A PHP Error was encountered

Severity: Notice

Message: Only variable references should be returned by reference

Filename: core/Common.php

Line Number: 239

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: libraries/Functions.php

Line Number: 770

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: libraries/Functions.php

Line Number: 770

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: libraries/Functions.php

Line Number: 770

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: core/Common.php

Line Number: 409

Дети мёртвых — *** скачать, читать, книги, бесплатно, fb2, epub, mobi, doc, pdf, txt — READFREE
READ FREE — лучшая электронная библиотека
Писатели
АБВГДЕЁЖЗИЙКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ

гарнитура:  Arial  Verdana  Times new roman  Georgia
размер шрифта:  
цвет фона:  

Главная
Дети мёртвых

***

ИДЕАЛ, к которому надо стремиться, — это искусственно произвести хоть кусочек био, который мог бы тягаться с продуктом, выросшим на человеке. В искусстве, технике, науке они тянутся к подобию творения, склоняясь над мензурками и чашками, но где красивый материал явлен в настоящем виде, там он растоптан, вскрыт, растерзан, обожжён, отравлен, обведён вокруг пальца и отгружен. Ни один челов. волос не спряден из наших безумных идей, даже этот продукт находится в потребительской корзине, подвешенной слишком высоко, и учёные подпрыгивают, чтобы своими слабенькими ручками отложить туда яйцо, сваренное вкрутую. Они создают искусственное ухо, но оно совсем не похоже на настоящее. И парики из искусственных волос такие электрические, что их уместней использовать вместо карманных фонариков. Но всё же есть, вдали от нас (да вот он, Дальний ледник, постепенно истаивающий!), гигантские склады, забитые трухой разбитых черепков, навеки отнятых у их первопричины, отца-скальпа. Вот лежат частички волос, вырванных из почвы черепа, не пробуждённые из их могилы, а преждевременно выщипанные из живой костной массы, состриженные, сбритые, — от таких вещей никто не потеряет coif, или всё же лишится его? Волосы всегда напоминают о юности, которая минула! И у господина Эйхмана, этого служивого, который брал людей за живое так, чтобы оно уже не очнулось, тоже, наверное, выпадали волосы, и он ничего не мог с этим поделать со всем своим огромным лагерем, который основал вместе со своей коллегией. Так мы и живём в лагерной общине тел, очков, зубов, чемоданов, кукол, плюшевых мишек, и они нам не помогают, но и не мешают. Ни ангельское, ни менгельское себе не пересадишь, даже с освежающим вкусом мяты тик-така, который нужно съесть, если хочешь почувствовать рост. Я исключаю здесь пересадку органов. При которой лечащий врач должен заполучить продукт ещё живым, с таким осторожным обращением, на какое он не мог рассчитывать при своём изначальном носителе. Вот демонически парят цилиндры термостатов, в которых дышат почки (Юрг, я хотела бы, чтобы тебе достались те, что предназначены для тебя!), вот поднимается вертолёт, играючи попадает на небо, снова приземляется; и множество ступней в белой обуви, которую нежно гладят такие же белые штанины, словно своих любимых близких, с которыми только что обошлись несправедливо, торопливо шагают, не слетая с катушек. Не надо сдавать никаких деклараций, когда осердие плещется в ванне, дышит, бьётся, мыслит и снова родится на свет в качестве плантата и будет вести счёт на миллионы, наша врачебно-сестринская команда сыграна как нельзя лучше. Так точно, господин главврач!

Только складские залы с биомассой, которая больше не имеет ничего общего с биологией, поскольку её размеры намного превосходят человеческие мерки (тут многое сошлось от многих миллионов, которые слоями, как в среднем слое земли, напластованы друг на друга), находятся здесь, наше глиняное войско; они сделаны из праха, и наш никогда не стагнирующий каблук роется в куче из разбитых стёкол очков: целая фабрика очков в её безграничной жажде размножения и производства не смогла бы искрошить такое количество стекла и сделать из него многометровый слой, на котором можно стоять и топтаться в кроссовках. Тогда как человеческая пыль, на которой некогда сидели эти очки, чтобы блестящие глаза отражались на бумаге или могли с удивлением открыть в ледяных водах жизни, куда их непрошено кунали, что очки, несмотря на этот кунштюк, с нас не слетели; тогда как эта пыль из людей, значит, поднимается ради избавления, в котором, однако, нам было на сей раз отказано из-за одной европейской вершины, на которой Отец Сыну наконец вынужденно открылся, и направляет на нас своё внимание, — я не могу отделаться от впечатления, что она, ну, эта пыль, начинает печься о НАС, как хорошая домохозяйка! Она странствует вечно, бесконечно из земли в мерцающий свет дня; наподобие магнитной силы начинает без разбору цепляться ко всему металлическому, и железные опилки из мяса поднимаются, чтобы устремиться через двери проекционным лучом с пляшущими в нём пылинками и спастись, микротомы, всадниками Апокалипсиса вырваться на рыцарский двор, полный ликующих отдыхающих, и налететь на тех, кто ничего не может, но зато всего хочет, во всяком случае всегда именно того, что им не по карману. Пыль снова входит в мясо, чтобы мёртвые опять могли стать самими собой и в то же время собственными потомками (и наследниками). Многие уже ушли и больше не вернулись, я не поступлю несправедливо с кем-то, если скажу, что так действительно бывает. И разве Ещё Не Осуществлённое не стоит того, чтобы сейчас наконец решиться? Ведь нельзя сегодня поднимать флаг открытого огня, ибо тут же кто-нибудь сгорит, и телевидение, радио, газеты будут причитать над ним, как это было не так давно с пятью женщинами, ибо немецкая молодёжь, похоже, после многих лет наконец прожарилась, её наконец допекло после всех отпусков и съеденных гамбургеров, и теперь они кладут на решётку гриля других, чтобы съесть их. Недаром людей называли недавно колбасками! Пожалуйста, садитесь и устраивайтесь поудобнее! Даже если бы от мёртвых оставались одни молекулы, вам пришлось бы подниматься по лесенке, чтобы сесть поверх кучи, как прибывшие последними, по правую руку от бога, который окружил себя помощниками для подстраховки, — в конце концов, каждый ремесленник имеет одну или несколько «правых рук», которые подпольно работают на него, поскольку сами они прогорели или, к сожалению, беспечно обошлись со своими кредитами. Сейчас вы станете свидетелями, как внизу, у набережной, на Дунайском канале, транспорт с бабушкой Эльзы и некоторыми другими бабушками, дедушками и детьми и внуками свернёт за поворот и пропадёт. С глаз долой, но не из сердца вон. У Эльзы дырка во лбу, так как опять сегодня ковырялись в голове. Ещё несколько плачущих детей должны прийти от улыбающегося и демонстрирующего зубную щётку врача, чтобы был достигнут эффект абсолютной улыбки. Все эти далёкие образы больше уже не увидеть, хотя души в них отчаянно сгорают в вечном огне, чтобы дымом привлечь к себе внимание. Какими качествами должен обладать фитиль, если он всё ещё, после пятидесяти лет, тихо тлеет и, кажется, решается что-то раскрыть, — чу, дверь приоткрылась, дохнуло прохладой, на почтамте обнаружились пакеты, присланные наложенным платежом, и их вдруг забрали, хотя они давно просрочены и, собственно, должны были уйти обратно в Никуда: складка времени, которая, кажется, разом разгладилась.

Лестничная клетка тиха, как шахта, в которую спустились горняки, она прокоптилась, ведь это старый дом, и в нём образовался пищевод, из которого люди как деликатесная начинка заглатываются их собственными квартирами, где они потом сами изводятся по более просторным упаковкам, может даже по собственным домам с садиком. Ребёнок взбегает по ступеням вверх, размахивая над головой сумкой со своими купальными принадлежностями, пиная что-то невидимое своими новыми бетонными ботинками, которые свинцово заглотили в себе ступни ребёнка. Дух мёртвого набрасывается на лодыжки, там мощные ботинки зашнурованы слабее, так теперь в моде. В зрачках мальчика ничто не отражается, свет не входит в них и не выходит. Магазины снабжены надписями, но мальчик им больше не верит, хотя знает их лучше, чем хобби своих будто лобзиком вырезанных из экрана телевизора родителей. Мальчик точно промеряет шагами путь на второй этаж. Молодая женщина с плакучими, стекающими вниз волосами стоит за занавеской и следит за ним. Все квартиросъёмщики этой лестницы как по команде поднимают головы от телевизоров, ибо «ждите короткого сигнала с неба, потом говорите», — должно быть, что-то случилось с коллективной антенной, не так часто что-то коллективное так единодушно приветствуется, как это проволочное сооружение вместе с его пылкими светящимися приверженцами, тарелка на крыше, в которую навалено достаточно еды для нас всех, прямо над капающим бельём, из которого мы уже завтра будем выглядывать, глупо хлупая глазами в надежде, что на одежде не осталось пятен после того, как мы, овцы, голову положили на плаху передачи «Погодите про погоду…».

В этом мальчишке, два часа тому назад растерзанном в воде, остался только пластиковый продукт его телесного образа, но в нём ещё прыгают свойства, по которым его можно узнать. Хотя на лестничной клетке довольно темно, от него исходит некое свечение, как от гнилушки. М-да, значит, у него просветление в голове, на тот случай, если ему придётся писать сочинение. Добрые учителя постарались на славу. Внутри семейного гнезда его родители оплакивают перед телевизором судьбу ребёнка, который утонул в бассейне, лицо маленького мёртвого якобы ужасно отделано. Ему, кажется, вырвали сердце. Оно плавало чуть в стороне от послушного ребёнка; неужто теперь придётся охранять бассейны или вообще отказаться от спорта? А игровые площадки, где наши любимые, иногда вредные дети, которые так дороги нам, чтобы жить для нас дальше, бросаются друг в друга песком? Родителям следует лучше смотреть за своими пожитками. Сейчас они открытым огнём испуганно пылают перед телевизором. И могут представлять опасность для соседей. Их сын ведь тоже плавает сегодня со своим классом! И даже в том же бассейне. Мать бросается к телефону, но ребёнок, с которым она годами мучилась, уже жмёт снаружи на звонок. Позор перед органами предотвращён, мать бросается к двери и заключает своего холодного ребёнка в объятия, тогда как голос теледиктора дрожит и он беспомощно оглядывается на свою черноволосую партнёршу, чтобы она ещё немного налегла на свою красоту и стройность (тебе-то можно!). Парная конференция двух сильных независимых духов опять удалась, а у нас больше нет ни монетки, достаточно малой для того, чтобы поквитаться с телевидением той же монетой. Никогда эти говорящие головы не собьются на гадость, всегда полны сочувствия и делают лишь маленькие злые оговорки о явных ужасах, которым хотят оказать свои вечерние попечения. Но перед лицом ритуального убийства в венском бассейне, при котором даётся напрокат вечная жизнь, а та, что была, ломается через колено, снова оживает расцвеченный огнями дух этой высокой пары, чей образ сейчас появляется как живопись по стеклу, — простите, где можно купить образцы? Главное, что свой ребёнок снова дома. Не знает ли он что-нибудь об этом ужасном событии, которое случилось сегодня где-то неподалёку от него? В том же бассейне и в то же время, где этот бедный мальчик должен был находиться — или не находился? Так, теперь этот мальчик в руках своих родителей. Он устремляет взгляд на мать, но что-то в этом взгляде не так, мать не может сказать точно, что именно. Я могу ей помочь: в зрачках нет отражения, которое могло бы послужить к пониманию того, что творится за ними в голове. И родители это всегда знают, когда смотрят на своего ребёнка, этого единственного из многих маленьких ангелов, который, вместе со своим дружком, который тоже копит на мопед, однажды передавит (своими руками смастерённая удавка из двух гвоздей и шнура) одному двенадцатилетнему глотку и при этом наполовину перережет. В нашем случае его опередили, время не играет для нас роли. Маленький труп закатают в старый ковёр. И быстренько-быстренько наверх, в муниципальную квартиру бабушки, которая сейчас как раз сидит в кофейне и бахвалится своим внуком, который есть чистая человеческая душа и случайно в этот момент пролетает над ней, так уж бывает, когда хвастаешься бабушкиной сберкнижкой. Несколько шкафов быстро перерыты малолетними преступниками. Ключ они взяли у своей жертвы, душа вышла вместе с ключом и теперь осматривается, делает несколько шагов, чтобы размять ноги, но без этой души ребёнок не может стоять на ногах. В каждом человеке однажды рождается сила, дело лишь втом, чтоб суметь обратить её против соседа. Ведь немногие знают, для чего у них сила, помимо того, чтобы собрать машину или взломать её или где-то из чего-то пострелять. Югославские бомбардировщики над Грацем? О нет, только не это! Но это лишь перефасованное и снабжённое новым сроком годности мясо (соевый пептон-бульон раздать в 100 частей и в течение 18–24 часов выдерживать при температуре 42 градуса Цельсия, вы будете удивлены, что из этого получится!) нескольких мёртвых, среди нас их гораздо больше!

Родители радостно обступают своего якобы целого и невредимого ребёнка, чтобы тут же снова запрячь для своих целей: врач или адвокат. Как зачервоточивший кусок древесины, маленький неуч идёт в русло своего ложа, которое родители прорыли ему рядом со своим диваном. Мать осведомляется, можно ли и ей вырвать своё сердце и преподнести ребёнку на тарелке, а на гарнир есть спагетти. Он не хочет? Тогда есть ещё яичница-болтунья на выбор, который так ценит вся семья. Мать с отчаянием отмечает, что её стряпня отвергнута. Ребёнок, кажется, не чувствует себя обязанным давать какие-либо объяснения, неужели он был в Макдоналдсе и ел там картошку фри с руки из дарохранительницы, от людей, которые носят весёлые шляпки и которым недолго обнажить себя до самого их атомного ядра в сокровенной глубине души, как это делают родители, ища козырь, которым они могли бы уязвить ребёнка? Неужели сын, на мгновение сорвавшись с поводка семьи и истории, подсел на цепь гамбургеров? Маленький нормированный и формированный европеец, которого будут пичкать проштампованной едой, пока протеины не полезут из его полового отверстия. Маленький св. Франциск. Не заблудился ли ребёнок в ковчеге и не принял ли крещение не в том отсеке во время потопа в бассейне «Дианабад»? Сын только улыбался в ответ на все вопросы, будто произнося «Чи-избургер», и ни за что не хотел разгласить, что произошло, разве что получит игрушечную автогоночную трассу, о которой давно мечтал.

Разом это местечко Христос будто крышкой прикрыл. Движения родителей замедляются, что-то перешёптывается поверх нас, ни о чём не подозревающих, и гигантское волосяное плетение от миллионов мёртвых, иные из которых были и хороши собой, как в сказке о заколдованной уснувшей принцессе, стало опускаться по стенам, вязаная лестница, вслед за которой могли приковылять и прежние владельцы этих стен — смущённо, потому что в них вломились, как с неба свалившись, в сапогах и с хлыстами. А снаружи ничего не заметно, тишь да гладь. Женщину пугает внешний вид её супруга. Будто тьма обрушилась, она вдруг стала видеть лишь смутные его очертания. Снаружи за дверью кто-то радостно скачет, надеясь как-то выделиться. Потом тишина, из которой выпрыгивают хищные ротики, будто хотят поучаствовать в домашней беседе. Но это всего лишь «Золотые горлышки», которые бьют из телевизора своими шлягерами, огоньки, которые хотят в контактной передаче заключить между собой знакомство; сейчас они показывают, какими огневыми они могут быть, когда вынуждены производить на нас впечатление через телевизор. Ведущий освобождает своих кандидатов и кандидаток от всяких переговоров, потому что хочет говорить один. Он даёт им лестные задания — единственно для того, чтобы они могли профилировать себя как члены благородного общественного круга, которые добровольно оставляют других в покое. Семья заинтересованно смотрит, хотя вряд ли ещё что-то видит, эти Трое, в конце концов, уже нашли друг друга, им уже не надо больше в сказочной свадьбе взбивать друг друга в пену, как бы им этого ни хотелось, хотя бы из-за красивого платья, которое потом будет оставлено им в подарок; O.K., игра идёт на жизнь или деньги (другим не приходилось ставить себя перед таким выбором, темнота — вот всё, что их ждало, глупое ты немецкое телевидение, что ты наделало, ты вложило в людей свой залог, как муха откладывает яйца, ну да, в тебе-то хотя бы тепло и светло, а тут уже лопается кожа, поскольку на поверхность поднимаются, подобно ангелам, личинки и личики, ведущий передачи уже совсем окрылён успехом!). Телевидение отмеряет всем нам время, мы попали в его путы, потому-то наши планы такие злые и уродливые, что мы, отяжелев от навеянного нам золотого сна, не видим, что творится у нас под носом.

Там, в углу, стекает вниз эта тёмная жидкость, которую родители мальчика, однако, не видят, потому что таращатся в ящик для дураков. Кажется, что-то торопится вниз, чтобы добраться до безопасного места на полу. При этом присутствуют два зрителя плюс их произведение. Малец — единственный участник на поле телевизионной игры, который смотрит не на экран, где видимость подкрадывается к людям ощупью, с кнопки на кнопку, чтобы они забыли про свои обязанности и сдались без сопротивления, в удобной ручной упаковке. У ребёнка совершенно тёмные глаза без зрачков, он уставился ими на ручеёк, который быстро ширится, выбиваясь из темноты комнаты, тогда как на кухне рутинно ротирует посудомоечная машина, выщелачивая, вылущивая и выхолащивая красивый фарфор. Наконец-то отец, которому положено бдить за своими родными, что-то учуивает и против ветра, который напустил конферансье (наверное, он думает, что совсем один — там, где он этому предаётся!), настораживается и спрашивает, что это и где это, уж не у верхнего ли соседа ванна дала течь. Тот и без того считает, что ему позволено срать нам на голову Отец устремляется с дивана, который недавно заново обили. Вот он входит в поток. Но и там, в тени, назревает какая-то течь, будто кто-то пролил там своё молоко. Палец отца, которым он туда сунулся, становится красным. И тут эти волосы! — которые в первую голову отвечают за нашу красоту, почему мы и должны правильно выбирать шампунь и ополаскиватель. С потолка комнаты стекает кровь с волосами, щупальца принципиально иного существования. Впечатление — сильное. Ого, человеческая масса, которая вместе с тем взрывает всякий человеческий масс-штаб, хлынула в эту телевизионную комнату и медленно, но верно выходит из берегов. Кто бы мог подумать: то, что происходит на экране с верхушкой наших братьев, может произойти и с нами, и даже может пробиться на экран! Событие пока что держится и придерживается меры (умеренность в установлении меры. Подлинность — мера всему), но уровень на нашей водомерной рейке ползёт к катастрофическим делениям. Отец влагает персты (неверующий, как десять апостолов, которые знали Иисуса лично и не могли себе представить, что он станет таким знаменитым) в стену, но уже нетвёрдо стоит на ногах. Волосы падают с потолка уже повсюду, будто сено мечут в сарай, и здесь его надо подбирать вилами, поскольку это субсидированный отечественный продукт, который сопутствует нашим мыслям и всё прибывает: ведь волосы коренятся близко к мозгу и наверняка нахватались тайн, которые потом разнесли по свету дамы и господа в штирийских национальных костюмах или весёлых суконных шинелях. К тому же люди теперь беззастенчиво сводят знакомство с пуговицами из человеческого рога, так точно, и одежда отчётливо говорит по-немецки, и она нещадно бьёт, когда говорит с нами цветочками своих галстуков. Теледиктор и его чёрная дама должны ведь диктовать нам, что делать и что смотреть. Их слова отполированы скребком. Эти люди не держатся подолгу и предназначены для скорого употребления, они всегда в наличии и восполнимы.

Мать вскакивает, пастушка, у неё у самой волосы встали дыбом, подбегает к отцу, поскольку вторая мысль матери — защитить своего косудёнка, однако толстая коса Гретхен, которой мёртвая женщина когда-то напрасно пыталась замаскироваться, прибегая и к костяной ручке зонта, и к защитному приёму, каким владеют все Гретели в наших местах, эта коса теперь сброшена якорем матери на голову — момент, я вижу, мать зашаталась и рухнула! Как же тяжела нам история нашей родины, если мы норовим торговаться даже сами с собой! Отпускники из-за границы отворачиваются и покрывают головы, — как они могут снять с нас мерку и брать пример, если мы сами постоянно срываем все свои меры? Они даже не хотят произносить наши священные имена, и так и надо, поскольку мы ведь сами себе боги. У нас нет точек соприкосновения, чтобы с нами мог связаться каждый, кто захочет. Кровь бурлит и завивается всё более тугими белокурыми жгутами, которые в огне чернеют, так, готово, теперь пора: весь народ Авраама сбрасывает свой волосяной покров, Красное море, которое второй раз уже не расступится, поскольку слишком многие пытались выхлебать его большими костяными кружками, старый местный обычай таков, что после того, как соседи в пивной потягаются между собой на пальцах, они могут говорить друг другу ТЫ. Пиво при этом тоже пенится, оно ещё только наполовину вылилось из бутылки, а тут уже такое! Вообще, телевидение могло бы давно предотвратить эти ужасные злодеяния, потому что мы могли бы наблюдать самих себя в перекрестье прицела. Мать вслепую ощупывает лежащего в постели сына, и вдруг оказывается, что он вдвое больше её самой. Мать, выпучив глаза, смотрит на него всё своё последнее мгновение — должно быть, это конец сотворенного мира; где её муж, жопа, который всё это натворил? Но он сам лежит, поверженный, словно пожертвованный, на полу. Никакой отец («Мы оба вернёмся из шахты домой») не принёс бы богу в жертву своего сына, потому что никакой бог не потребовал бы этого от него. Но МЫ это сделали! Мать падает, и мать-отец разом принимают облик сына. Их участь не так печальна, ибо как раз началась телевизионная реклама, когда можно поднять голову с плахи в промежутке между двумя лобными местами вечернего сериала и дать на себя пописать. В основе этого рекламного телевидения лежит огонь невежества, который так и хочется потушить, чтобы мир наконец вернулся в Ничто, м-да, заблуждение: не оно носитель зла, но и впадать в него не надо уж так часто. А то ещё купишь, неровён час, не ту марку автомобиля.

Сено волос теперь так и мечется, уплотняясь в стога, и душит эту образцовую семью, которую мы специально подыскали, чтобы выстроить вокруг неё наше здание, их разметало, как горшок мечет цветы, забило ими все щели комнаты. Последней в это пришлось поверить и автомобильной рекламе. Одна из красивых, поблёскивающих лаком машинок для езды с милым личиком говорит о своей низкой потребительской и высокой цене общения и связи, из всего духа человеческой массы высвечивается маленькое светлое пятнышко, в котором стоит ребёнок и смотрит, как родителям приходится скрываться без права возврата из-под их сооружения. Автомобиль между тем поставлен в средний класс между духовными инжекторными и воздушными карбюраторными, ибо машины высшего класса, эти боги и спасители, рекламы избегают, чтобы не гневить остальных людей и не доводить их до производства избыточных газов! Ребёнок голыми руками раздвигает волосы, легко, как занавес, переступает через родителей и протискивается сквозь плетения, которые выросли на его маленьком мире, слишком долго отвёрнутом от солнца из-за тайного сговора (по утрам прибор слишком часто работал впустую, а его хозяйки не оказывалось под рукой, потому что она ушла за покупками). Теперь мы должны направиться к двери и посмотреть на другую персону, которая там ждёт, пожалуйста, поприветствуем.

В ночь с 14 на 15 ноября сего года мои старые родители и я были подняты из постелей и отправлены на сборный пункт. Мой 75-летний отец в ответ на простой вопрос о полномочиях одетого в гражданское представителя органов был избит. В последующие дни он должен был получить аудиенцию у вас, господин рейхскомиссар, но не был к вам допущен. Чувствуя себя поэтому полностью бесправным и беззащитным, он в этом отчаянном положении в тот же день покончил жизнь самоубийством в саду своего маленького деревенского домика. Мой отец был коренной венец, за свою 75-летнюю жизнь не преступал ни политических, ни иных законов. Он имел безупречную репутацию и славился своей порядочностью.

Комната, в которой так тихо и всё же так много говорили, теперь кирпич из человеческих останков, который сидит у нас в печёнках и давит нам на уши, а реклама шампуня от перхоти так и будет взывать к сердцам и бумажникам тех, кто сейчас распахнёт дверь — по крайней мере, судя по звуку. А может, никто и не заметит; что лавиной волос завалило всю семью вместе с их пожитками. На лестничной клетке, во всяком случае, ничего не заметно. Бывает, лежат уже настоящие мумии, не открывая больше ни окон, ни дверей, это граничит с высокомерием — думать, что кто-то будет нами интересоваться после того, как мы исчезли. Так, например, выпадают из мира те женщины, которые не смогли вовремя использовать свои тела, эти горящие артикулы, хотя получали инструкции по их применению. Каждый человек — собственные покои, а другие лишь преспокойно учиняют там беспорядок.

К двум женщинам, которые болтают, перегнувшись через окно во двор, возвращается ребёнок. Одна из них — Гудрун Бихлер, она с любопытством вышла из квартиры в коридор. Убитая сестра, которую она сейчас обняла за плечи, закрывает шею ладонью и то и дело слизывает из уголка губ набегающую кровь. Гудрун Бихлер и мёртвая медсестра, проводница смерти и её подопечная, которую забрали, чтобы из ячеек сети смогли вылупиться ещё несколько куколок и проникнуть в пространство и время, откуда они были изгнаны — слишком быстро, даже не заметив; итак, обе женщины, почти ещё девочки, смотрят сквозь грязное окно коридора вниз, на замощённый пластырями булыжников двор. Там очередная группа дожидается своей экскурсии, мужчины и женщины в неброской уличной одежде. Мужчины не воюют и не охотятся. Женщины не оберегают и не используют. Они праздно слоняются, шаблоны, из которых уже второй раз вырезаны очертания людей, теневые портреты в стене, от которых отступились их школьные товарищи, — это не фокус, ведь можно расщепить даже атомы. Если уж столько людей могло исчезнуть, не вызвав в оставшихся никакой тревоги, какая обычно поднимает вой, стоит только задеть крыло машины (такое слышишь на каждом углу), то ведь некоторые из исчезнувших так же незамеченно могли и вернуться и снова попасть нам прямо в пасть — капающая, свежеразмороженная добыча. Но этого не получается, тогда из нас тут же разражается война, и мы вынужденно начинаем знакомиться между собой и становимся пацифистами, теми же, какими и были, только иначе. Мы объявляем неделю открытых дверей, чтобы надавать чужим по ушам, никуда для этого специально не отправляясь. Такое прощание далось бы нам тяжело, наши семьи были бы вырваны из привычного уюта, потому что одного члена не хватало бы. И самолётные диспетчеры почему-то всё бастуют. Кого мы не знаем, того ведь у нас и не отнимешь. Вкуснее всего есть дома. Поэтому теперь может статься так, что войны больше не будет. Нет, мы никуда отсюда не уйдём!

Обе женщины тихо смеются и прочёсывают воздух своими волосами. Ребёнок бегает рядом с ними. Повсюду на его теле видны тонкие линии, по которым он был разорван в воде и снова составлен, правда неаккуратно. Над земными останками склоняются судебные медики и криминалисты и вежливо спрашивают себя, не мог ли допустить преступник какой-нибудь ошибки. Вообще нет такого прибора, при помощи которого можно было бы так быстро разложить (растерзать) тело. Только человек-мясорубка мог бы сотворить такое. Если бы мы захотели удалить то огромное количество персонала, которое некстати светит в нашей комнате во все углы, то мы бы точно нашли лучшие, более щадящие средства для этого. Наши соседи жестоки, они на наших глазах бесцеремонно плюют свою кровавую пену на пластыри булыжников, которые и так уже все пропитались кровью. От нас, дарителей, требуют товары, но мы и сами ни повернуться, ни разгрузиться не можем. Я ведь только синхронизирую то, что было сегодня. Завтра будет по-другому, но похоже, или наоборот. Никто не должен нас, ищущих, которые уже были взяты на семена из другого ищущего (как там говорит поэт? Не ты смотришь в телевизор, а телевизор глядит на тебя!), лишить удовольствия смотреть на самих себя, мы здесь, мы снова кто-то! И теперь это нас захлёстывает, мы добились того, что снова триста семьдесят пять человек утонули вместе с одним паромом, но среди них ни одного австрийца.


назад  вперед

Наверх

О проекте Реклама на сайте Вконтакте Livejournal Twitter RSS

Система Orphus:  1. Нашли ошибку в тексте  2. Выделите её мышкой  3. Нажмите Ctrl + Enter
Система Orphus

© 2008–2015 READFREE