25 июля

ВСЕ ДОМА по Ирисовой и Магнолиевой улицам смотрятся так великолепно, когда видишь их впервые. Все они в три и четыре этажа, с белыми колоннами, все ведут счет годам с последнего бума в экономике, который был восемьдесят лет назад. Столетие назад. Дом за домом — пристроились среди ветвистых деревьев размером с зеленые грозовые тучи, среди зарослей дуба и ореха. Они обрамляют улицу Вязов, глядя друг на друга через укатанный газон. Когда видишь их впервые, они смотрятся так роскошно.

— Храмовые фасады, — сообщил Мисти Гэрроу Уилмот. Начиная примерно с 1798 го, американцы взялись строить нехитрые, но массивные фасады, в греческом ренессансе. К 1824 му году, сказал он, когда Уильям Стрикленд спроектировал Второй банк Соединенных Штатов в Филадельфии, пути назад не было. После — все здания, больше и маленькие, обязаны были иметь ряд рифленых колонн и фронтон угрожающих размеров в парадной части.
Люди называли их «односторонними домами», потому что все эти причудливые детали были сосредоточены у одного края. Остальная часть постройки была гладкой.
Так можно описать каждый дом на острове. Каждый фасад. Первое впечатление.
От здания Капитолия в Вашингтоне, округ Колумбия, до самого мелкого из коттеджей, — то, что архитекторы называют «греческий рак» — было везде.
— Для архитектуры, — сказал Гэрроу. — Это стало концом прогресса и началом повторной переработки.
Он встретил Мисти и Питера на автостанции в Лонг Бич и повез их к парому.
Эти островные дома кажутся такими великолепными только пока не заметишь, что краска облупилась и усыпала землю у основания каждой колонны. Что кровельный фартук на крыше проржавел и свисает с краю гнутыми рыжими полосками. Что окна без стекол закрыты коричневыми кусками картона.
Три поколения плечом к плечу.
Ни одно вложение не останется твоим навечно. Это сказал ей Гэрроу Уилмот. Средства уже подходили к концу.
— Одно поколение создает капитал, — однажды поведал ей Гэрроу. — Следующее поколение бережет капитал. У третьего — он истощается. Люди вечно забывают, какой ценой семейству достается благосостояние.
Нацарапанные Питером слова — «…ваша кровь — наше золото…»
Просто на заметку: пока Мисти едет на встречу с детективом Стилтоном, все три часа езды до Питеровой камеры хранения, она собирает в целое все, что может припомнить о Гэрроу Уилмоте.
Впервые Мисти увидела остров Уэйтензи в первый визит с Питером, когда его отец катал их в древнем семейном «бьюике». Все машины на Уэйтензи были старые, начищенные и вощеные, но сиденья — заклеены кусками прозрачного пластыря, чтобы наружу не вылезала набивка. Обитая приборная доска растрескалась от избытка солнечного света. Хромированная филигрань и бампера — в пятнышках и бугорках ржавчины от соленого воздуха. Потускневшая краска под белым налетом окисла.
У Гэрроу были густые седые волосы, собранные надо лбом в корону. У него были голубые или серые глаза. Зубы — скорее желтые, чем белые. Выступающий острый нос и подбородок. В остальном он был худ и бледен. Гладок. У него пахло изо рта. Старый островной дом с персональным подгнившим интерьером.
— Этой машине десять лет, — сказал он. — Для автомобиля в прибрежной зоне это целая жизнь.
Он привез их к парому, и они ждали в доке, глядя поверх воды на темную зелень острова. Наши Питер и Мисти были на летних каникулах, искали работу, мечтали жить в городе, — в любом городе. Они поговаривали о том, чтобы все бросить и переехать в Нью Йорк или Лос Анджелес. В ожидании парома они обсуждали, что могли бы изучать живопись в Чикаго или в Сиэтле. Где то, где каждый из них мог бы начать карьеру. Мисти помнится — ей пришлось трижды хлопнуть дверцей машины, прежде чем та осталась закрытой.
Это была та самая машина, в которой Питер пытался наложить на себя руки.
Та самая машина, в которой ты пытался наложить на себя руки. В которой ты принял свое снотворное.
Та самая машина, в которой едет она сейчас.
Сейчас на ее борту отпечатано — «Боннер и Миллз — КОГДА ВЫ ГОТОВЫ ПРЕКРАТИТЬ НАЧИНАТЬ ЗАНОВО».
Непонятному можно придать любой смысл.
На пароме в тот день Мисти сидела в машине, а Гэрроу и Питер стояли у перил.
Гэрроу склонился к Питеру и спросил:
— Ты уверен, что она — та самая?
Склонился к тебе. Отец и сын.
А Питер отозвался:
— Я видел ее картины. Точно, она.
Гэрроу поднял брови, его складочная мышца собрала кожу на лбу в длинные морщины, и он сказал:
— Тебе известно, что это значит.
А Питер улыбнулся, подняв, правда, только levator labii, мышцу недовольства, и ответил:
— Угу, само собой. Сраный я везунчик.
А его отец кивнул. Сказал:
— Это значит, мы наконец отстроим гостиницу.
Мамочка хиппи говаривала Мисти, что Американская мечта — это такое богатство, которое дает возможность сбежать от окружающих. «Глянь на Говарда Хьюза в пентхаусе. На Уильяма Рэндольфа Хирста в Сан Симеоне. Глянь на Бильтмор. На все пышные загородные дома, куда богатеи отправляются в изгнание. На эти самодельные Эдемы, где скрываются люди. Когда все рушится — а оно рушится всегда — мечтатель возвращается в мир».
— Поскреби любое благосостояние, — говаривала мамочка Мисти. — И обнаружишь кровь всего одно или два поколения назад.
Эти слова призваны были облегчить им жизнь в трейлере.
Эксплуатация детей в рудниках или на фабриках, говаривала она. Рабство. Наркоторговля. Складские махинации. Уничтожение природы вырубками, загрязнением, опустошительными сборами урожая. Монополии. Болезни. Войны. Каждое состояние рождается из чего нибудь неприятного.
Невзирая на мамочку, Мисти считала, что все собственное будущее в ее руках.
У коматозного центра Мисти на минуту приостанавливается, подняв глаза на третий ряд окон. На окно Питера.
На твое окно.
Нынче Мисти цепляется за края всего, что минует, — за косяки дверей, за полки, столы, спинки стульев. Чтобы держаться прямо. Голову Мисти теперь может носить, только наполовину подняв ее от груди. Каждый раз, когда она выходит из комнаты, ей приходится надевать солнцезащитные очки, потому что от света очень больно. Одежда на ней болтается, вздымается так, будто внутри ничего нет. Волосы ее… их больше на расческе, чем на голове. Все старые пояса можно обернуть трижды вокруг новообретенной талии.
Тонкой, как из мексиканской мыльной оперы.
С ее глазами, которые видно в зеркало заднего обзора, со ввалившимися и отекшими, Мисти может сойти за труп Паганини.
Перед выходом из машины Мисти принимает очередную пилюлю с зелеными водорослями, и боль пронзает ей голову, когда она заглатывает ее с пивом из банки.
Сразу за стеклянными парадными дверьми ждет детектив Стилтон, наблюдая, как она пересекает стоянку. Хватаясь рукой за каждую машину для равновесия.
Пока Мисти карабкается по парадным ступеням, одна ее рука вцепляется в перила и подтягивает тело вперед.
Детектив Стилтон держит для нее открытой дверь, замечая:
— Вид у вас не очень.
Голова болит, отзывается Мисти. Может, из за красок. Из за кадмиевого красного. Из за титанового белого. Некоторые масляные краски приправлены свинцом, медью или оксидом железа. Опять же, мало пользы в том, что почти у всех художников привычка крутить кисти во рту, чтобы заострить кончик. На худфаке постоянно предупреждают о Винсенте Ван Гоге и Тулузе Лотреке. Обо всяких художниках, которые сошли с ума и перенесли такие повреждения нервной системы, что рисовали кистью, привязанной к мертвой руке. Токсичные краски, абсент, сифилис.
Слабость в запястьях и лодыжках — верный признак отравления свинцом.
Всё — автопортрет. Включая твой вскрытый мозг. Твою мочу.
Яды, наркотики, болезни. Вдохновение.
Всё дневник.
Просто на заметку, детектив Стилтон царапает все это в блокноте. Документирует ее каждое оброненное слово.
Мисти следует заткнуться, пока Тэбби не отправили в областной опекунский совет.
Они отмечаются у женщины в регистратуре. Расписываются в журнале за сегодняшний день и получают пластиковые значки, которые нужно цеплять на одежду. На Мисти — одна из любимых Питеровых брошей, большое кольцо желтых поддельных самоцветов, вся бижутерия мутна и поцарапана. У некоторых камней облезла сзади серебряная фольга, и они не блестят. Они — как от битых бутылок с улицы.
Мисти цепляет пластиковый значок пропуск около брошки.
А детектив замечает:
— Старая, похоже.
А Мисти говорит:
— Мне дал ее муж, когда мы встречались.
Они ждут лифта, и детектив Стилтон сообщает:
— Мне понадобятся доказательства, что ваш муж находился здесь последние сорок восемь часов.
Переводит взгляд от перемигивающихся лифтовых номеров этажей на нее, и добавляет:
— А вам стоило бы подтвердить собственное алиби на этот же срок.
Лифт открывается, и они входят внутрь. Двери закрываются. Мисти жмет кнопку третьего этажа.
Они оба разглядывают двери изнутри, и Стилтон сообщает:
— У меня здесь ордер на его арест, — хлопает по груди своей мастерки, там, где внутренний карман.
Лифт останавливается. Двери открываются. Они выходят.
Детектив Стилтон перекидывает листы блокнота, открывая его, и читает со словами:
— Вам знакомы люди по Восточному береговому шоссе, 346?
Мисти ведет его по коридору, спрашивая:
— А должны быть?
— Ваш муж проводил для них какую то перепланировку в прошлом году, — говорит он.
Пропавшая прачечная.
— А как насчет людей с Северного соснового тракта, 7856?
Пропавшая бельевая кладовка.
И Мисти отвечает — «угу». Да. Она видела, что там натворил Питер, но — нет, людей она не знает.
Детектив Стилтон захлопывает блокнот и сообщает:
— Оба дома сгорели прошлой ночью. Пять дней назад сгорел еще один дом. Перед этим был уничтожен еще один дом, реконструированный вашим мужем.
Все случаи — поджог, говорит он. Все дома, где Питер запечатал для кого то свои граффити ненависти, — все попадают в огонь. Вчера полиция получила письмо от некоей группы, берущей на себя ответственность. Океаническое Объединение Борьбы за Свободу. Сокращенно — ООБЗС. Они требуют прекращения всех береговых новостроек.
Следуя за ней по линолеуму длинного коридора, Стилтон рассказывает:
— У движения превосходства белых и у Партии зеленых с давних пор имеются связи, — говорит. — От охраны природы к сохранению расовой чистоты шаг невелик.
Они добираются в палату Питера, и Стилтон объявляет:
— Если ваш муж не сможет доказать, что он находился здесь в ночь каждого пожара — я пришел арестовать его, — и хлопает по ордеру в кармане куртки.
Питерова кровать задернута шторами. Изнутри доносится свист аппарата искусственного дыхания, качающего воздух. Слышны тихие «бип» кардиографа. Доносится еле слышное треньканье чего то из Моцарта в наушниках.
Мисти отбрасывает шторы, укрывающие кровать.
Снятие покрова. Премьера.
И Мисти предлагает:
— Будьте как дома. Спрашивайте его о чем угодно.
Посередине кровати на боку свернулся скелет — как папье маше в восковой коже. Мумифицированный до голубой белизны, с темными молниями вен, которые ветвятся прямо под поверхностью кожи. Колени подтянуты к груди. Спина выгнута так, что голова почти касается сморщенной задницы. Ступни торчат, прямые как колья. Ногти на ногах длинные и темно желтые. Кисти подвернуты так сильно, что ногти врезаются в повязки, которые для защиты обернуты вокруг запястий. Тонкое вязаное одеяло подвернуто под матрац. Трубки с прозрачным и желтым вьются, входя и выходя из рук, из живота, из темного вялого пениса, из черепа. Мышц сохранилось так мало, что колени и локти, костлявые ступни и кисти — кажутся огромными.
Блестящие от вазелина губы растянуты, обнажают черные дыры на месте выпавших зубов.
С открытием занавески начинает пахнуть всем: спиртовыми тампонами, мочой, пролежнями и детским кремом. Запах нагретой пластмассы. Горячий запах отбеливателя и тальковый запах перчаток из латекса.
Дневник тебя самого.
Рифленая голубая пластиковая трубка аппарата искусственного дыхания загибается, уходя в дыру посередине глотки. Глаза закрыты белыми полосками хирургического пластыря. Голова побрита для замеров кровяного давления в мозгу, но чахлая поросль черных волос топорщится на ребрах и в гамаке пустой кожи между костей таза.
Таких же, как черные волосы Тэбби.
Как твои черные волосы.
Держа занавеску поднятой, Мисти говорит:
— Как видите, мой муж гуляет мало.
Все твои дела выдают твою руку.
Детектив Стилтон тяжело сглатывает. Мышца levator labii superioris подтягивает верхнюю губу к ноздрям, и его лицо ныряет в блокнот. Ручка начинает торопливо строчить.
В шкафчике у кровати Мисти обнаруживает проспиртованные тампоны, и сдирает с одного целлофановую обертку. Коматозных пациентов разделяют в соответствии с вещью под названием «шкала комы Глазго», сообщает она детективу. Шкала проводится от полного бодрствования до бессознательного состояния и невосприимчивости. Даешь пациенту устные команды, и смотришь, может ли он откликнуться движением. Или речью. Или морганием глаз.
Детектив Стилтон спрашивает:
— Что вы можете мне сказать об отце Питера?
— Ну, — говорит Мисти. — Он — питьевой фонтанчик.
Детектив поднимает на нее взгляд. Брови сведены. Складочные мышцы в работе.
Грэйс Уилмот выбросила кучу денег на изящный медный питьевой фонтанчик в память Гэрроу. Он на улице Акаций, на ее перекрестке с Центральной авеню, у гостиницы, рассказывает ему Мисти. А пепел Гэрроу они развеяли на церемонии на Уэйтензийском мысу.
Детектив Стилтон царапает все это в блокноте.
Спиртовым тампоном Мисти начисто протирает кожу у соска Питера.
Мисти снимает с его головы наушники и берет его лицо в руки, пристраивая на подушках так, чтобы он смотрел в потолок. Мисти отцепляет с кофты желтую круглую брошь.
Нижняя отметка, которую можно получить по шкале комы Глазго — это три. Это значит, что ты никогда не шевелишься, не говоришь, не моргаешь. Что тебе ни говори и ни делай. Ты не реагируешь.
В брошке открывается стальная булавка длиной с мизинец, и Мисти полирует эту булавку спиртовым тампоном.
Ручка детектива Стилтона останавливается, не отрываясь от страницы блокнота, и он спрашивает:
— Ваша дочь хоть иногда наведывается?
А Мисти мотает головой.
— А его мать?
А Мисти отзывается:
— Моя дочь почти все время проводит с бабушкой, — Мисти берет булавку, чистую и полированную до блеска. — Они ходят на домашние распродажи, — продолжает Мисти. — Моя свекровь работает в фирме, которая разыскивает фарфоровые предметы для людей, у которых в сервизе недостача.
Мисти отклеивает пластырь с Питеровых глаз.
С твоих глаз.
Мисти при помощи больших пальцев держит веки поднятыми и склоняется близко к его лицу, с криком:
— Питер!
Мисти кричит:
— Как на самом деле умер твой отец?
Брызги ее слюны усеивают его глаза со зрачками различного размера, и Мисти орет:
— Ты состоишь в неонацистской экотеррористической банде?
Оглянувшись на детектива Стилтона, Мисти кричит:
— Ты выбираешься каждую ночь поджигать дома?
Мисти орет:
— Ты обсос?
Океаническое Объединение Борьбы за Свободу.
Стилтон складывает руки и роняет на грудь подбородок, наблюдая за ней исподлобья. Мышцы orbicularis oris у его губ сжимают рот в тонкую полоску. Мышца frontalis поднимает его брови, и лоб собирается в три складки от виска к виску. В морщины, которых до этого не было.
Мисти вцепляется рукой в Питеров сосок, и тянет его, далеко вытягивая за кончик.
Другой рукой Мисти вонзает булавку. Потом вытаскивает булавку наружу.
Кардиограф издает «бип» раз за разом, не ускоряясь и не замедляясь ни на миг.
Мисти зовет:
— Питер, дорогой? Ты чувствуешь? — и снова Мисти вонзает булавку.
Чтобы каждый раз ощущать свежую боль. Метод Станиславского.
Просто чтоб ты знал — рубцовой ткани столько, что булавку проталкивать трудно, как сквозь тракторную покрышку. Кожа соска тянется веками, пока булавка выскакивает с другой стороны.
Мисти кричит:
— Зачем ты убил себя?
Зрачки Питера пялятся в потолок, один — широко распахнут, второй — как ушко булавки.
Потом пара рук обхватывает ее сзади. Детектив Стилтон. Они тянут ее прочь. С ее криком:
— На хер ты притащил меня сюда?
Стилтон оттаскивает ее, и булавка, которую сжимает Мисти, вынимается мало помалу, пока не оказывается на свободе. С ее криком:
— На хер ты сделал мне ребенка?