, содержание и способ его передачи кинематографическими средствами. Но если Пени зачастую в своих картинах представал напыщенно-зловещим, то Олтмен, напротив, был жизнерадостным, предпочитая каламбуры, как в диалогах, так и в видеоряде. Он не уставал напоминать зрителю, что всё происходящее на экране — кино. От начала до конца лейтмотивом в фильме, как и в «Бонни и Клайде», было — «Да пошли, вы все!».
Сценарий «Мак-Кейб и миссис Миллер» Битти в целом понравился, но он сомневался, что материал придётся по душе Джули: героиня — американка, причём женщина совсем иного склада, нежели актриса. Вот что он говорит по этому поводу: «О Джули нельзя сказать, что она во что бы то ни стало хотела сниматься. Более разборчивой, даже привередливой актрисы я не встречал. Она пробовалась на роль в фильме „Доктор Живаго“, в течение пяти дней участвовала в кинопробах. И хотя её никто не знал, её утвердили, а она вначале даже отказалась. Так что мне предстояло немало потрудиться, чтобы уговорить её сниматься. Мне казалось, что в этом фильме она будет смотреться чрезвычайно забавно».
Битти позвонил Олтмену из Нью-Йорка, где жил в доме Дельмонико, на 57-й улице, и вылетел в Лос-Анджелес для встречи с режиссёром. В результате Битти дал согласие на участие в картине. Олтмену за режиссуру причиталось 350 тысяч долларов. Бизнес находился тогда в столь плачевном состоянии, что даже Битти, несмотря на исключительную востребованность, пришлось согласиться на долю в общей сумме сборов вместо обычного для него аванса. Финансировалась картина кинокомпанией «Уорнер».
Как проект «Мак-Кейб и миссис Миллер» вряд ли бы понравился Джеку Уорнеру. Не был бы он в восторге и от выбора режиссёра — слишком своенравен. Правда, теперь на студии уже не было ни самого Джека, ни Элиота, ни Кении Хаймена. В 1969 году «Кинни нейшнл сервис», компания, начинавшая с обслуживания похоронных залов и платных парковок, купила «Уорнер бразерс-Севен артс». Стив Росс, владелец «Кинни», сам непосредственно в дела студии не вмешивался. На место Элиота Хаймена он пригласил 47-летнего Теда Эшли, руководителя солидного агентства «Эшли-Феймос», приобретённого «Кинни» два года назад. Так Эшли стал первой ласточкой среди множества тех, которые в предстоящее десятилетие оставят свои агентства, чтобы возглавить студии или их производства.
Эшли родился и вырос в многоквартирном доме в Бруклине. Карьеру начал в почтовом отделении Уильяма Морриса. «Тэд -человек невероятно жестокий, но умеет прикидываться душкой как никто другой. При нём на студии действовало одно правило -«Или вы меня любите, или я вас изничтожу», — вспоминает руководитель одной из кинокомпаний. При росте метр шестьдесят и весе чуть больше шестидесяти килограммов, Эшли, сущий Карлик, имел репутацию отчаянного жеребца. Продюсер Дон Симпсон, начинавший в компании «Уорнер», назвал его «половым извращенцем всех времён и народов»
«Новая метла» долго ждать себя не заставила — Эшли уволил 18 руководителей высшего звена из 21-го, которые работали при Хайменах и начал сколачивать собственную команду. 39-летний Кэлли, занимавшийся съёмками «Уловки-22», завтракал с Тони Перкинсом, одним из актёров фильма, когда его позвали к телефону. Вернувшись за стол, он произнёс:
— Более странного звонка я не припомню.
— Кто звонил? — поинтересовался Перкинс.
— Тэд Эшли. Спросил, не хочу ли я возглавить производство «Уорнер бразерс».
— И что ты ответил?
— Сказал, что не вижу себя в этом качестве. — Кэлли мысленно представил себе мужчин средних лет в идеально подогнанных по фигуре костюмах, которые аккуратно ставят свои сделанные на заказ «Бентли» на именные парковочные места и идут в окружении телохранителей. — Я и всё это как-то не вяжется. Сказал, что дам ответ завтра.
— Не будь дураком, кому ещё выпадает такой шанс!? Что тебя останавливает?
— Понимаешь, я могу завалить всё дело.
— Тоже мне, удивил. А кто не заваливал? Гарри Кон? Только посмотри, что за дерьмо он оставил! Соглашайся.
— Конечно, ты прав. Нужно быть последним идиотом, чтобы не попробовать.
Кэлли перезвонил Эшли и сказал, что с удовольствием принимает приглашение.
Молодой руководитель производства с малолетства усвоил то, как нужно заключать сделки. Перед глазами у него был живой пример — собственный отец, известный деляга, автомобильный дилер и торговец. По молодости Кэлли на многое не рассчитывал. В профессии он стартовал с должности курьера на «Эн-Би-Си», но мало-помалу начал подниматься вверх по служебной лестнице. А к 1969 году уже считался продюсером-ветераном, на счету которого были такие фильмы, как «Незабвенная», «Цинциннати Кид» и «Американизация Эмили» производства компании Мартина Рэнсохоффа «Филмуэйз».
Через своё романтическое увлечение — Элейн Мэй — Кэлли познакомился с Майком Николсом. Они подружились. Так «Уловка-22» оказалась на студии «Филмуэйз», а Кэлли стал продюсером картины. Поговаривают, что Рэнсохофф относился к Кэлли как к сыну, но, узнав, что тот подписал контракт, по которому хозяин компании не имел права вмешиваться в постановочный процесс, пришёл в ярость и уволили продюсера.
На должность начальника коммерческого отдела Эшли пригласил Фрэнка Уэллса, адвоката Клинта Иствуда, а в прошлом — стипендиата Родса*. Несса Хаймс из Нью-Йорка возглавила отдел кастинга. Тони Билл стал внутренним продюсером компании. А из ветеранов Эшли оставил Дика Ледерера, повысив его статус до вице-президента по производству, и Джо Хаймса, который тут же пригласил на работу Симпсона, парня на все руки с Аляски. Кэлли подключил к работе молодых литературных редакторов — 23-летнего Барри Бекермана, а затем и 25-летнего Джеффа Сэнфорда. Ещё Эшли ввёл в компанию джокера — 41-летнего антрепренёра Фреда Уайнтрауба с офисом в Нью-Йорке, назначив его на должность вице-президента, отвечающего за творческий процесс.

* Стипендиат Родса — лицо, удостоенное престижной английской стипендии для учёбы в Оксфордском университете. Стипендия предназначена для людей выдающихся способностей в возрасте 19-25 лет, неженатых, занимающихся спортом и обладающих твёрдым характером, окончивших, по крайней мере, два курса университета или колледжа высшей ступени. Кандидаты отбираются в США и странах Содружества. США получают более одной трети общей квоты — 32 стипендии ежегодно.

Под руководством Кэлли компания «Уорнер» стала визитной карточкой всего города. Утончённый и остроумный, он всем своим видом показывал, что стоит выше всего окружающего, а в голливудскую выгребную яму заглянул исключительно из любопытства. По меткому замечанию одного острослова, Кэлли напоминал морского волка, который вышел в плавание на водные просторы унитаза. Новый руководитель незамедлительно приобрёл гостевой особняк старого поместья Барриморов*, известного своими отапливаемыми собачьими будками и солнечными часами эпохи Ренессанса в пруду. Кэлли был настолько экстравагантен, что в кабинете вместо рабочего стола держал только внушительных размеров кофейный, заваленный многочисленными закусками, морковками, яйцами вкрутую и сладостями. Зато было много антиквариата. Вообще, он любил стиль «английского джентльмена». С успехом приумножал состояние, играл на рынке золота, любил покупать и продавать дорогие машины и яхты. Бизнес позволял ему менять машину ежегодно, причём это была обязательно самая дорогая машина. В качестве вложения средств в гараже Кэлли держал шесть автомобилей «Мерседес-Галлуиндс». Рассказывает Бак Генри: «Кэлли знал, где в данный момент находилась та или иная яхта, мог точно указать её водоизмещение. Он ничего и никогда не покупал, не продав затем с прибылью для себя».

* Семья Барримор — выдающаяся актёрская династия 20 века. Морис (1847-1905 гг.) и Дрю (1856-1893 гг.) — прекрасные театральные актёры. Их дети: Лайонел (1878-1954 гг.) — блестящий характерный актёр, много снимался у Гриффита; Этель (1879-1959 гг.) — носила титул «первой леди американского театра»; Джон (1882-1942 гг.) — звезда Голливуда эпох «немого» и «разговорного» кино, благодаря аристократической внешности до сих пор известен как «Великий профиль», запёчатлённый на цементном тротуаре перед «Китайским театром» Граумана в Лос-Анджелесе.

Кэлли сумел создать на студии атмосферу очень созвучную представлениям режиссёров 60-х — 70-х годов. Руководители производства работали день и ночь, но сменили костюмы на простые рубашки и джинсы. Сам Уэллс носил джинсы. Сэнфорд ходил в сандалиях, а длинные волосы собирал в «конский хвост». Вспоминает Несса Хаймс: «Приходишь на студию „Юнивёрсал“, все сотрудники люди как люди — образцы-модели. А попадёшь на территорию „Уорнер“, впечатление такое, что оказался в самой гуще участников Вудстока. В пять часов пополудни традиционный звон льда в бокалах заменял здесь всё заволакивающий аромат марихуаны». «Пользовать „травку“ и ЛСД было своего рода козырем. Все мы тогда были хиппи», — замечает Сэнфорд.
Каждый день после ланча руководство студии крутило «истинное» кино. Смотрели всё, на что могли наложить лапу. Причём, это были свежие копии таких мастеров, как Куросава, Феллини, Трюффо, Ренуар, Эрманно Ольми, Рене Клер. Росс предоставил Эшли полную свободу действий, а тот, в свою очередь, -Кэлли. Вот что он рассказывает по этому поводу: «Допустим, приходят к Теду Мак-Куин со Стрейзанд и говорят: „Вот наш сценарий, мы согласны работать бесплатно, Барбара споёт 25 песен, мы разденемся и т.д. и т.п.“. А Тед в ответ: „Лично я — потрясён, но вам стоит сходить ещё к Джону Кэлли“. Вот такими полномочиями он меня наделил».
В какой-то степени Эшли привлёк Кэлли потому, что тот был свой среди режиссёров, а именно с ними ему предстояло работать. «Почти сразу мы отказались от услуг продюсеров, — рассказывает Кэлли. — Студии считали режиссёров ненормальными. Когда мы подписывали контракт с Кубриком на постановку „Заводного апельсина“, все были без ума от радости, но потом спохватились, — а как его контролировать? Ведь обычно студии сначала нанимают талантливого человека, а потом не дают ему раскрыть свой талант. Со мной всё было иначе. Я и только я был на студии тем, кто занимался картиной. С режиссёрами я ладил -если этот парень смотрит в глазок камеры, всё вымеряет и оценивает, пусть он и отвечает. Так что снимать без продюсеров мы начали сразу».
Кэлли составил список режиссёров, с которыми он хотел бы работать. Возглавляли его Кубрик и Николе, а всего набралось человек 20. Среди них — Сидни Поллак, Марк Райделл и Билли Фридкин. Были здесь и британцы — Джон Бурмен, Тони Ричардсон, Линдси Андерсон и Джек Клейтон. По наследству от свергнутого режима компании «Севен артс» к Кэлли перешли Сэм Пекинпа и Лукино Висконти.
Едва ли не первым шагом Кэлли на студии стал звонок Артуру Пенну:
— Послушай, Артур, я хочу переставить акцепты в «Оружии левши». Получилась трагедия, чего и в помине быть не должно.
— Отлично, сделаем! — отрапортовал Пени.
Затем Кэлли позвонил Руди Феру, руководителю монтажной группы, человеку настолько пожилому, что в компании уже никто и не помнил, сколько он здесь трудился:
— Мне нужен весь материал, что остался от «Оружия левши». Артур собирается перемонтировать картину.
— Не знаю, осталось ли ещё это барахло, — беспечно отреагировал Фер.
Кэлли и Уэллс составили идеальный тандем: хороший — плохой. Уэллс был твёрд, как скала, и считал каждую копейку. Обычно Кэлли говорил: «Если бы решение зависело от меня, я бы проект поддержал, но вот Фрэнку (или Теду) он совсем не нравится». Вот как вспоминает о разделении ролей один из руководителей компании: «Кэлли изумительно умел заставить собеседника поверить в то, что он на его стороне, а его противники -все остальные». Часто так бывало и на самом деле — Кэлли находил таланты, а Уэллс их «просеивал».
Первым успехом нового правящего режима стал «Вудсток», идею которого на студию принёс Уайнтрауб. Фред — крупный, длинноволосый весельчак в голубой шляпе с небольшим козырьком а-ля Джон Леннон — персонаж необычайно колоритный. Именно он был владельцем кофейни «Биттер энд» в Грин-вич-Виллидж, где Битти и Чарли Фельдман познакомились с Вуди Алленом и увидели, как играет Боб Дилан. Эшли подружился с Уайнтраубом ещё в бытность агентом.
«Никто мне не помогал, — вспоминает Уайнтрауб. — Меня усадили напротив и спросили: „Двенадцать фестивальных фильмов уже есть, все они провалились, зачем тебе ещё одна?“. Кэлли совсем не хотел делать „Вудсток“. Тогда я заявил, что вообще уйду, если они не согласятся». А Кэлли рассуждал так: «Деньги мизерные, даже если фильм не удастся, никто и не заметит». В конце концов, он сдался, а «Вудсток», стоивший компании «Уорнер» сущие копейки, принёс от проката по стране в 1970 году 16,4 миллиона долларов. В награду Эшли пригласил Уайнтрауба в Лос-Анджелес. Его новый офис, наполненный ароматами благовоний, походил скорее на ашрам с вышитой бисером занавесью в дверном проёме и неизменным запахом «травки». Фильм придал режиссёру солидный вес на студии, где он и стал законодателем норм альтернативного образа жизни.
Следующий хит компании «Уорнер» — «Лето 1942 года» -собрал 14 миллионов долларов. Уэллс, связующий между компанией и Иствудом, перетащил звезду с «Юнивёрсал» для съёмок «Грязного Гарри». Подключился Кубрик и сделал «Заводной апельсин». Поллак создал «Джеремию Джонсона». Алан Пакула — «Клют». Фридкин снимет «Изгоняющего дьявола». Трюффо поставил «День для ночи», а Висконти — «Гибель богов» («Проклятые») и «Смерть в Венеции». По случаю компания приобрела фильм «Билли Джек», снятый независимыми авторами, и превратила его в прибыльный проект, а также «проглотила» фильм Скорсезе «Злые улицы», на который больше никто не покушался. Некоторые проекты, как, например, «Избавление» режиссёра Бурмена, удивили самих владельцев компании. Барри Бекерман настойчиво подталкивал Кэлли к покупке, но коллеги посчитали, что у него не все дома: «Минуточку. Трое парней в выходные на каноэ отправляются путешествовать, парнишка, у которого не всё в порядке с головой, сидит на мосту и бренчит на банджо, а потом одного из сплавщиков ещё и отымели — и это, по-твоему, сюжет для кинокартины?». Кэлли собрался, было, поставить на идее крест, но тут в его кабинет пришёл Бекерман и сказал:
— Послушай, умник, ты будешь делать эту картину!
— Да, ты прав, я болван. Совсем нюх потерял, — ответил Кэлли и согласился.
Как-то, ещё до «Избавления», в 1968 году, Бурмен снял для «Эй-Би-Си филмз» картину «Ад в Тихом океане», а продюсеры, втихаря, взяли и перемонтировали его вариант. «Обида была жуткая и я зарёкся ставить без гарантий права на авторский монтаж, -вспоминает режиссёр. — Но за год с небольшим всё изменилось. Мы с Джеймсом Дики написали сценарий, показали его Кэлли и он просто сказал: „О’кей“. Замечаний не было, только обсуждение. Главным в кино стал режиссёр». Кэлли позволил Бурмену стать и продюсером картины, что ещё надёжнее защищало его право на самовыражение. В течение десятилетия удачливые режиссёры получили право продюсировать, и подобная практика, став нормой, гарантировала смену власти в кинематографе.
Кэлли, конечно, не забыл о том, как «М.Э.Ш.» похоронил «Уловку-22», и внёс имя Олтмена в список желательных для него режиссёров, причём на весьма почётное место. Неудивительно, что, получив возможность профинансировать картину Олтмена, да ещё с Битти и Джули Кристи в главных ролях, он был на седьмом небе от счастья.

* * *

Роберт Олтмен, хотя и исповедовал католичество, бунтарём стал едва произнёс своё первое слово. Он родился 20 февраля 1925 года в семье довольно известных в Канзас-Сити людей. У него были две младшие сестрёнки. Отец, Би. Си., продал страховку и жил — не тужил, во всю предаваясь игре, алкоголю и женщинам. Семья чувствовала себя вполне уверено — на крайний случай кое-что имелась. Вероятно, именно поэтому в будущем и сам Олтмен, особенно ни о чём не задумываясь, постоянно балансировал на грани допустимого как в финансовом, так и в эмоциональном плане. В девятнадцать он записался добровольцем в ВВС, а в последние дни Второй мировой войны даже успел полетать 2-м пилотом на бомбардировщике Б-24.
Женился Роберт на Лавонне Элмер. Накануне свадьбы влюблённые попали в серьёзную автомобильную катастрофу. В результате, челюсти невесты оказались крепко-накрепко скреплены проволокой, а полагающиеся на церемонии слова ей, в буквальном смысле, пришлось цедить сквозь зубы. Сам Олтмен ничуть не пострадал, о чём и будет рассказывать всю оставшуюся жизнь. Супруги переехали в Лос-Анджелес, где Роберт что есть сил старался заработать на жизнь. Где и кем он только не работал, пришлось даже «татуировку» собакам делать — наносить идентификационные номера. Невзгоды отступали только в зале кинотеатра. Серьёзно относиться к кинематографу Олтмен стал после того, как посмотрел «Короткую встречу» Дэвида Лина и «Похитителей велосипедов» Витторио Де Сика. Он начал сочинять истории и превращать их в будущие сценарии. Но усидеть на одном месте Боб не мог. Он расстался с Лавонной, вернулся в Канзас-Сити и получил работу в компании «Калвин», где участвовал в съёмках рекламы промышленных товаров.
В Лос-Анджелесе Олтмен почувствовал вкус к шику и роскоши. Даже из глубинки отправлял туда в химчистку свой любимый кожаный пиджак и умудрялся вести в Канзас-Сити голливудский образ жизни, по крайней мере так, как он его себе представлял — много женщин, азартных игр и выпивки. Во время ланча он обычно направлялся к какой-нибудь проститутке, чтобы за 2 доллара «снять напряжение». Замечает Ричард Пибоди, приятель и спутник Роберта: «Олтмен считал, что минет в обеденный перерыв — это очень по-голливудски».
В 1954 году Олтмен встретился со своей второй женой, в прошлом моделью, Лотус Корелли. Брак, в котором Олтмен обзавёлся сыновьями Майклом и Стивеном, продолжался три года. За год до их рождения он снял малобюджетный фильм «Преступники», деньги на который дал владелец небольшого кинотеатра со Среднего Запада. Олтмену хотелось заняться монтажом картины в Лос-Анджелесе, но продюсер отказался оплачивать билет на самолёт. Тогда в последнюю неделю августа 1956 года он бросил в новый «Тандербёрд»*, не глядя позаимствованный у съёмочной группы, смену белья и вместе с приятелем, иранцем Резой Бадийи, отправился на Запад. Так Олтмен навсегда покинул Канзас-Сити, оставив позади себя два брака, пару ребятишек, родителей и сестёр. Всю дорогу путешественники слушали радиотрансляцию съезда республиканцев, который для участия в президентских выборах выдвинул тандем Эйзенхауэр — Никсон. Сам Олтмен был демократом и поддерживал кандидатуру Эдлая Стивенсона.

* «Тандербёрд» — мощный полуспортивный двухместный автомобиль компании «Форд моторе», выпускавшийся в 1955-1957 гг., предшественник знаменитого «Мустанга».

В следующем году ему удалось пристроиться в программу «Альфред Хичкок представляет». Именно здесь начнётся десятилетие его работы на телевидении, в течение которого он неоднократно покажет себя первопроходцем, открывая множество новых методов и идей. Он восстановит против себя всех, кого только можно, и, в очередной раз обиженный до глубины души, будет браться за что-то другое. По пути Олтмен, как громадная снежная лавина, стремительно мчащаяся по склону горы, увлекал за собой единомышленников, которые позже составят костяк его творческого коллектива. Среди них оказался и Томми Томпсон, чьи претензии на славу были ничуть не меньше, чем у самого Олтмена. В 1946 году во время работы в Службе радиовещания Вооружённых Сил США в Токио он передал сообщение о том, что Япония подверглась нападению морских чудовищ вроде Годзиллы. Олтмен по достоинству оценил выходку молодого человека, и они быстро подружились. Вскоре Томпсон стал постоянно работать с Олтменом в качестве 1-го помощника режиссёра. Каждое утро он заезжал за ним в величественное старинное здание на северо-западном углу Фаунтин и Ла-Синега в Западном Голливуде и отвозил на работу. Часто, постучав в дверь, Томпсон не слышал ответа, входил в квартиру и находил шефа мертвецки пьяным в обнимку с недопитой бутылкой. «В такие дни он был как „пекарёнок Пиллсбери“*, только большой, — вспоминает Томпсон. — Я отводил его в душ, одевал, спускал в машину и привозил на площадку. Там он садился в высокое режиссёрское кресло, а я становился сзади. Пока актёры репетировали, Олтмен отключался. Тычком я приводил его в чувство, и он интересовался:

* Рекламный персонаж (товарный знак) мукомольной компании „Пиллсбери“, используемый с 1965 г.: улыбающийся подмастерье пекаря в поварском колпаке.

— Ну как, получается?
Я рекомендовал прогнать ещё раз и тогда он говорил:
— Всё хорошо, но давайте попробуем ещё разок.
Олтмен снова дремал. Я основательно встряхивал его и шептал:
— Кричи — „Стоп!“.
— Стоп! Как на этот раз, — спрашивал меня режиссёр.
— Скажи, чтобы играли поживее.
— Ребята, чуть поживее, — давал указание главный. Так могло продолжаться весь день».
В 1959 году на студии «Десилу продакпшз» во время работы над сериалом «Вертушки»* Олтмен познакомился с Кэтрин Рид, которая стала его третьей женой. В массовке она должна была играть медсестру. День был жаркий и Роберт держал на голове мокрую тряпку, потому что его шевелюра начала редеть. По этому поводу он шутил, что волосы соревнуются: что случится быстрее — он поседеет или облысеет. Как только Рид вышла из автобуса, режиссёр спросил:

* Профессиональный жаргонизм для слова «вертолёт».

— Как у вас с моралью?
— Хромает, — ответила женщина и направилась к автомату с кофе. Олтмен последовал за ней:
— Если добавить горячий шоколад, будет смахивать на каппучино.
Рид поняла, что парень клеится. Олтмен устроил ей вертолётную прогулку и всё сложилось само собой. К тому же оба находились в состоянии развода. Поженились они в Мексике, а когда около года спустя разводы были оформлены — официально, уже в Калифорнии. У Кэтрин была дочь от первого брака -Конни. Втроём они поселились сначала в квартире в Брентвуде, а через пару лет переехали в дом на Мандевиль-Каньон, как раз над самым шикарным районом, который Кэтрин называла «трущобы Малибу», где прожили девять лет.
Олтмен отчаянно пробивал себе дорогу, переходя от продюсера к продюсеру, снимая сериал за сериалом, пока не оказался в компании «Уорнер», где стал автором постановок «Гавайский глаз», «Маверик» и «Золотое дно»*. От бывших жён не было житья — они обдирали его как липку, требуя выплаты алиментов и средств на содержание детей. Звонили даже на съёмочную площадку и окружающие слышали, как он кричал в телефонную трубку: «Ну хорошо, упечёшь меня в каталажку, тебе что, легче станет?».

* «Золотое дно» — телесериал в жанре вестерна, передавался компанией «Эн-Би-Си» в 1959-1973 гг.; 2-й по популярности в истории американского телевидения.

Поставив на ограниченные средства «Схватку», приземлённый, наполненный неприглядными сценами, но с претензией на документальность сериал, кричащий: «Война — это ад!», Олтмен ушёл на студию «Юнивёрсал» в программу «Театр остросюжетной пьесы Крафта». Его характер не заставил себя ждать — Олтмен поссорился с начальником и тут же был уволен. В сентябре 1963 года, в типичной для себя манере самоубийственной бравады, он дал интервью «Вэрайети»*, в котором сравнил шоу Крафта с «недозревшим пресным сыром».

* «Вэрайети» — еженедельная газета-таблоид, посвященная театру, кино, телевидению и радио; одно из самых авторитетных изданий в области театра.

Именно в тот период, когда Олтмену как воздух был нужен новый агент, на его жизненном пути оказался Джордж Литто -сварливый весельчак с непомерным самомнением, присущим всем невысоким мужчинам. Родом с Сицилии, Литто был из тех, кто всегда прав, всегда знает, какой ресторан лучше, а если заключает контракт — то, естественно, лучший на свете. «Ума не приложу, с чего это вдруг он мне позвонил. Хотя объяснение здесь, наверное, одно — люди просто опасались рекомендовать его, — рассказывает Литто. — Надо сказать, „университеты“ мы проходили те же, что и Хемингуэй, Хэммет и Чандлер. Много пили, не стеснялись в выражениях, просто так ничего и никому не спускали. Нашим кумиром был Джон Хьюстон*. Правда, я ещё всегда стремился быть с теми, кто, наверняка, совершит нечто выдающееся».

* Джон Хьюстон (1906-1987 гг.) — режиссёр, сценарист и актёр. «Мальтийский сокол» (1941 г.) — экранизация романа Д. Хэммета, первая режиссёрская работа, «Сокровище Сьерра-Мадре» (1947 г.) — премия «Оскар». Его лучшие фильмы отличаются крепкой драматургией, остротой сюжета и психологической глубиной характеров героев.

Литто согласился сотрудничать с Олтменом. «По правде говоря, как бизнес вложение Боб интереса не представлял — времени я на него тратил уйму, а зарабатывал не так уж много, — продолжает Литто. — Но мне нравилось, потому что протест так и пёр из него, того и гляди, что-нибудь выкинет, такой вот сукин сын. Он всегда лез на рожон, мог, не стесняясь, послать куда подальше. Он никогда не лебезил, не угодничал. Но, бывало, вёл себя как самый последний болван. Боб мог быть тем, кем ощущал себя в конкретный момент, а ты и знать не знал, кем он прикинется на той или иной деловой встрече».
В 1963 году в противоположной от студии «Би-Би-Эс» части города Олтмен открыл своё предприятие — «Лайонз гейт». Компания заняла старинный двухэтажный особняк в стиле эпохи Тюдоров на бульваре Вествуд, 1334 в двух кварталах к югу от бульвара Уилшир. Офисы стали местом постоянного прибежища команды режиссёра. В обязательном порядке здесь был установлен стол для игры в пул, бильярдные автоматы и кресло из парикмахерской. Две деревянные винтовые лестницы вели на второй этаж. Имелся и внутренний дворик. Позднее Боб прикупил верхний этаж в здании напротив и превратил его в жилые помещения. В стене его кабинета был устроен бар.
Бобу нравилось всё делать стильно. Отныне никто не пил из бумажных стаканчиков — только из стеклянных. В течение рабочего дня он никогда не употреблял алкоголь, но строго придерживался принципа — «Ну что, пяти там ещё нет?». И группа точно знала, что дневная съёмка вот-вот закончится, стоило Бобу отправить администратора за его первым стаканчиком «Катти Сарк». Во хмелю Олтмен мог вести себя отвратительно. Рассказывает Томпсон: «Всё вроде бы ничего, сидим поддатые, шутим, всем весело, и вдруг Боба клинит и он начинает тебя доставать: „Я выведу тебя на чистую воду, знаешь, что у тебя за душонка...“ Что тут остаётся делать — расстроиться да уйти. Когда напитки готовил я, то Бобу обычно наливал воду, а сверху чуть-чуть виски и осторожно, пока жидкости не перемешалась, передавал ему. Тогда он выпивал, считая, что пьёт чистый скоч». «Что бы ни говорили о закидонах и бурной жизни Боба, я могу сказать, что в тот период ни разу не видел, чтобы его образ жизни помешал работе. К пяти утра он приходил в себя, а в шесть был в кабинете», — добавляет Литто.
Олтмен обожал азартные игры и мог ни с того ни с сего сорваться в Лас-Вегас. Однажды с ним поехал приятель со своей подружкой. Он пришёл в номер Олтмена в отеле «Сэндз» и увидел режиссёра, сидящим на ковре в окружении разбросанных повсюду 100-долларовых купюр — Боб выиграл тогда пять тысяч. По его словам, имел место такой диалог:
— Я дам тебе за девчонку вот такую бумажку, — сказал Олтмен и поднял с пола сотенную.
— Ты спятил? Даже не мечтай!
— Тогда я дам за неё две бумажки!
Олтмен поглощал «травку» не хуже представителей гернзейской молочной породы скота. Томпсону и остальным друзьям стало жить полегче — кайф от наркотиков у него не сопровождался теми мерзостями, что происходили при алкогольных возлияниях. Так, стремглав пробежав предыдущую дистанцию, Олтмен оказался в 60-х. Он отрастил волосы, какие остались, отпустил бороду, стал носить «водолазки», восточные халаты, анки* и бусы.

* Анк — египетский крест в виде Т-образной фигуры, увенчанной кольцом; символ жизни в Древнем Египте.

Несмотря на то, что у Олтмена уже были собственные помещения для съёмок, конец 60-х иначе, как тёмным периодом в его творческой жизни, не назовёшь. Он отказался от телевизионных постановок, решив полностью переключиться на полнометражные игровые картины. День напролёт в кругу приятелей он смотрел эпизоды из старой «Схватки», глуша любимое виски «Катти Сарк». Он много играл, рассчитывая разжиться деньгами, но походя проматывал средства, которые Кэтрин получала на содержание дочки. Пьянство затягивало, он стал набираться так, что домой из ресторана его приносили на руках.
В 1968 году, благодаря стараниям Литто, Олтмен получил картину «Холодным днём в парке». Как замечает сам агент, «никто не хотел снимать кино с Бобом Олтменом». Наконец, Литто удалось уговорить финансировать проект Дональда Фактора, наследника огромного состояния косметической империи. На главную роль претендовал Николсон, но режиссёр посчитал его слишком старым. Помощником режиссёра назначили Гарольда Шнайдера, но Олтмен его терпеть не мог и тут же уволил. Съёмки проходили в Ванкувере. Боб не мог удержаться от того, чтобы не снимать вне декораций, так, чтобы пощипать перышки актёрам. Говорят, что он любил «интеллектуальные игры», был не дурак, что называется, замутить поганку, пусть и не по правилам, но добиться реакции. Например, пересказать актрисе, о чём шепчутся у неё за спиной. Причём часто всё выдумывал сам и делал это исключительно смеха ради.

* * *

Через неделю после своего назначения Кэлли получил телеграмму из Сан-Франциско: «Меняйся или убирайся вон». Подпись гласила — «Фрэнсис Форд Коппола, «Американский калейдоскоп». Коппола давно сотрудничал с компанией «Уорнер», в том числе ставил «Радугу Файниана». Проект оказался провальным, но, что ещё хуже, он абсолютно не отвечал представлениям режиссёра о самом себе как о кинохудожнике. И Коппола сделал выбор — он решил вернуться в обойму единомышленников, наплевать на павильоны и декорации и начать снимать фильмы по-своему. Из детства ему запомнился случай, когда мать после ссоры с отцом неожиданно исчезла из дома и пару дней провела в мотеле одна. Этот случай лёг в основу его фильма «Люди дождя». Сценарий он написал во время съёмок «Радуги Файниана», а поставил картину летом 1968 года. Коппола всегда придерживался правила сразу выжимать из студии максимум, чтобы отрезать хозяевам путь к отступлению и гарантировать реализацию проекта. Подобная тактика сработала и в случае с «Людьми дождя», с той лишь разницей, что для запуска производства ему пришлось вложить и собственные средства. «В те времена вложить свои двадцать тысяч было круто, все удивлялись, — рассказывает Уолтер Мёрч. — Но именно в таких поступках и проявлялся гений Фрэнсиса — не просто спуститься по трапу, а пройти по канату, сделав вид, что вот-вот сорвёшься, зависнуть в воздухе так, чтобы акулы тебе пятки пощипывали, да ещё и подразнить: «Эй, ребята, сюда, здесь такой кайф!». В конце концов, Коппола убедил «Уорнер — Севен артс» профинансировать картину. «Фрэнсис умудрялся продавать мороженое эскимосам, — с восхищением замечает Лукас. — Логику его аргументов дополняло богом данное обаяние. Теперь я знаю, что за люди были великие цезари прошлого, понимаю магнетизм их личности».
Фильм «Люди дождя», как и «Беспечный ездок», рассказывал о путешествии, правда, теперь в другом направлении — с Востока на Запад. Коппола с Лукасом были согласны с Хоппером и Фондой, что ставить и монтировать картины в Голливуде больше нельзя. Появление нового, более лёгкого оборудования дало им возможность выйти на дорогу, начать поиски «истинной» Америки, снимать сюжеты из жизни реальных людей. (Коппола намеренно не называл свой фильм документальным, чтобы избежать необходимости привлечения в съёмочную группу членов профсоюза.) Итак, коллектив человек в двадцать погрузился в автофургоны и покинул Нью-Йорк. Среди участников группы была и худощавая девушка-подросток по имени Мелисса Мэтисон, которая в последствие выйдет замуж за Харрисона Форда, а за сценарий фильма «Инопланетянин» будет номинирована на премию «Оскар». Мелисса с 12-ти лет сидела с малышами семейства Копполы и привыкла устраивать детские догонялки, пока взрослые дяди обсуждали кино.
В документальной ленте Лукаса о съёмках «Людей дождя» есть эпизод, в котором Фрэнсис, совсем как Хоппер, кричит в телефонную трубку, обращаясь к кому-то на студии: «Система обрушится под собственным весом! Она нас не подведёт!».
По дороге Коппола и Лукас общались, а их рассуждения мало чем отличались от идей Шнайдера и Рэфелсона. «Фрэнсис рассматривал „Калейдоскоп“ как альтернативу, куда он за гроши мог бы привлечь массу талантливой молодёжи, ставить картины и надеяться на то, что хотя бы одна станет хитом, а потом на тех же принципах создать настоящую студию, — вспоминает Лукас. — Конечно, наши идеи были настолько революционны, что в рамках существовавших студий об их реализации не могло быть и речи. Создание „Калейдоскопа“ ознаменовало исход из Голливуда и демонстративное заявление: „Мы не хотим быть частью Системы. Мы не хотим ставить фильмы по вашим лекалам. Мы хотим делать совершенно иное кино“. Для нас самоценны были картины, а не контракты и производство коммерчески выгодной продукции». Вот что в связи с этим добавляет Джон Милиус, который пока оставался в Голливуде, но тоже не смог устоять перед притягательностью идеи «Калейдоскопа»: «Фрэнсис собирался возглавить новый порядок, отличный от прежнего. Отныне руководить всем станет художник».
Закончив съёмки «Людей дождя», Коппола уехал в Данию, где посетил компанию «Латерна филмз», которая располагалась в большом особняке на берегу моря. Он был потрясён увиденным там новейшим оборудованием студии и шикарными девушками. Судьба режиссёра была решена. На торговой ярмарке в Кёльне Коппола, не задумываясь, за 80 тысяч долларов приобрёл монтажные и микшерские пульты последних моделей. У него не было ни денег, чтобы расплатиться, ни места, где разместить покупки.
Жена Копполы Элеонора не хотела, чтобы её дети росли по понятиям Голливуда, а Фрэнсис не хотел оставаться заложником студийной политики. Больше всего его угнетал процесс озвучания, которым по старинке занимались после съёмок. Интуитивно он чувствовал, что при творческом подходе звук способен внести более весомый вклад в общий успех картины. В результате семья решила обосноваться в Сан-Франциско. «Думаю, Фрэнсис покинул Лос-Анджелес потому, что не хотел оставаться на положении маленькой рыбки в огромном водоёме — куда лучше стать карасём в маленьком пруду», — замечает Марша Лукас, которая отправилась на север вслед за Джорджем, чтобы стать полноправной участницей эксперимента мужа. Как бы там ни было, осенью 1969 года Фрэнсис открыл временную штаб-квартиру «Американского калейдоскопа» на двух этажах здания склада по адресу: улица Фолсом, 827. Для подготовки стен и рам наняли столяров из хиппи, но на следующий день пришлось снимать всю сухую штукатурку — ребята до того обкурились, что забыли про отвес. В качестве драпировки стен Элли выбрала оранжевую ткань, а для мебели — ярко-синюю. Из Европы привезла прозрачные надувные пластиковые диваны. Коппола установил в помещении стол для игры пул и автомат для кофе-эспрессо. В приёмной, за столом секретаря, в футлярах из майлара с большим вкусом были выставлены старинные калейдоскопы. Офис Фрэнсиса был обставлен в современном шведском стиле, предполагавшем в обязательном порядке кресла Имса* и ковёр золотистого цвета. Устроили студию звукозаписи и монтажную, отдел художественного творчества, костюмерную и кладовку для реквизита. В ядро группы, кроме Копполы, входили Лукас, вице-президент компании, и Мёрч. Из Лос-Анджелеса все приехали с семьями. При всей яркости своей натуры Коппола установил в «Калейдоскопе» одно незыблемое правило — никаких наркотиков. Этим кинематографисты из Сан-Франциско заметно отличались от свихнувшихся на марихуане студийцев «Би-Би-Эс».

* Чарльз Имс (1907-1978 гг.) — известный американский дизайнер мебели; в 50-е годы использовал новые по тем временам конструкционные материалы — стекловолокно, специальные сорта клеёной фанеры, алюминий.

Коппола продолжал очаровывать молодёжь, собравшуюся вокруг него. Как-то Мёрч микшировал звук ленты «Люди дождя» на новом германском оборудовании. Что-то не заладилось с пультом и, когда вся группа собралась вокруг, недоумённо почёсывая затылки, Фрэнсис сказал: «Уверен, полетел конденсатор, дайте паяльник». К удивлению Мёрча, Коппола подлез под аппарат, какой-то конденсатор вынул, а вместо него припаял новый. Вспоминает Мёрч: «Фрэнсис не предложил вызвать мастера. Остаётся только удивляться и восхищаться, как сценарист, продюсер и режиссёр мог разобраться в том, где неисправность, да ещё и устранить её. А я — звукооператор — сделать этого не сумел».
Фрэнсис серьёзно влиял на Лукаса, не уставал повторять, что он гений, чем способствовал укреплению его самомнения. Вот комментарий Марши Лукас: «Джордж не был сценаристом, это Фрэнсис заставил его писать. Он говорил: „Хочешь стать режиссёром, научись писать“. Он чуть ли не наручниками приковывал Джорджа к письменному столу». Фрэнсис постоянно натаскивал Лукаса, показывал, как следует разговаривать с актёрами. Но скоро выяснилось, что представления друзей о новой компании не совпадали. Если Фрэнсис хотел создать контркультурную «Метро-Голдвин-Мейер», то Джордж довольствовался бы наличием крыши над головой, где вместе с друзьями мог реализовать знания, полученные в университете Южной Калифорнии. Столь серьёзное расхождение во взглядах приводило к трениям. «Моя жизнь — контрреакция на жизнь Фрэнсиса, -объяснял Лукас. — Я его противоположность». Коппола был большой и грузный, Лукас — невысокого роста и худощавый. Фрэнсис — эмоционален, Джордж — сдержан. Фрэнсис мог вести себя безрассудно, Джордж всегда проявлял осторожность. Фрэнсис был чересчур сговорчив, Джордж же мог яростно отстаивать свою точку зрения. Если Фрэнсис часто перепоручал что-то коллегам, то у Лукаса был пунктик — всё контролировать самому. Сценарий, съёмку, режиссуру, продюсирование, монтаж — всё. Неважно, как мало денег было у Фрэнсиса, он вёл себя так, словно их у него куры не клюют. У Джорджа всё наоборот — сколько бы денег ни было, он выглядел как нищий. Махнув на Лукаса рукой, Коппола назвал его «семидесятилетним ребёнком». А вот оценка Джорджа: «Все режиссёры самолюбивы и ранимы. Но среди всех, кого я знаю, Фрэнсис — самый самолюбивый и ранимый человек». И, тем не менее, Фрэнсис, наверное, стал в жизни застенчивого и малоприспособленного к жизни Лукаса лучшим другом.

* * *

Получив телеграмму, Кэлли перезвонил Копполе, чтобы выяснить, на что тот намекал. Режиссер рассказал, что собрал под крылом новой компании талантливых выпускников университета Южной Калифорнии и Калифорнийского университета Лос-Анджелеса. Главным образом он нахваливал Лукаса, «настоящий талантище», особенно напирая на будущий фильм «ТНХ:1138», художественную картину на основе студенческой короткометражки молодого режиссёра, деньги на постановку которой, Фрэнсис клятвенно обещал раздобыть.
«Джордж был для меня как младший брат, — рассказывает Коппола. — Я любил его. Куда я, туда и он». Итак, Коппола сумел убедить Кэлли дать ему 300 тысяч долларов на создание около десятка киносценариев, «пакетных», как он их называл, среди которых значился его собственный к фильму «Разговор» и работы приятелей по киношколе — Уилларда Хайка, Кэрролл Баллард, Мэтью Роббинса, Хала Барвуда и других. Он добился от Кэлли поддержки «ТНХ» и выделения ещё 300 тысяч на стартовую раскрутку «Калейдоскопа». Кроме того, под сурдинку, он включил в свой «пакет» и «Апокалипсис сегодня», сценарий Джона Милиуса, с которым Коппола даже не был знаком. Драматургу сообщил о судьбе картины Лукас, назначенный её режиссёром. Коппола заверил компанию «Уорнер», что берёт на себя всю полноту ответственности за финансы, обещал, что станет связующим звеном между студией и «малышами», которые не будут общаться с представителями компании самостоятельно, потому что доверяют своему «папочке и старшему братику».
Приглядывать за Копполой от «Уорнер бразерс» приставили Барри Бекермана. Правда, личное обаяние режиссёра было столь велико, что тот вскоре переметнулся к противнику. «Фрэнсис на всех нас действовал магнетически, — вспоминает несостоявшаяся „нянька“. — Скажи он мне тогда: „Иди и зарежь Эшли“, я бы, пожалуй, так и сделал». Без сомнения, одну вещь Коппала усвоил блестяще — то, как тратить деньги. Продолжает Бекерман: «Жить по средствам — большого ума не надо», стало крылатым выражением Фрэнсиса«.
Коппола объявил компании «Уорнер», что намерен ставить авторские фильмы, как Феллини и Антониони. Он представил сценарий, основанный на собственной биографии, но компания не прониклась. «Если откровенно, вышел детский лепет, скучища, — делился впечатлениями читавший материал начальник. -Антониони и в помине не было, ну от силы — Энтони Куин. Создавалось впечатление, что и ему самому было не очень интересно ставить фильм о собственной персоне. Режиссёр он был прекрасный, но на творческую индивидуальность явно не тянул».
Мечтами жив не будешь, и «Калейдоскопу» приходилось отстаивать своё право на существование. Незадолго до начала эксперимента произошла неприятность — со студии исчезло оборудование. Часто компании не удавалось вовремя выдать зарплату. Видя досаду и разочарование Копполы, кое-кто из сотрудников попытался организовать профсоюз. Поддержки режиссёра это не вызвало. «Работать на Фрэнсиса — это не сахар, если, конечно, вас не устраивала оплата или условия труда, -замечает Дебора Файн, в прошлом заведующая библиотекой „Калейдоскопа“. — А вокруг ходили миллионы, которые бы землю целовали в благодарность за возможность работать с ним без всякой оплаты».

* * *

Олтмен слонялся по офису Литто, когда тот со словами «Прочти, написано так, что тебе понравится», вручил ему сценарий. Это был «М.Э.Ш.» драматурга Ринга Ларднера-младшего, который только начал выбираться из заточения, обеспеченного ему присутствием в «чёрном списке». Литто уловил сходство между настроением материала и излюбленной манерой Олтмена-режиссера Через пару дней Олтмен перезвонил и сказал:
— Отличная вещь. Ты сможешь устроить сценарий под меня?
— Не уверен, возможно, что нет.
Студия «Фокс» придерживалась старых канонов, как и раньше работая с продюсерами. У Инго Преминджера был контракт, и Ричард Занук дал добро на его работу над фильмом. Уже не один режиссёр, включая Фридкина, сценарий отклонил. Литто показал Преминджеру кое-что из работ Олтмена. Тому понравилось, и он решил рискнуть. Литто добился контракта, по которому они получали 125 тысяч и 5% от проката. Но когда руководство «Фокс» услышало имя Олтмена, восторга не было. Его ещё помнили, причём это была отнюдь не добрая память. Лет десять назад режиссёр ставил на студии телешоу и залил все помещения кипятком. Один из чиновников выразил общее мнение: «Этот контракт — потенциальная проблема для компании». Текущими делами у Занука занимался Оуэн Маклин, тёртый калач. Он и позвонил Литто:
— Джордж, мне тут сообщили, что Инго, не согласовав вопрос с нами, заключил контракт с Бобом Олтменом. Мы не можем утвердить это решение, потому что...
— Я знаю, Оуэн, только то, что подписал контракт, — перебил его Литто. — Я лишь скромный агент. Скажи, что хотел, а я передам моему клиенту.
— Ну, ты и дерьмо, Джордж. Хорошо, вот мои условия — 75 тысяч наличными и ни цента больше, соглашайся или проваливай И не вздумай приходить торговаться, больше за картину он не получит.
Литто позвонил Преминджеру и сказал:
— Маклин провоцирует меня, он не хочет, чтобы картину ставил Боб.
— Что намерен делать, Джордж? — поинтересовался продюсер.
— Думаю, соглашусь на его условия, а если картина получится, с твоей помощью выправлю всё, как уговорились прежде.
Теперь Литто связался с Олтменом и передал ему условия компании. Режиссёр негодовал, но Литто нашёл нужные слова:
— Боб, ты хочешь их «сделать»?
— С удовольствием.
— Тогда соглашайся. Поставишь классный фильм, а на следующей картине разбогатеешь, обещаю.
Олтмен молча согласился. И если и не разбогател, благодаря деятельности своего агента, то, по крайней мере, стал гораздо ближе к решению поставленной задачи. Кроме того, Литто удалось отговорить Роберта от навязчивой идеи зачем-то прострелить себе ногу.
Так или иначе, Олтмен контракт подписал. Однако шеф отдела материально-технического обеспечения Льюис Мерман, по прозвищу «Док», вознамерился указать «мастеру» на его истинное место и сказал: «Ему нас не задавить». Несмотря на повальное присутствие во главе компаний режиссёров «нового» Голливуда, среднее руководящее звено, начальники отделов и цехов -операторского, осветительного, монтажного, звукорежиссёрского и т.д. — были ветераны, то есть люди, привыкшие работать по старинке. Они настаивали на том, чтобы фильмы ставились как раньше — на студийном оборудовании, пусть и допотопном, с привлечением съёмочных групп, входивших в профсоюз. Увещевания вроде тех, что снимать можно дешевле и быстрее, если привлекать небольшие коллективы, в том числе из местных специалистов, и использовать более лёгкое переносное оборудование, не действовали. Да и зачем им было рубить сук, на котором они просидели всю свою жизнь. Хоппер был прав, когда говорил, что фильмы, стоившие меньше миллиона, подрывали систему. В припадке гнева Олтмен нацарапал на листе бумаги -«Роберт Олтмен не будет ставить «М.Э.Ш.». Транспарант был повешен на стене ванной комнаты. Как-то ночью Кэтрин позвонила Литто домой в Бенедикт-Каньон:
— Плохие вести. Боб всю ночь не ложился. Он отказывается от картины.
— Что ты говоришь?
— Он только что поехал к тебе сказать, что не будет ставить картину. Не знаю, как будем жить, мы по уши в долгах.
— Успокойся, Кэтрин, никуда он не денется.
— Ты уверен?
— Ещё бы! Он задолжал мне слишком много, чтобы кочевряжиться!
На аллее перед домом притормозила машина. Вошёл Олтмен:
— Джордж, я не хочу ставить этот фильм. Сначала мне дали 65 дней, теперь остаётся только 45, что за дела! Больше не могу терпеть подлеца Мермана. Он диктует мне, как снимать эпизод, я снимаю, а следующая съёмка только через 3 недели. Вот здорово было на съёмках «Холодным летом в парке», сам себе режиссёр!
— Знаю, тебе понравилось. Зато Дон Фактор до сих пор не отбил свои деньги, а было-то всего 500 тысяч!
— Так он же не разрешил ставить, как хотел я. Нет, мне нужен свой оператор, свой художник-постановщик. Хочу снимать на натуре, в Англии, Сиэтле...
— А если на ранчо «Фокс» в Малибу, всё-таки уже не студия?
— Хорошо, пусть будет Малибу.
— Послушай, всё, что ты сказал, звучит вполне разумно. С чего ты взял, что компания не согласится?
— Чёртов «Док» Мерман...
— Чёртов «Док» Мерман не твой продюсер. Поговори с Инго.
И Преминджер проследил, чтобы Олтмен получил всё, что просил.
Подбирая актёров, Олтмен постарался обойтись без звёзд, ограничившись приглашением Эллиотта Гулда, номинировавшегося на «Оскара» за роль в фильме Пола Мазурского «Боб и Кэрол, Тед и Элис», и Дональда Сазерленда. Оба считались характерными актёрами. Олтмен рассуждал так: «С неизвестными актёрами гораздо приятнее работать, чем со звёздами первой величины. Меньше шансов самому оказаться на посылках». Из 28 актёров, имевших по сценарию слова, половина попала на съёмочную площадку впервые. Олтмен, как и другие режиссёры «нового» Голливуда, считал, что звездой должен быть фильм, или, что ближе к сверхзадаче, — сам режиссёр. Многие из режиссёров 70-х (Олтмен, Скорсезе, Вуди Аллен) создали так называемые репертуарные компании — с постоянным составом актёров и специфическим подходом к выбору материала.
Олтмен поддерживал вокруг себя непринуждённую, без лишней помпы атмосферу. Многим это пришлось по душе. Просмотры отснятого за день материала, куда приглашался весь коллектив, проходили как вечеринки, где и актёры, и съёмочная группа могли расслабиться, выпивая и покуривая «травку». И всё же не все актёры доверяли Олтмену. «Мне нравятся его работы, но как человек он мог вести себя просто омерзительно, жестоко манипулируя людьми, — вспоминает комедиограф и актёр Карл Готтлиб, снявшийся в совсем маленькой роли анестезиолога — „красавчика Джона“. — Вопреки расхожему мнению, он ненавидит актёров. Он им не платит, все работают за минимум*. Ещё хуже то, что Олтмен не даёт им на площадке раскрыться, всегда обрывает на полуслове».

* Минимальная заработная плата, допускаемая профсоюзами, Гильдией актёров кино и Американской федерацией актёров кино и телевидения.

На 39-й день съёмок в павильон пришёл Литто и сказал:
— Через неделю здесь придётся заканчивать.
— Я закончу через два дня, — сказал Олтмен.
— Что?
— Жду, не дождусь, чтобы свалить из этой чёртовой студии! Уже после окончания съёмок, на этапе доводки материала,
узколобые чиновники продолжали чинить Олтмену препятствия. Как-то в монтажную, где режиссёр и его монтажёр Дэнфорд Грин занимались просмотром материала, зашёл начальник послесъемочного процесса и, увидев Олтмена, произнёс:
— Отойди от «Мовиолы»*. Кроме монтажёра аппаратуру никто не смеет трогать, а ты — не монтажёр.

* «Мовиола» — торговая марка монтажного аппарата; впоследствии название стало обозначать любое оборудование, синхронизирующее изображение и звук.

— Буду трогать всё, что захочу — отрезал Олтмен и снова запустил плёнку.
Стоит заметить, что на стенах в монтажной были развешаны фотографии соблазнительных красоток. Так вот на следующий день Олтмену и Грину было направленно письменное распоряжение, предписывающее немедленно убрать со стен монтажного зала компании «20-й век — Фокс» все изображения обнажённого женского тела. В ответ Олтмен прямиком направился в студию звукозаписи, где наговорил содержание меморандума на плёнку. А в картину эта запись вошла в виде объявления по громкоговорителю: «Внимание, внимание. В соответствии с приказом командира, просим снять все изображения... Спасибо».
В фильме «М.Э.Ш.» было много такого, что раздражало руководство «Фокс». Занук и Браун просматривали свежий материал из «М.Э.Ш.» одновременно с нарезкой из картины «Пат-тон». Несомненно, Гулду и Сазерленду до Джорджа Си Скотта, исполнявшего роль генерала Паттона было далеко. А сам «М.Э.Ш.» был полной противоположностью «Паттона». Продюсеры, сидевшие в глубине просмотрового зала, переглянулись и тяжело вздохнули. Их приводили в ужас отсутствие фокуса, обилие сквернословия и обнажённой натуры, реки крови, заполнявшие экран в эпизодах в операционной. «Впервые на экране окровавленный солдат на операционном столе произносил: «Сестричка, пожалуйста, убери свою грудь, она мне вид загораживает», — замечает Литто. Кстати, также впервые в фильме одной из крупнейших киностудий было произнесено нецензурное выражение.
«Занук представил список из 30-ти замечаний, обязательных изъятий и переделок, — продолжает Литто. — По сути дела, он требовал перемонтировать картину заново». Повезло, потому что начальство как раз собралось в район залива Сан-Франциско на одну из игр стэнфордцев. Преминджер убедил Занука устроить предварительный просмотр именно в Сан-Франциско. Рассказывает Литто: «В тот вечер в зале я сидел как раз за Диком и Дэвидом Брауном. Напряжение было жуткое, потому что они заявили, что посмотреть — посмотрят, а потом порежут всё на куски. Первым показывали „Буч Кэссиди и Сандэнс Кид“. Вторым шёл наш фильм. Во время эпизода операции, с которого и начинается картина, зал покинуло человек пять, через несколько минут — ещё пять зрителей, а потом вообще человек двадцать. Я начал съезжать вглубь кресла, а под ложечкой засосало. „Боже праведный, — спросил я себя, — картина ведь отличная, почему они уходят?“. Ну, наконец-то, в сцене, когда герои угоняют джип, люди захлопали, значит — понравилось. Потом ещё аплодисменты, уже активнее. В какой-то момент чуть ли не весь зал встал и начал без устали аплодировать стоя. Минуте на двадцатой просмотра Дик повернулся ко мне и сказал:
— Джордж, это — хит!
— Ладно, негодник, теперь ты проценты заплатишь, — заметил я, вновь заняв в кресле подобающую моменту позу».
Кто-то из «шишек» «Фокс» решил, что Олтмен собрал в зале своих друзей, поэтому было решено провести ещё один просмотр, теперь в Нью-Йорке, для самого хозяина. Рассказывает Олтмен: «Дэррил Занук пришёл с двумя французскими шлюхами лет по двадцать. Когда лента кончилась, он говорит мне: „Всё переделаешь“, а девчонки в один голос: „Нет-нет, картина великолепная“. Так „М.Э.Ш.“ разрешили выпустить в том виде, в каком я его сделал».
Полин Кэйл «М.Э.Ш.» полюбила сразу и назвала картину «лучшей военной комедией Америки с момента появления звукового кино», ознаменовав своей рецензией начало пятилетнего «любовного романа» критика и режиссёра. Она добивалась от знакомых критиков благосклонных отзывов и очень быстро подружилась с Бобом и Кэтрин. Бывая в Лос-Анджелесе, она обязательно навещала офис режиссёра, ходила с ним обедать. «Оба были не худыми ребятами, — вспоминает Томпсон. — Она любила Боба, Боб обожал её. В общем, она была своя в этой команде». С его мнением соглашается и Джоан Тьюкесбери: «Боб вживую приобщал её к кинопроцессу, потому она часто бывала на съёмочной площадке».
«М.Э.Ш.» собрал в прокате 36,7 миллиона долларов и в 1970 году стал третьим, уступив только «Истории любви» и «Аэропорту». Фильм выдвинули в пяти номинациях на премию «Оскар», в том числе в категории «Лучший фильм» и «Лучшая режиссёрская работа». Особенно большим успехом «М.Э.Ш.» пользовался в Европе, способствуя росту антиамериканских настроений. Даже несмотря на то, что по сюжету события происходят во время войны в Корее, он воспринимался как пощечина США за вторжение во Вьетнам.
После «М.Э.Ш.» Преминджер был продюсером всего на одной картине. Бизнес менялся — теперь режиссёры выбирали себе продюсеров, а не наоборот. И на самом деле, «М.Э.Ш.» стал фильмом исключительно Олтмена, где он и объявлялся, на французский манер, «автором» картины. Кстати, ничего удивительного, учитывая более десятка лет его экспериментаторства и шлифовки мастерства на телевидении. «За» говорят темы, которые он поднимал в картине, причём все с приставкой «анти»: антимилитаризм, антиклерикализм, антиавторитаризм. («Нью-Йорк тайме» отметила «М.Э.Ш.» как «первый американский фильм, где вера в бога открыто выставлялась на посмешище».) Была здесь и импровизация, причём в ансамблевом исполнении, попытка раскрыть образы, их глубину, что, без сомнения, заставляло зрителя задумываться над увиденным. Сюжет развивался свободно, без традиционного деления на завязку, кульминацию и финал, где энергетика каждого отдельного эпизода поддерживала строй всей картины. И наконец, в «М.Э.Ш.» звук стал многослойным, где один диалог накладывался на другой. Хоппер в «Беспечном ездоке» освободил «картинку», лишил её приукрашенной эстетики, достигаемой за счёт превосходной техники, а Олтмен сделал то же самое со звуком. После «М.Э.Ш.» и последующих картин Олтмен стал во всех отношениях воплощением понятия «режиссёр „нового“ Голливуда». Забавно, правда, выходило, потому что он на двадцать с лишним лет был старше, скажем, Джорджа Лукаса.
В пьянящей атмосфере оглушительного успеха Олтмен не упустил возможность кое-что переписать в истории американского кинематографа. Итак, если уж называться «автором» фильма, то и сценарий должен быть «авторским», а так как драматургом он не был, то требовалось хотя бы разбавить заслуги истинного сценариста. Драматургическая основа, действительно, была для Олтмена не более чем отправной точкой. Но, хотя экранные диалоги мало в чём соответствовали сценарным, драматурги умели создавать образы, наполняя их характерами, на основе чего актёры в дальнейшем и импровизировали. Поначалу в своих интервью Олтмен хвалил сценарий Ларднера, но позже стал намекать, что отказался от первоначальной идеи и начал работу с чистого листа. «Боб был не из тех, кто по достоинству, оценивает вклад сценариста, — рассказывает Литто. — Фильм на 90% соответствовал сценарию Ринга Ларднера, на Боб начал во всю трубить, что всё он придумал сам. Тогда я сказал: «Боб, Ринг Ларднер предоставил тебе главный шанс в твоей жизни. Ты знаешь, сколько лет он был в „чёрном списке“ и поступаешь несправедливо, кончай это!».
Литто отправился к Зануку, чтобы получить причитающиеся проценты и заявил:
— Дик, нас надули. Ну же, ребята, был уговор. Нельзя наказывать нас с Бобом за то, что мы, не будь дураками, сделали замечательный фильм. Давайте каждый получит свою долю, не всё же вам одним руки потирать.
— Я тебя понимаю, — ответил Занук. — Потому и не говорю -нет. Просто мне нужно переговорить с Инго. Там посмотрим, как поступить.
Литто уже предвкушал, как Боб получит 5%, чем обеспечит себя на всю жизнь даже при том темпе, с которым он пускал деньги на ветер. А тем временем режиссёр, уверенный в том, что его обманули, разносил студию в пух и прах при каждом удобном случае. Как-то Занук прислал Литто заголовок интервью, сопроводив его припиской. Заголовок гласил: «„Фокс“ обязательно разорится и я буду этому рад». А в приписке сообщалось: «Большое спасибо Бобу Олтмену. О процентах забудь». Литто тут же позвонил Олтмену:
— Боб ты представляешь, каких денег ты лишил и меня, и себя?
— Да пошёл он, а вместе с ним и студия его, и лошадь, на которой он ковыляет! — не задумываясь, отбрил режиссёр и отправился в Хьюстон на съёмки фильма «Брустер Мак-Клауд».

* * *

В компании «Уорнер» первый художественный фильм Лукаса «ТНХ:1 138», где на фоне мрачного футуристического ландшафта народ наставляли «работать усердно, повышать производительность труда, соблюдать технику безопасности и радоваться», откровенно ненавидели.
«ТНХ» не мог не беспокоить студию. С одной стороны, конечно, сам Коппола настаивал на том, чтобы руководство студии и Лукас не общались, чтобы он был посредником в решении всех вопросов. Он говорил: «Поймите, я не могу сделать так, чтобы
Лукас работал над сценарием со студией. Но мне он доверяет и мы можем написать его вместе, он и я, и всё будет отлично. Не вмешивайтесь, и мы принесём вам готовый фильм на блюдечке». Однако чувство тревоги не покидало чиновников.
Лукас ставил, что называется, на гроши, а монтировал, вообще, на коленке, в мансарде своего дома в Милл-Вэлли. Просмотр устроили на территории «Уорнер бразерс» в мае 1970 года. Присутствовали все «шишки» студии — Эшли, Кэлли, Уэллс, Ледерер, Бекерман — и Коппола. В результате один из присутствующих в ужасе спросил:
— Фрэнсис, минуточку, что происходит? Это не тот сценарий, по которому мы согласились снимать. Это же не коммерческое кино.
— Сам ни черта не пойму, — ответил Фрэнсис, который, похоже, был шокирован не меньше босса, задавшего вопрос. Других слов в оправдание он не нашёл.
Накануне вечером, пока Мёрч занимался микшированием, Коппола просмотрел несколько частей, но так и не смог понять, что можно выжать из этого материала. Он так и выдал Мёрчу: «Здесь два выхода — либо выйдет шедевр, либо продукт мастурбации». При этом Коппола не сильно опасался реакции студии на просмотре. По ходу дела он не уставал подбадривать Лукаса: «Джордж, бюджет настолько мизерный, что мы имеем уникальную возможность поработать за монтажным столом. У тебя это первый фильм. Да и все мы учимся, ищем новое. Глупо думать -с первого раза и в яблочко, разве я не прав?». Оба признали произведение незавершённым и просчитались. Новый студийный «режим», вышвырнув на помойку всё, что осталось от предшественников, требовал собственный результат, причём быстро. Так что мнение там, наверху, было примерно следующее: «Минуточку, снимать закончили в декабре и сейчас — спустя пять месяцев — мы должны были смотреть полностью готовый материал. Что они там время тянули? А Коппола, взяв кураторство над производством на себя, даже не удосужился фильм посмотреть!». Уэллс места себе не находил. Только теперь руководители студии поняли, что Фрэнсис всё это время говорил им исключительно то, что они и хотели услышать — «Всё под моим контролем и т.д.», а Лукасу то, что ему как бальзам на душу — «Делай, как знаешь, всё получится, а им — понравится». Лукас определённо предвидел недружественный приём картины и потому, как всем известный параноик, попросил Мёрча, Роббинса и Калеба Дешанеля, тоже однокашника по университету Южной Калифорнии, тайком проникнуть на территорию студии: «Ребята, спрячьтесь за водонапорной башней, а как только показ окончится, бегите в аппаратную, скажите, что вы из отдела монтажа и забирайте рабочую копию, чтобы она им не досталась». Так они и сделали: пронаблюдали за залом «А», дождались выхода Уэллса и компании, забрали копию, бросили в машину Роббинса и укатили.
Как заявил Эшли: «„Уорнер бразерс“ монтажом не занималась. Мы не бежали, ни с того ни с сего, за ножницами и не кромсали фильмы наших людей». Как бы там ни было, после майской катастрофы фильм у Лукаса студия забрала. Вот как рассказывает об этом один из источников: «Уэллс никогда и ничего не пускал на самотёк. Как настоящий служака, он просто обязан был найти выход. Переговорил с Фредом Уайнтраубом, а тот сказал: «Уж я-то знаю, как поправить — „это“ и „то“ вырежи, а вот „это“ вставь. Всё и получится». Фред любил повторять: «Мы займёмся этим вопросом, я всё улажу, доверьтесь». На самом деле, это означало запустить слона в посудную лавку. Позже я узнал, что они перемонтировали фильм, а Джордж был в полном отчаянии. Он сказал тогда: «Один за другим они отрезали пальчики моему малышу».
Уайнтраубу в «ТНХ» понравились волосатые карлики, которые появляются в конце картины, «уроды», как он их назвал. Позже, чуть изменившись, они появятся в «Звёздных войнах». Вот что он сказал тогда Лукасу: «Послушай, если в первые десять минут зацепишь публику, тебе простят всё. Так что ставь убойный материал в начало. Я и прошу тебя, Джордж, замени начало финалом, поставь туда уродов».
«Поставь вперёд уродов» стало крылатым выражением Лукаса, которое он любил вставить, когда хотел высмеять студийную глупость, стремление перевернуть всё вверх дном, лишь бы сделать деньги. «Уродами» для него были сами «шишки» компании. Так знакомство с Уайнтраубом стало для Лукаса первым опытом общения со студией напрямую, без посредничества Копполы. По словам Мёрча, «ему пришлось сидеть в одном кабинете с монстром, настоящим уродом, который имел право указывать, что делать». Этот урок Лукас не забывал никогда. Однако всё могло закончиться и хуже, потому что Уайнтраубу так и не удалось заставить Лукаса поменять местами части картины. Продолжает Мёрч: «Джордж парень не промах. Он, как настоящий бык, идёт напролом, бьёт копытом и говорит: „Я этого делать не буду“. Договориться с ним уже невозможно, ход срабатывает, потому что люди просто боятся перечить».
Коппола вылетел в Европу, а Руди Фер, главный в «Уорнер» по монтажу, в это время вырезал из фильма четыре минуты. Итак, картина «ТНХ», снятая в 1969, смонтированная и перемонтированная в 1970, вышла на экраны только весной 1971 года. И тут же сошла. Но даже Марша Лукас расстроилась не сильно: «В кино я люблю переживать, хочу, чтобы мурашки от страха, чтобы можно было поплакать, а в случае с „ТНХ“ ничего этого не было, фильм не трогал. Поэтому, когда студии он не понравился, я не удивилась. Правда, Джордж тогда сказал, что я ничего не понимаю, потому что простая и глупая девчонка, а он — интеллектуал».
Можно сказать, что «ТНХ» стал поминальным звоном по затее с «Калейдоскопом». Сценарии, которые в соответствии с договором Коппола должен был представить руководству, так и не были представлены, а то, что всё-таки попало на студию, за исключением «Апокалипсиса», фурора не произвело. «Коппола занимался собственным проектом — сценарием будущего фильма „Разговор“, — вспоминает Джефф Сэнфорд. — Мы прочитали и сказали, что не собираемся его ставить. Помню, он повернулся ко мне, наверное, потому, что я единственный из присутствовавших в кабинете был его возраста, носил бороду и „конский хвост“, да ещё в сандалиях, и спросил:
— Джефф, неужели тебе не нравится?
— Не думаю, что выйдет интересное кино, — ответил я. Именно так прошёл один из исторических моментов киноистории».
«Уорнер бразерз» всё ещё не могли толком встать на ноги, и Уэллс старался экономить буквально на всём. По словам одного источника, между ним и Фрэнсисом состоялся разговор следующего содержания:
— "Хорошо, у нас была договорённость, что ты ведёшь дела "Калейдоскопа",так?
— Так.
— Да у тебя там чёрт ногу сломит.
— Но я же — художник.
— Ты обещал, что будешь сам за всё отвечать.
— Какого чёрта. Я — художник, а вы все — филистимляне!
— Ну как с тобой ещё говорить!"
Из того же источника: «Песня была не нова, это факт, но и Фрэнсис виноват, он только усугублял ситуацию. Любопытно то, что он стал жертвой разлада в самом себе, а причина оказалась в противоречии между огромным талантом и дремучим невежеством. Мания величия, главная причина абсолютной некомпетентности в определённых областях, только укрепляла в нём уверенность в необходимости заниматься тем, чем заниматься ему категорически не следовало. На определённом этапе он захотел стать Гарри Коном, но как играть эту роль, он и понятия не имел».
Коппола хотел поломать систему студии, но лишь для того, чтобы самому стать магнатом. Он был в восторге от хитросплетений студийной политики, в которой его друзья не то чтобы ничего не смыслили, но просто не хотели обращать на неё внимание. Обычно Коппола говорил: «Я — не старший среди молодёжи, я — самый молодой среди стариков».
В четверг, 19 ноября 1970 года, между Копполой, Эшли и Уэллсом состоялась последняя встреча, воистину ставшая для «Калейдоскопа» собственным «Чёрным вторником». Уиллард Хайк встретил Фрэнсиса в аэропорту Бербанка*, потому что машина режиссёра была занята. Сценарии Коппола привёз в семи специально сделанных на заказ папках чёрного цвета с логотипом «Американского калейдоскопа» — по числу участников встречи. Хайк и несколько других сотрудников остались ждать в приёмной офиса Бекермана. Когда из кабинета вышел Фрэнсис на нём лица не было. «Кэлли и Эшли решили прекратить деловые отношения с Копполой», — рассказывает Сэнфорд. А Лукас добавляет: «Они посмотрели „ТНХ“, пришли в ужас и через пару дней сообщили, что подобные сценарии им не нужны, а главное, заявили, что хотят получить назад свои деньги. Это была настоящая катастрофа. Мы только пошли на подъём, как на нас обрушился кризис вроде того, что случился в 1929 году».

* Бербанк — северный пригород Лос-Анджелеса в долине Сан-Фернандо.

Срыв сделки и так не сулил ничего хорошего, а требование компании «Уорнер» вернуть 300 тысяч становился ничем иным как запрещённым приёмом, ударом ниже пояса. По словам источника, «всё шло от Уэллса. Если бы он сказал: „Пусть катятся ко всем чертям, мы сами виноваты — не надо было связываться“, проблем бы не было. Но Уэллс считал, что была достигнута договорённость, ему задолжали, и он хотел дожать Копполу, чтобы любыми средствами вернуть деньги. А дело яйца выеденного не стоило, ведь речь шла в лучшем случае о какой-то паре сотен тысяч. Но уж такой Уэллс был человек. На мой взгляд, решив пойти против того, кто станет замечательным режиссёром, руководство компании совершило свою роковую ошибку»
Действительно, со стороны Эшли, Кэлли и Уэллса это была непоправимая ошибка. Как сказал сам Коппола: «Они похоронили всё кинематографическое движение 70-х. У них было право выбора, а они объявили нам вотум недоверия». Если это и преувеличение, то совсем небольшое. Лукас не простил, и больше десяти лет не разговаривал с Эшли. Он считал, что компания на каждом углу поливает его грязью, чтобы затруднить запуск следующей работы — фильма «Американские граффити». Спустя годы, Эшли пришлось извиниться перед Лукасом, чтобы получить права на фильм «В поисках утраченного ковчега», но и после этого «Уорнер» картину не получил. Теперь и Коппола, и Лукас лишь изредка сотрудничали с компанией.
Как только «Уорнер бразерс» перекрыли кислород, ежемесячные чеки на 2,5 тысячи долларов на студию больше не поступали и «Калейдоскопу» грозило неминуемое банкротство. Фрэнсис же продолжал выполнять пируэты над пропастью. К деньгам он всегда относился бесцеремонно, неважно к своим или чужим. Хаскелл Уэкслер дал ему 27 тысяч на покупку микшерского пульта. Оборудование так и не поступило, а когда Уэкслер попросил вернуть деньги, Коппола в недоумении лишь пожал плечами. По словам Уэкслера, «Фрэнсис был настоящий плут». Находясь на грани банкротства, по случаю фестиваля 1970 года в Сан-Франциско Коппола разослал специальные приглашения, выполненные на плотной высокосортной бумаге. На приглашении Лукасу он сделал приписку: «Производство и отправление этого приглашения обошлось мне в три доллара». Беззаботное поведение в стиле «после нас хоть потоп» всё больше удручало Лукаса. Коппола говорит по этому поводу: «От моего „богемного администрирования“ у Джорджа руки опускались».
Фиаско «ТНХ» подействовало на дружбу Фрэнсиса и Джорджа как яд замедленного действия. Лукас считал, что Коппола подвёл его, не помог победить компанию «Уорнер». Но главное, он стал понимать, что Фрэнсис относит расходы «Калейдоскопа» на счёт бюджета его фильма — «ТНХ». Самое обидное и неприятное заключалось в том, что в студийной практике это было обычным делом. По мере угасания «Калейдоскопа» Лукас всё чаще висел на телефоне компании, болтая с женой или прощупывая почву относительно нового фильма. Однажды администратор Копполы, Мона Скагер, просматривая счёта за телефонные переговоры, чуть со стула не упала. Она набросилась на Лукаса: «Ты наговорил на 1800 долларов и ни одного звонка по делам компании!». Джорджа обуревали и злость, и чувство унижения. Ему пришлось обратиться за помощью к отцу, а это было не просто — тот считался бизнесменом старой закалки, и не одобрял выбранной сыном карьеры. Марша сама передала чек Скагер. Когда позже Коппола узнал об этом случае, он негодовал: «Это не в моём стиле, я не мог так поступить с другом. Просто Мона перегнула палку. Думаю, этот инцидент сильно разозлил Джорджа и стал причиной нашего разрыва».
Рассказывает Лукас: «Мне пришлось уйти, чтобы работать над новым проектом, на „Калейдоскоп“ я рассчитывать больше не мог. Компания распалась». Коппола тоже и переживал, и злился: «Я всегда считал Джорджа своим вероятным преемником. Он всегда замещал меня в „Калейдоскопе“, когда я уезжал, чтобы заниматься собственными картинами. Все только и знали, как использовать компанию в личных целях, чтобы начать свое дело, но никто не хотел остаться и поддержать». Так или иначе, но «Калейдоскоп» прекратил своё существование.
В тот самый момент, когда шансы на выживание компании приблизились к нулю, Коппола получил известие от компании «Парамаунт». Режиссёру предлагали ставить фильм по роману Марио Пьюзо «Крёстный отец».

* * *

В середине октября 1970 года актёры и съёмочная группа фильма «Мак-Кейб и миссис Миллер» вылетели в Ванкувер. Битти с Кристи сняли чудный стеклянный дом над самым заливом. Олтмен тоже нашёл хорошее жильё, которое стало главным местом бесконечных вечеринок. Азартный игрок, он купил три или четыре телевизора, чтобы смотреть несколько футбольных матчей одновременно и делать ставки.
Олтмен ещё никогда не работал со звёздами. Ни Сазерленд, ни Гулд не тянули на уровень Битти. С теми, несмотря на их жалобы, он спорил и цапался, но, в конце концов, добивался своего. Заставить же Битти делать то, что ему не по нраву, было невозможно. Он привык контролировать процесс производства.
Вспоминает Таун: «Если Уоррен чувствовал в режиссере нерешительность, он мог его уничтожить. Он задавал столько вопросов, что и ребёнок не задаст, а режиссёр не знал, смеяться ему или плакать». С другой стороны, и Битти не встречался с такими режиссёрами как Олтмен — раскрепощёнными, лишёнными всякого подобострастия перед авторитетами. Олтмен тоже привык делать всё по-своему, исполненный уверенности в том, что выдаст настоящий хит. Тем не менее, мужчины отнеслись друг к другу с симпатией, по крайней мере, с уважением, и согласовали подход к материалу, сойдясь на том, что завершат съёмки, не прикончив друг друга.
Рассказывает Битти: «Режиссёр у нас был, что называется, в зените, был и по-настоящему хороший актёрский состав, а вот сценария не было никакого. Такая вот незадача». Какой-то сценарий, конечно, был. Его по роману Эдмунда Нотона написал приятель Олтмена Брайан Макай, но вышел заурядный традиционный вестерн: история о загадочном чужаке, который появляется в начале 20 века в забытом богом городке на Северо-Западе, на лошади, с оружием и явно темным прошлым.
Олтмену сценарий тоже не понравился, хотя они ему вообще мало, когда нравились. «Ничего хуже из историй о Диком Западе я не слышал — одни избитые клише. Он — картёжник; она — проститутка, хотя и сердце золотое; три злодея — громила, метис и пацан. Я спросил тогда сценариста: «И это ты хочешь снимать?» Продолжает Битти: «Итак, мы начали исступлённо разбирать сцену за сценой. Явно Олтмен ждал от нас импровизации на протяжении всей картины. Мне такой подход нравится, но нельзя же импровизировать на пустом месте. Я решил, что не хочу в этом участвовать — значит, я сам должен написать сценарий. Я запирался в подвале дома и работал, чтобы каждый день нам было что сказать друг другу. Причём я работал чуть больше Олтмена. Как мне показалось, его больше устраивал подход „пан или пропал“. Мой подход был ещё прямолинейнее».
У Олтмена и Битти традиционный вестерн первоначального сценария кончался как только Мак-Кейб, плетясь на лошади под проливным дождём, оказывается в городе с пресвитерианской церковью. Главный персонаж превратился в недотёпу- антигероя, что вполне соответствовало и стилю Олтмена, любившего снимать этакое кино-безнадёгу, и стремлению Битти поиграть со своей звёздной персоной, да и ниспровергнуть её с пьедестала. Клайда Бэрроу и Мак-Кейба, объяснял своё представление сам Битти, «роднит безрассудная взбалмошность. Никакие они не герои. Мне показалось это смешным, Олтмену -тоже. И мы согласились с трактовкой». А вот по вопросу, кому принадлежит авторство сценария, согласия не было. В результате в титрах значился Олтмен. «Боб и не думал делить с драматургом свою славу, он хотел ставить „авторское“ кино», — замечает Томпсон.
Ни один фильм Олтмен не начинал вовремя, постоянно перенося сроки съёмок. Среда у него переходила в четверг, четверг — в пятницу, а в пятницу звучало обычное: «Начнём с понедельника». Но и в понедельник он мог всё переиграть и сказать: «Сегодня снимаем сцены второго дня, а потом вернёмся к началу».
Город, в котором разворачивалось действие, сам стал персонажем. Олтмен настоял, чтобы и актёры, и съёмочная группа жили в домах специально возведённого поселения. «У Боба несомненный талант добиваться перехода заднего плана в крупный и наоборот, что, несомненно, позволяло сделать повествование чуть менее однозначным, чем это было на самом деле», — замечает Битти.
К набору операторских приёмов, которые Битти, Пени, Хоппер и Фонда использовали в «Бонни и Клайде» и «Беспечном ездоке», Олтмен добавил трансфокацию — явное оскорбление для операторов «старого» Голливуда, потому что эксперименты с фокусом — это всегда большой риск. Кстати, актёры тоже были не в восторге, потому что играли исходя из того, каково расстояние между ними и камерой. Режиссёр же мог так выстроить кадр, что, начиная с общего плана, снимал толпу, «наезжал» на неё, а затем изменял фокусное расстояние объектива и брал крупные планы. В такой ситуации актёр не знал, что снимают -его лицо среди двадцати других или только его крупный план. Правда, под влиянием «истинных» документалистов, «уличной» манеры живой съёмки в стиле Годара, «малобюджетной» изобретательности Кассаветеса, такие приёмы как масштабирование и трансфокация встречались всё чаще. В необычном сплаве постановочности и документальности изображения и заключается суть новшества стиля Олтмена, что наполняло его фильмы невиданной до той поры правдой жизни.
Другой примечательной особенностью фильма стали его сочные жёлтые тона. Режиссёр рассказывает: «Большая проблема заключалась в том, что объективы давали настолько чёткое изображение, а киноплёнка была столь хорошего качества, что фильм неминуемо стал бы напоминать рождественскую открытку, если бы я постоянно не придумывал, как добиться соответствия цветового решения кадра и идеи картины. Я подумал, что нужно работать над состоянием неэкспонированной плёнки. Задача состояла в том, чтобы создать исключительное полотно, причём так, чтобы не возникло впечатление, что раньше оно уже могло быть создано кем-то ещё». Олтмен часто ходил вокруг съёмочной площадки в поношенной плотной велюровой рубашке жёлтого цвета и огромным фотоаппаратом «Поляроид». Однажды он направил объектив на себя на уровне живота и сделал снимок, затем ещё один, добиваясь двойного экспонирования на желтоватом фоне. После этого режиссёр направился к оператору Вилмосу Жигмонду и сказал: «Вот так должен выглядеть фильм, а добиться этого можно слегка засветив неэкспонированную плёнку». Вспоминает Битти: «Шаг был смелый. Ведь засвечивали негатив и, если что, исправить ничего было уже нельзя».
По мере продвижения работы отношения между Олтменом и Битти стали накаляться. Олтмена начали раздражать «мелочные придирки Битти и его постоянное занудство». Битти хотел знать каждую мизансцену, её суть, начало появления в кадре своего героя, любое движение камеры и диалог. Короче, принципы их работы отличались в корне. Битти был педантом и, по выражению Николсона, «готов был жевать, пока все коровы не придут домой». Он привык к производству, где бюджет картины не являлся проблемой, потому, не задумываясь, делал дубль за дублем, постепенно вживаясь в каждый эпизод. Олтмен, который никогда не имел денег и снимал ролики и телепродукцию, работал по правилу «снять и смыться». Зачастую он ограничивался одним-двумя дублями, считая, что многократное повторение лишает игру актёров живости.
По мнению Олтмена, проблема состояла в противоположности методов работы на площадке Битти и Кристи: «Уоррен не был готов к сцене раньше четвёртого или пятого дубля. У Джули же всё получалось с первого, а спустя какое-то время она теряла интерес к съёмке, что было заметно. Получалось, что один актёр у меня набирал, а другой — терял. В результате я старался снимать сначала её, а потом его. Уоррен в фильме вышел великолепно. И наши отношения на съёмке плохими назвать нельзя, но всё же ситуация была непростая. Как-то он заявил: „Только скажи, что у нас не всё ладно, и я назову тебя лжецом. Но, пойми, в картине кинозвезда — я, во вторую очередь — Джули, и только потом все остальные, которые, правда, вообще не в счёт“. В общем, он расстраивался из-за того, что я слишком много времени тратил на создание в группе хорошего климата. Да и фильмы такие он никогда не делал. Главное в нём — жажда контроля над процессом, он всегда хочет быть ведущим шоу».
В конце концов, Олтмен научился обходить Битти и не лезть на рожон. В фильме есть крошечная сцена, когда актёр сидит у себя в кабинете и потягивает виски, то есть ничего сложного играть не надо. Протягивая руку за бутылкой, он роняет её, ловит и наливает жидкость в стакан. Вот как Томми Томпсон описывает ситуацию: «Мы сняли эпизод раз, два, восемь, девять раз. После десятого дубля Боб сказал:
— По мне всё хорошо, возьмём второй, пятый и десятый дубль.
Все собрались отдыхать — был час ночи, но тут Уоррен возмутился:
— Минуточку, минуточку, мне не нравится.
— Всё отлично, — отреагировал Боб.
— Давайте ещё один дубль, — не унимался Уоррен.
— Хорошо, давайте, — согласился Боб. Сделали следующий дубль.
— Как теперь, Уоррен? — спросил Боб.
— Нет, ещё один».
Добавляет Джим Маргеллос, менеджер производства: «Это была проверка выдержки, кто кого пересмотрит». Продолжает Томпсон: «Наконец, Боб сказал:
— Послушай, я устал, к тому же не вижу никакой разницы. Томми останется с тобой, снимай, сколько хочешь, пока не будешь удовлетворён. Спокойной ночи, ребята. Утром увидимся.
Не знаю, сколько дублей мы сняли, тридцать или сорок, когда Уоррен произнёс:
— Берём второй, пятый, десятый, двадцать седьмой, тридцать четвёртый и сороковой».
Съёмку закончили в четыре утра, но и Уоррен, и Боб остались довольны«. А вот ремарка Джоан Тьюксбери, редактора сценария: «Иногда путь к успеху почти не требует противостояния — хочешь снимать Тадж-Махал? Ради бога. Мне то что!».
В свою очередь, Битти говорит: «Часто Боб удивлялся, зачем я так убиваюсь? Да просто человек такой — когда пройдёшь через все палки и рогатки, готовясь к съёмкам, выстраиваешь эпизод, одеваешься и гримируешься, не вижу ничего дурного в том, чтобы сделать столько дублей, сколько нужно».
Олтмен отыгрался на съёмках финальной сцены фильма, когда в пургу Мак-Кейб, преследуемый шайкой головорезов, уже смертельно раненный, падает в сугроб. Вспоминает Маргеллос: «Уоррен был по уши в снегу, а тут ещё ветровая машина хлестала его снежными хлопьями по лицу. Холод был собачий, но Боб упрямо твердил: „Хорошо, ещё разок“. Уоррена в очередной раз откапывали и всё повторялось снова. Так мы сделали дублей двадцать пять».
Занимаясь монтажом, Олтмен заметно усилил свой авторский посыл. Он переходит от кадра с гибнущим Мак-Кейбом к эпизоду, когда горожане истово спасают свою горящую церковь, а затем — к миссис Миллер, лежащей в полуобморочном состоянии после опиума. Под грустную балладу в исполнении Леонарда Коэна снег медленно покрывает тело мёртвого Мак-Кейба и никому нет дела до драмы главного героя — его смерти. Мрачное настроение, создаваемое монтажом, развеивает всю псевдогероику и подчёркивает презрение Олтмена к кинозвёздам.
В конце января 1971 года, ещё до завершения съёмок, на площадку приехала Полин Кэйл. Пару раз она отужинала с Бобом.

* * *

Съёмки фильма «Мак-Кейб и миссис Миллер» оказались изматывающими чисто физически. Олтмен улетел в Париж, чтобы отдохнуть и расслабиться. Битти отправился в море на яхте Сэма Шпигеля, где начал работать над собственным вариантом сценария к фильму «Шампунь». В январе прошлого года Таун, наконец-то, сдал Битти свою работу. Прочитав, Уоррен так и не увидел ожидаемой формы: «В сценарии Тауна отсутствовала необходимая структура. Так у „Шампуня“ появились две версии».
За время работы над сценарием и некоторое время после её окончания у Тауна родилась и оформилась привязанность к женщине и собаке. Правда, сказать, к кому больше, трудно. Таун начал встречаться с Джули Пайн в 1969 году, возвратившись в Лос-Анджелес после лондонской аскезы. Вместе с ним она переехала в дом на Хаттон-Драйв. Пока Таун в клубах сигарного дыма корпел за печатной машинкой, женщина в саду корчевала пеньки и пересаживала заросли роз. За тяжёлую руку он называл подругу «Мамашей Йокум».
После зверских убийств банды Мэнсона, писатель завёл огромную венгерскую пастушью овчарку, вечно слюнявую, со спутанной длинной шерстью и лапами в грязных космах. Назвал он своё чудище Хира Васак из Паннонии*. Выбор оказался идеальным — пёс злобно лаял на всех окружающих, транслируя вовне ту злость, что хозяин так умело скрывал. Порода комондор была редкой, в стране таких собак оказалась совсем немного. Посему Таун с удовольствием рассказывал всем о её достоинствах. Он был настолько предан собаке, что однажды даже прыгнул в соседскую выгребную яму, спасая его «невесту», куда та случайно угодила. Выбрался драматург понятно, в каком виде, что можно считать подвигом, зная пунктик чистюли Тауна. Вот комментарий Джерри Эрса: «Пёс был настолько велик, что не помещался на заднем сиденье машины. Боб сажал его рядом с собой впереди, а Джули отправлял назад». По мнению Эрса, данный факт много говорит об иерархии взаимоотношений в этой компании.

* Паннония — римская провинция, образованная в 8 в. н.э. Название получила от населявших её иллирийских племён — паннонцев; занимала часть современной Венгрии, Австрии, республик бывшей Югославии.

Вернувшись, Битти продемонстрировал Тауну свой вариант сценария и заявил: «Я буду ставить этот фильм, нравится тебе моя версия или нет. Будешь участвовать?». Таун прочитал и согласился вернуться в команду. Разногласия урегулировали и друзья возобновили отношения. Несмотря на исключительную корректность, Тауну с трудом удавалось не рассказывать на каждом углу о дружбе с Битти, Николсоном, а позже и с шефом производства компании «Парамаунт» Робертом Эвансом. Он не мог удержаться от соблазна хоть мельком, но упомянуть их имена. Самолюбие надо холить и лелеять, а потопить его в пучине амбиций удавалось далеко не всегда. Здесь уместна сентенция Элиа Казана, которую как-то процитировал Битти: «Нельзя недооценивать нарциссизм писателя». Таун желал, чтобы к нему относились так же, как и к его приятелям — звёздам кино, а поэтому не упускал случая продемонстрировать, что он и сам не лыком шит. Он мог исчезнуть на неделю, а затем появиться и заговорчески прошептать: «Строго между нами — всё это время я просидел в Хьюстоне, перерабатывая в отеле сценарий Битти». Подоплёка очевидна — Битти без Тауна не обойтись. Замечает Эванс: «Боб заявляет, что его вклад в сценарий Уоррена гораздо весомее, чем об этом говорит сам Уоррен. Если делать ставки, я поставлю на Уоррена, у него мозги светлее».
Хотя обычно Таун в разговорах редко упоминал Битти, время от времени, говоря с актёром по телефону, он намеренно делал так, что окружающие слышали концовку его беседы, где он акцентировал внимание на том, что помыкать собой он не позволит даже такой звезде, как Уоррен Битти. Обычно это выглядело так, правда, в чуть более крепких выражениях: «Ну, ты и фрукт... да, такой-сякой... а это что за хреновина». Так могло продолжаться и полчаса. Сценарист Джереми Ларнер, которому Таун не преминул дать послушать разговор со звездой, вспоминает: «С Битти Таун млел и таял, получая истинное удовольствие. К Николсону он относился просто как к умнице, с которым приятно общаться, а с Битти мог проявить лукавство, подчёркивая тем самым, что этот человек заслуживает большего внимания. Должно быть, он Битти ставил выше, чем Джека, да и любил его больше. В Голливуде большинство ребят с большим интересом и восторгом относятся друг к другу, чем к женщинам, с которыми спят». Добавляет Эванс: «К Джеку Таун относился как к равному, а Битти воспринимал как мессию».
Частенько Таун замечал, как не легко общаться с Битти, однако сам всё больше и больше походил на него. Стоило Битти отрастить бороду, как борода появлялась и на лице Тауна. У них были похожи голоса, построение предложений и ударения. Как и Битти, Таун мог позвонить рано утром и, не представляясь, начать разговор еле слышным шёпотом. По телефону их различить было невозможно, почему Битти и мог разговаривать с Джули совсем как Таун.
«Таун стал своеобразной тенью Битти, правда, одно отличие у них было, — вспоминает Бак Генри. — От него всегда сбегали девчонки — якобы путали рестораны, куда тот их приглашал». В Голливуде Тауна называли «негром Уоррена». Он участвовал в каждой картине Битти, часто не получая гонорара. Говорят, что весной 1973 года Битти вынудил Тауна принять участие в работе над сценарием фильма «Параллакс» в самый разгар забастовки драматургов. А ведь это было серьёзное нарушение, узнай об этом кто-нибудь. Его могли включить в «чёрный список», обязать выплатить крупный штраф, не говоря уже о вынесении решения о временном запрете на профессиональную деятельность. Посмеиваясь над своим зависимым положением, Таун называл Битти Вездеходом, в том смысле, что с таким «пропуском», как Уоррен, он попадал в списки приглашённых на самые закрытые тусовки, а себя — Издольщиком. Конечно, это обижало. «Всегда чувствовал себя одним из попугаев Хефнера* — им тоже крылышки подрезали, чтобы летать могли, но не дальше территории усадьбы владельца «Плейбоя», — замечает Таун. По мнению сценариста, Битти у него в неоплатном долгу.

* Хью Мартсон Хефнер (р. 1926 г.) — издатель журнала «Плейбой», создатель международной сети эксклюзивных «Плейбой-клубов».

* * *

Как только Битти вернулся в Лос-Анджелес, Олтмен показал ему результат работы над материалом. «Диалогов не было слышно, — вспоминает Битти. — На первых двух частях, где обычно всё должно быть без сучка, без задоринки, никакой чёткости и в помине не было». Битти был разочарован, а если по правде, был вне себя.
Почему звуковая дорожка оказалась в таком состоянии, так и осталось загадкой. Правда, погода на съёмках в Ванкувере была отвратительная — то дождь, то снег, а ветер выл не переставая. Так что подчищать звукорежиссёру пришлось изрядно. Следует заметить, что Олтмен не любил не только пересъёмку, он терпеть не мог и студийного озвучания. Режиссёр посчитал звук вполне приличным, таким, каким он его себе и представлял; а недовольство Битти воспринял не иначе, как ворчание кинозвезды. Вот мнение Томпсона: «Исполнители главных ролей считали, что каждое их слово — жемчужина; музыка была им не нужна, не говоря уже о диалогах других персонажей». Олтмен только плечами пожимал в ответ на возражения Битти: «Уоррен был в бешенстве, он до сих пор в бешенстве, пусть пребывает в бешенстве и дальше».
Однако не только Битти ничего не слышал. Как-то в выходной во время съёмок к Олтмену зашёл монтажёр Лу Ломбардо. Вот замечание Литто: «Вокруг Боба крутилось много ребят, которые всегда с готовностью говорили «да». А Лу ничего не боялся и называл всё своими именами: если не нравилось, без стеснения говорил — «дерьмо». Важно отметить, что Ломбардо, как и Олтмен, занимался монтажом у самого Сэма Пекинпы. Так вот однажды к нему обратился розовощёкий мальчик-репортёр из журнала развлечений и попросил сравнить двух режиссёров. Лу откинулся назад, чтобы придать побольше глубокомысленности обдумываемой им фразе, и сказал: «Сэм Пекинпа — мужской орган, а Роберт Олтмен — женский!». Итак, Ломбардо пришёл к Олтмену. Тот показал ему последний материал и попросил оценить. Увиденное Лу понравилось, а вот услышанное он назвал «дерьмом». Режиссёр взорвался. «Он влетел в свой номер, хлопнул дверью и больше не вышел, — вспоминает Ломбардо. -Я уговаривал его, что звук ни к чёрту, да он и сейчас ни к чёрту, -он не стал ничего менять. Думаю, он завершил то, что начал ещё в «М.Э.Ш.», но там было хоть слышно, пусть и с многочисленными накладками, а в «Мак-Кейбе» он сделал звук невероятно «грязным». Исправить уже ничего нельзя, как, например, из картинки «не в фокусе» сделать — «в фокусе».
Битти пожаловался руководству студии, но добился не многого. Производительность нового «режима» была невысока и «шишки» стремились выпустить картину как можно скорее. К тому же они считали, что не справятся с авторитетом Автора. Рассказывает Эшли: «Думаете, мы могли заставить его переделать материал? Ведь он считал себя художником». А вот мнение Битти: «Анархия в студийной системе достигла таких масштабов, а режиссёры приобрели столь высокий авторитет, что снимай они в абсолютной темноте, руководство студий, того и гляди, восприняло это как новый подход, который можно выдать за удачный маркетинговый ход». Чтобы удовлетворить притязания звезды, попробовали кое-что озвучить в студии, но эффект был минимальный, что только сильнее разозлило режиссёра: «Каждый раз, смотря картину, я слышу всё». В общем, недовольны остались все.
Просмотр для прессы состоялся 22 июня 1971 года одновременно: в Нью-Йорке, в кинотеатре «Критерий», и в Лос-Анджелесе, в кинотеатре «Академия». Вспоминает Олтмен: «Перед выходом картины в прокат, в Нью-Йорке устроили грандиозный предварительный показ для критики в одном из самых больших кинотеатров Бродвея. Со звуком что-то не заладилось. Мои люди плёнку не проверяли и я попросил их это сделать. Но звук был настолько плох, что ничего понять было невозможно. Я закричал:
— Выключите, что-то со звуком.
— Нет, у нас всё в порядке, просто вы так снимали, — было мне ответом.
Но я же так не делал. Я убрался из кинотеатра, пошёл в какую-то забегаловку и съел бифштекс. Настроение было такое, что хоть сейчас на самолёт и — на Аляску».
Кэйл вполне справедливо разразилась дифирамбами, объявив произведение «прекрасной картиной, о которой можно было только мечтать». Она продолжила своё восхваление и в программе «Шоу Дика Каветта». Однако кинокритики ежедневных изданий подобного энтузиазма не выражали. Даже все усилия Битти оживить ситуацию, как это было с «Бонни и Клайдом», оказались тщетны. «Мак-Кейб» получился совсем другим, более сложным для восприятия фильмом. При всей скандальности, «Бонни и Клайд» вышел вполне традиционным звёздным полотном, пусть местами и с элементами новаторства — история любви, даже с некоторыми вывертами, всё равно осталась историей любви. «Мак-Кейб» же, как и «Бонни», насквозь пронизанный ненавистью к авторитарности и недоверием к «системе», пошёл дальше, отрицая традиционные романтические представления, подчёркивая неизбежность финального разочарования и несчастья, демонстрируя это состояние холодными и долгими крупными планами. Как и Хоппер, Олтмен шёл по дороге деконструктивизма, а этот жанр кассовым не назовёшь. «До сих пор картина не принесла и миллиона. Больше я с „Уорнер бразерз“ не работал»*, — резюмирует режиссёр.

* На 1997 г. картина «Мак-Кейб и миссис Миллер» в прокате собрала 4,1 млн. долларов. — Прим. автора.

Олтмен считал, что Битти его подставил: «Задница он. После выхода фильма в выражениях не стеснялся и всех собак повесил на меня. Уоррен — исключительно самовлюблённый тип. Многие считают, что это его лучшая картина, но раз кассового успеха не принесла, значит ему и не понравилась. Так что он о своём успехе и не заикнётся».
Что касается Битти, то он видел причину провала в плохом звуке: «Именно звук поставил крест на огромном потенциальном коммерческом успехе фильма, потому что публика просто ничего не поняла. Если бы не жёсткие условия по сроку выхода в прокат, Олтмен бы его подправил. Не думаю, что он сознательно хотел нагадить». И опять Битти поплатился за то, что не был продюсером картины: «Будь я продюсером, я бы Олтмена пристрелил».
Несмотря на все шероховатости альянса Битти-Олтмен, оба при всей непохожести, повлияли друг на друга. Через несколько лет после «Мак-Кейба» Олтмен снял своих «Бонни и Клайда» -«Воры как мы». В случае с Битти, «Мак-Кейб» в значительной мере сказался на «Шампуне», сделав его самой цельной лентой из всех предыдущих, с хорошей проработкой эпизодов.
Слабенький прокат «Мак-Кейба», вышедшего сразу после «Брустера Мак-Клауда», подпортил «золотую» репутацию Олтмена, которую он заработал картиной «М.Э.Ш.», что, конечно, не помогло ему при запуске нового фильма. «Образы» — фантастическое путешествие в поисках непостижимого женского сознания, также потерпели неудачу. Однако Литто удалось договориться о постановки трёх лент на студии «Юнайтед артисте». Два фильма — «Долгое прощание» и «Воры как мы» были сняты. А вот третий, неприкаянная сирота, «Нэшвилл», станет пусть и не самым успешным коммерчески, но лучшим в художественном плане, в нём режиссёр сможет по-настоящему реализовать свой талант.


назад  вперед

Наверх

О проекте Реклама на сайте Вконтакте Livejournal Twitter RSS

Система Orphus:  1. Нашли ошибку в тексте  2. Выделите её мышкой  3. Нажмите Ctrl + Enter
Система Orphus

© 2008–2015 READFREE