A PHP Error was encountered

Severity: Notice

Message: Only variable references should be returned by reference

Filename: core/Common.php

Line Number: 239

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: libraries/Functions.php

Line Number: 770

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: libraries/Functions.php

Line Number: 770

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: libraries/Functions.php

Line Number: 770

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: core/Common.php

Line Number: 409

Дети мёртвых — *** скачать, читать, книги, бесплатно, fb2, epub, mobi, doc, pdf, txt — READFREE
READ FREE — лучшая электронная библиотека
Писатели
АБВГДЕЁЖЗИЙКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ

гарнитура:  Arial  Verdana  Times new roman  Georgia
размер шрифта:  
цвет фона:  

Главная
Дети мёртвых

***

СЛАВА ТЕБЕ в твоём благородстве, мать. Твоя концессионная мамархия всегда давала нам силу додумывать чужие страны до конца, при этом мы проскальзывали в их чрева, каждый что кукушка, которая выкидывает из гнезда другой женщины её детей, играючи преодолевает тысячи километров, чтобы эти гигантские, вымощенные мёртвыми расстояния присвоить себе. Только поэтому мы остаёмся вечными детьми и можем соваться куда хотим. У нас слов не хватает, чтобы назвать всю нашу добычу.

Кишмя кишат подсобные рабочие вокруг машины, лежащей вверх колёсами, которая не двигается, потому что пережила такую аварию. Муравьи, жуки с канатами и тяжёлыми агрегатами охватывают этот металлолом. Самоуверенные женщины на террасе, что копаются в остатках торта, имеют наилучшие виды. Жертвы этого плохо законченного походного дня уже удалены. Они выползают из своих личин и распределяются по местности. Наконец-то они смогут спокойно осмотреть то, что для живых закрыто после 17 часов. Таковы они, мёртвые, — честолюбивые, как мы: нет бы с визгом удовольствия топтать свою земную оболочку и брать на абордаж вагончики «дороги призраков», они ещё и надуваются в своих нейлоновых мешках из кожи: может, сердятся, что законсервированы в них, а не в массивных банках для продуктов. Они и сами себя распинают, растопчут. Но быстро затихают, всюду авторитеты и автораритеты, из которых надо успеть вовремя выпрыгнуть, из-под кузова, на котором написаны их имена и который ещё может создать им проблемы. Непосредственно после смерти можно чувствовать себя сокровищем, лежащим на ладони, но Слово-то упущено, и, кажется, больше никто его не поймает, хотя авария произошла совсем недавно, да только что. С этой старой женщиной каким-то чудом почти ничего не случилось. Она контуженно сидит на лугу, на ней её сумочка, которую она прижимала к себе, как ручное животное, — ведь никогда не знаешь, кто окажется на соседнем месте, и, всё ещё одёргиваясь, эта женщина энергично дёрнула за свои голосовые связки. Она криком зовёт свою дочь, которая, кажется, навеки ускользнула от неё, хотя столько любви посеяно в её всегда равнодушные черты. Подсобные рабочие в яркой одежде очень стараются, надо сказать, чтобы дочь, госпожа Френцель, не уснула навеки на этом чужом участке земли. Дочь не дышит. Вид у неё уже совсем бледный. Тело как у надувной болтающейся куклы, которая уже зациклилась в невидимом петушином бою на выжидательных кругах, и её подтолкнули. И эти раскрытые глаза, вы только посмотрите! Будто две тёмные изюмины впечатаны в тесто лица, но где впечатления, которые они должны были запечатлеть здесь? Люди делают вид, будто в этом колодце — человеке — что-то спрятано. Мать в своём возрасте может уже не строить гнёзд, но её дитя должно вернуться в домик на одну семью, состоящую из двух женщин, этого мать категорически требует от самодеятельной группы горноспасателей. Так быстро не получится, спасатели скоро прибуду, но дама мёртвая или всё равно что мёртвая! Под шорох пластиковых накидок, на которых красным намалёван обычный знак крестоносцев, наконец прискакали рыцари-спасители. Их кони попали в пробку и теперь роют землю копытом, потому что машина скорой помощи застряла посреди луга. Сомкнула ряды толпа зевак, которые уж точно не скоро забудут, как они хоть и могли смотреть, но сами при этом смотрелись с большим презрением со стороны камеры. Им будет испорчен весь вечер, если они потом увидят себя! Телевидение подоспело и всем раздало по номерку, сменные знаки, на которых стояло «ужас» и «катастрофа», их можно было применять во многих случаях. Плотное кольцо вокруг дочери, она, кажется, мёртвая, не дышит, не шевелится, но стоп! — едва уловимое движение, ветер, от руки которого она ускользнула? Мать ревёт и воет, два опорных столпа топчутся около неё и накладывают на неё руки, как на плечи платок. Возьмите себя в руки! Дочь мертва или очень тяжело ранена. С какой всё же ловкостью её душа выпросталась из тела! Но стоп! — шагу нельзя сделать безнадзорно среди этого леса зевак: чёрный жучок выползает из правой ноздри лежащей — какое милое оживление, оно понравилось бы любому мёртвому. Вот ведь почему многие наши сограждане так оживлены не по годам — потому что даже смерть в последний момент испуганно отпрянула от них, увидев их жилища. Толпа дивится и пятится назад. Чёрненькое насекомое, паук? — произносится нараспев, как имя, брошенное в колодец, кладезь чужой веры, и вдруг оказывается, что то был всё же камень. В этом случае ручеёк крови, вытекающий из носа, как раз и показался насекомым, перебирающим крохотными лапками. Кровь вытекла из носа и запеклась пятном странного очертания, как будто воля молча тянет из тела жизнь. Но кровь так быстро не затвердевает. Не так быстро теряет подвижность. Эта женщина, должно быть, теоретически мертва, если посмотреть на состояние молодого человека, который сидел в микроавтобусе рядом с ней. Врач смотрит, светит, постукивает, прислушивается, шевелит её суставы, заглядывает, ставит укол и ждёт. Тело перед ним отнюдь не выпадает из своих сочленений, хотя на первый взгляд так и казалось. Понимай кто как хочет. Мать напрягается: её сокровище ведь не уйдёт от неё, ведь она, в конце концов, всю себя положила на его бытие! Её убеждённость постепенно снова оживает, вот её дитя, казавшееся мёртвым, уж снова свеженькое и бежит вприпрыжку, пуника-пруника, к «Пуника-оазису», из которого будет пить фруктовый сок, для любого возраста живительный глоток. Госпожа Френцель-мл. садится, чтобы устроиться по-другому. Мать разражается слезами и лишается разума, когда Карин, лелеемая дочь, выпрямляется, — этого же быть не может! Так из шланга внезапно вырывается вода, жизнь снова начинает пульсировать в резиновой оболочке, и трубка гордо поднимается и извергается навстречу своему спасению. Врач и вся подсобная сила немало удивлены. Ещё за секунду перед тем не дышала, а тут на щеки пробился почти неестественный румянец, как будто смерть внезапно прекратила очередное поучение. В красивой убеждённости, много раз распятый и перекрещённый, врач и помощник говорит о границах своего знания, о вечной радости и непреходящем смешении товара и денег, приготовленных для него в закрытом конверте. Но как это чёрненькое насекомое попало в нос жертвы? Мы ведь знаем, что это была загустевшая капелька крови: она и сейчас на месте, тёмная, под самой границей ноздри, которая кажется из-за этого пятна неестественно увеличенной. Кажется, она отделалась носовым кровотечением. Сгусток крови лежит на склоне к губе, на краю леса, где ноздря, как туннель, ведёт в череп. Мать уже трёт верхнюю губу носовым платком, но пятно не оттирается. Мать колеблется в уверенности, что дочь отделалась такой мелочью, тогда как вокруг таскают мёртвых, к которым в принципе принадлежит и дочь. Но вот странно: верная скала носа не отдаёт своё чёрное домашнее животное, тут не помогут никакие сочувственно от праща, а выстрелить они не могут. Они расхаживают по саду в котором, кажется, что-то разлагается: стоит вонючий дух, хотя и придерживается своих предписаний и чтит границы забора. Словно огнемётом заброшенные розы шипят из кустов — они нынешние или сегодняшние? Так легко умереть, и всё же смерть так трудно поддаётся пониманию. Эти розы с их манящей тайной! Они клонятся от тяжести к земле, которую они хотели попирать в этом автомобиле, они пускают усики над дверцей, будто душу там хотят пристроить, но на табличке написано, что она, к сожалению, должна оставаться снаружи. Как будто эта машина тут уже недели простояла. Но ведь она здесь только со вчерашнего дня, раньше её никто не видел. Группа путешественников отделяется и топает, будто цепями прикованная к своим посохам, огромными крюками огибая клумбы, — маленькая экспедиция, которая пытается прорваться сквозь садовую калитку, через дыру в живой изгороди, которую якобы знал их предводитель. Но лаза они не находят и бессмысленно блуждают среди салата и капусты, чтобы постоянно на что-то наступать, что оставляет на их ботинках тёмное пятно. Кажется, пансионат немного притонул в навозе. Чего это овощи так попёрли в ботву, что чуть не до колена людям достаёт? И дом не ниже ли стал, чем вчера? Небесная влага, осевшая на стёкла машины, беспокоит одного господина, омрачает его глаза и ищет точку опоры внутри машины, но не находит её. Все окна запотели, как будто там дышало целое живое стадо. Один из собравшихся указывает другому, что на заднем сиденье можно с большим трудом разглядеть ручку теннисной ракетки. Но никакая сетка не натянута, никакие мячи не летают по полю, как злые ангелы; но что это? — капот мотора никак ещё тёплый! Как будто этот лучший друг человека ещё недавно был обитаем. А это разве не рука виднеется?

Рука не соответствует женскому типу. Это блестящее человеческое творение из металла — теперь предмет страха тех, кто его изготовил, хотя это их рук дело, образ их самих в полный рост, они так любят быструю езду. А в следующем месяце надо выплачивать очередной взнос за кредит, за человека бы его никто не заплатил.

Вот уж любопытные отступили, наступая окроссовленными пятками на задних, как будто их взгляды были камнями, брошенными вперёд, от которых по воздуху пошли концентрические крути. Теперь воздушные кольца катились на них и несли с собой нечто, чего зеваки ни в коем случае не хотели бы касаться. Внезапно гомон голосов в этом саду, на этом комарином танцполе — но гомонили не насекомые, — грубо и весело размножился, сел на голову отдыхающим и радостно заходил ходуном. Вот уже упали первые капельки и чуточки, и люди хлопали себя по пустынному мясу, кровь в котором ещё могли найти разве что самые непритязательные твари. Откуда эта плёнка на стёклах, на которую мы не засняты? С виду она грязнее, чем отложенные испарения тела, те легко стираются. Но она внутри! Да, чтобы её никто не прибрал руками. И густой, хоть ножом режь, плотный запах гордо реял последним в колбасе времени, которая, кажется, была заперта в этом шкафу; пахло кровью, так что дело было не в духах, которые в сделанном из железа произведении творили свои безобразия. Кровь: красновато-коричневатая пачкотня на заднем стекле указывает на то, что одни видали, а другие видеть не хотят. Как будто один отчаянный палец хотел отведать со стекла, поднести к губам запах необузданности и улизнуть его, но сердце машины, однако, остановилось. В конце концов, это не убежище, может просверлить жестянку (двое мужчин уже пошли за инструментами), может докопаться — до чего? Чтобы люди добавили туда грязи и пришлось бы мыть коврики, потому что кто-то перепачкал эту красивую машину своей выемкой. Но ведь грязь идёт изнутри. Кто, влезая в такую машинку, щадит её только потому, что она принадлежит другому? Ах, вон что, эта штуковина сама наделала грязи! Красноватая грязь могла быть и беглым, но упорным отражением заднего света. Кто-то снаружи сферы влияния, окружающей пансионатский сад, пытается пробиться задом на парковку, но мотор у него то и дело сдыхает по необъяснимым причинам. Но он бы так и так не смог просунуться, потому что этот идиот загородил въезд. Что за светлые, однако, создания эти машинки, такие гладенькие, такие блестящие! Поговорим лучше о них; блаженны, у кого есть сердце, которое можно приложить и отлечь!

В конце концов подъехавший снаружи снова уезжает, чтобы лечь в траву где-нибудь в другом месте, он снова пробивается на главную дорогу, в объезд этого местечка, которое стоит на своём месте; по дороге водитель давит на все кнопки, чтобы больше ничего не слышать, а видеть только самое необходимое. Что-то дикое таит в себе этот ландшафт, дорога тянется вдоль речки, которая со всхлипами бросается в свое ухабистое ложе, луга бегут по склону вверх, перебитые тёмными кучками деревьев, всё небо заволокло тонкой дымкой, как будто люди разом принялись читать газеты. И природа не расточает благовония, как обычно, перед своим строгим вождём и учителем — партией зелёных, которая, правда, одна согласна заплатить за вход. Отдыхающие уже не знают, как и быть. Не позвонить ли на жандармский пост? Хозяевам дорог, которых приходится подмазывать, чтобы они время от времени пропускали по одной. В этой машине есть что-то интимное, куда не осмеливаешься соваться. Как будто там, внутри, что-то неутомимо ищет свой пол, чтобы умастить им свой закоулок, я хотела сказать — вымостить. Это как сперва бегаешь за молоком, а потом его небрежно, побалтывая кружкой, разливаешь* Этот мясистый гриб без шляпы уже начал усердно спать — вернее, просыпаться, вернее, продираться — и запер дверцы. Мы сами носим шапочки козырьком назад, раздаём друг другу тычки и брызгаемся, как дети в лягушатнике. Мы тычемся своими палочками для слепых в питьевые источники и с хлюпаньем высасываем друг друга, пуская пузыри. Ни один другого не щадит.

Только бы это была не собака, она ведь может и обивку поцарапать! А вот и сторожевая вышка показалась вдали, мамаша Френцель, она одна из последних, кто покинул своё насиженное место, чтобы посмотреть, всё ли снаружи правильно, да и самой стать заправилой. Все её знакомые уже в саду велосипедятся. Как бы это сказать… они следуют своей природе, у которой всегда в запасе есть резерв — камера? — что удивляет нас, ведь мы всегда держим за, э-э, талон себя. В доме ещё есть свободные комнаты, но сегодня их никто не спрашивает. Карин вяло висит на своей матери — может, это последствия её несчастного случая? Ничего удивительного. Всё-таки старая женщина: не то чтобы невидная дама, хоть и призрачная, сегодня она кажется прямо-таки свежей. Что-то подкрепило её систему, каждый познаёт Иисуса на свой лад, только мать знает его в совершенстве — ведь он же её дочь! Он женщина, так и другие говорят. По мере того как увядает её дитя, мать только распускается. Или дочь сегодня ночью исчезала и вернулась в пансионат только к утру? Оно и видно! Ведь ночь даётся нам на сон, а день на что попало. Недалеко осталась та ночь, у многих в памяти.

но никто о ней не говорит. Вой, будто резали кого, так и пробрал всех до костей, но они даже не поминают его. Такой вой, будто сама смерть скончалась. Наверно, кошки. Или другая какая сила воздержанности, которая сломалась на своём монорельсовом пути. Нет, этот автомобиль! — он беспрестанно жрёт, как органическое существо, но, как Иисус, ничего из себя не выделяет; наконец-то даже наша тотально повёрнутая на автомобилях культура достигла богоравенства, и оно грядёт, как только оставит позади километровые списки, где числятся долги наша — и нашей страны. Австрийское кольцо для сиятельной Формулы-1 не самый удобный путь для оставления долгов. Мать гордо бьёт себя в грудь, дочь при этом чуть не повисает у неё на руке, придётся снова тащить её на любимую бойцовскую площадку матери и приводить в чувство, щекоча под перышками, эту курочку, которая уже не хочет биться, да мы бы на неё и не поставили. Я думаю, этот род имеет свою закавыку. Дочь — потрёпанный, издёрганный павлиний хвост матери — волочится за ней по камешкам, и то, что она за собой оставляет, даже следом не сочтёшь. Карин Ф. с трудом поднимает голову; кажется, она уже недавно пробегала здесь, низко свесив голову и вывалив язык, она его невольно опять высовывает и начинает учащённо дышать, рука протягивается и налагается, как верхушка булочки, на подпорченную сосиску, в которой начал развиваться патогенный зародыш бури протеста: вы хотите сами её съесть, а это её сосиска! Трава, кажется, подросла, запуталась, сплелась, поблекла целыми участками, подогнав себя под цвет гальки на подъёме, от каждой былинки истекает целый спектр красок, контуры размываются, как будто этот газон нарисован здесь, — о, насколько же картинка меньше, чем живое, но изображениям мы радуемся дольше. Скоро люди встроят телевизоры в свои гробы и будут перед коллегами-покойниками изображать из себя творцов мира, потому что они знают, кто выиграл в последнем чемпионате мира по футболу. Лучше последуем за нашей природой наружу! Выйдем хоть раз из себя! Карин сопротивляется собственному шагу но мать хочет держать её при себе, хотя в Карин нет уже ни кровинки, в этом овсе, который всегда слегка переварен. Мать хочет создать настрой, как будто камертон воткнули ей в затылок. Они вплетаются в шумные и всё же сдержанные подозрения соотдыхающих. Так что же с этим автомобилем, это же наглость — так себя поставить и так здесь встать; в принципе ничто не греет нас так, как наши машинки, они нас подчищают дочиста, но мы сами исправляем свои оценки, ни с кем мы не говорим так задушевно, и красивое имя на номерной табличке, как правило, завершает образование. Мать зато, чтобы тронуться, — нет, не на этой машине, а вообще, ведь мы задумали на сегодня экскурсию; она обращается к первой попавшейся знакомой, но та обращает свой перископ на уровень других глаз напротив. Счастье, что бог невидим! Нет, мы не прославляем то, чего не видели, но мы хотим на это хотя бы посмотреть.

Видимое и без того наделало хлопот. Целым отрядом нагрянула жандармерия, но тоже не смогла пробиться. Хоть они и квакали грозно из своих матюгальников на всю государственную трассу. Обрушенную часть дороги ещё не восстановили. Неправильно припаркованную машину они обошли крутом туда и обратно. Ничего не обнаружили, кроме того, что она сильно запотела изнутри. Есть над чем подумать. Один за другим отдыхающие начали терять самообладание. То, что давало некогда сплошное умиротворение — еда, погода, красота как на ладони, — всё было теперь отравлено. Так не договаривались, чтобы на собственной машине нельзя было ни выехать, ни въехать, ни развернуться. Самым ценным ведь была уверенность, что ты всё можешь, на то и отпуск. Что там лежит и спит в основе всего и есть ли вообще у всего основа? Вдруг вынырнули откуда ни возьмись какие-то люди (будто живая изгородь выстрелила ими), которых здесь никто прежде не видел. Они ходили вокруг просто так, иногда подходили друг к другу, как знакомые между собой, но с нашей белеющей сельской дороги они точно подойти не могли.

Кто их звал сюда и по какому делу? Кто привёл, например, двух этих молодых мужчин, что с улыбкой стоят в дверях? На них кожаные штаны и белые рубашки, каких сейчас не носит ни один молодой человек. Из какой кожи вырезаны эти штаны? Коробливые, как доска, будто пропитались соком и засохли, тем не менее оба мужчины двигаются в них вполне свободно, будто вставленные в эти штаны, как родник, который насилу выбился из тёмного подземного царства, уйдя от руки, которая тянулась его сорвать, собирая гроздья водограда. Мужчины праздно переступали с толчковой ноги на игровую и обратно. Из каких бы щелей они ни вылезли, теперь у них было всё время мира, чтобы ни на что его не использовать. У обоих были тёмные волосы, которые сливались в одно пятно, когда они сближали головы, о чём-то перешёптываясь. Так делают юные молодчики, которые сегодня, живые метки руководства, витают в воздухе, хотя обычно нет, они разговаривают всегда громко и сразу мечут на стол каждую добытую новость (зачерствевшую газету) — в темпе, в темпе; теряются они, только когда что-то не приходит, а не тогда, когда приходит мода семидесятых. Но эти парни здесь — другие, и тут к ним присоединяется эта молчаливая студентка, которая вечно сидит в своём шезлонге, уткнувшись в книжки; трое молодых людей уходят друг в друга, будто только что ожили, ещё совсем мягкие, и проходят друг друга насквозь. Свет такой обманчивый. Обман чувств! Ведь так не бывает! Деревенский старик лет семидесяти пяти подходит к молодым людям и что-то спрашивает, а в ответ получает: «Мы ищем третьи ворота». Остаётся неприятный осадок, когда молодые не хотят ни за что отвечать. Ведь их вежливо спросили! Недоверие и страх — почему-то — сопровождают следующие шаги пенсионера, который снова примыкает к своей ожидающей, поглядывающей жене: мы, старики, всё ещё принимаем участливое участие в молодёжи, от которой ждём, что она пошлёт нас как можно дальше от грозящей нам могилы. Как же так получилось, что оба эти старика теперь, когда им казалось, что они особенно далеки как от беспочвенного сна, так и от сна в глубине почвы, вдруг разом почувствовали себя так близко к могиле? Они подкатились к двум молодым парням, чья устаревшая одежда, видимо, внушила им доверие, и проявили доверительность, не подобающую возрасту, — лишь бы не сделать мир в последний момент своим врагом, ведь до сих пор всё кончалось хорошо! — но открытая дорога, которая могла бы завести в маленький разговор, вдруг оказалась завалена камнепадом. Г£>язь потекла навстречу старой супружеской паре, грязь, из которой торчат, словно волосы, ветки и травяные кочки. Только что залитая солнцем, приветливая сельская дорога поднимается, разевает зев и вдруг идёт тебе навстречу. Пожилая пара обдумала свой скромный вопрос ещё раз и больше не решается его задать. Не то чтоб молодые люди были неприветливы, но оба старика после их короткого двойного паса из простых, ничего не говорящих слов просто тосковали по этой широкозахватной организации наглых, которые набегают всегда с шумом, толкаясь головами и боками, доверчивые телята, девушки всегда в своих раскованных одеждах фантастической формы, свежеумытые витрины, им нечего продать старым, но всё равно, таких магазинов не должно недоставать на наших улицах; и хоть старые заброшены на антресоли, на краю которых они всё ещё пытаются приплясывать, но они могут там и встать, чтобы их ещё раз кто-нибудь пролистал, до переплёта, в который они попали когда-то в Бешеном рейхе, он потрёпанный, и видно, как их, наше с вами, истлевшее льняное нижнее бельё рвётся, — из него первоначально собирались сшить новый занавес для храма. И в этаком-то возрасте супружеская пара должна ещё наживать новый опыт! Я не знаю какой, поскольку они его скрыли, глубоко внутри. Сегодня ночью, завтра утром, послезавтра днём, а то и никогда никто не сможет к этим двум человечкам пристать с вопросом о том не дошедшем до нас Слове, с вопросом таким же простым, как недавний вопрос старика, но они останутся должны нам это Слово, наше военное поколение, оно живёт на подсосе, с сердечным стимулятором, поскольку у их сердца уже нет стимула: то-то эти старики лопнут от смеха, когда верховная власть, ловко запустив руку в их земельные участки, обнаружит в земле их отсутствие. Вот тогда они им и привидятся, на сей раз в виде настоящих привидений, — удовольствие редкого рода! Они ведь уже и сегодня скорее призрачны, как будто и не жили никогда. Хоть бы подали нам знак, чтоб мы могли увидеть их победу.


назад  вперед

Наверх

О проекте Реклама на сайте Вконтакте Livejournal Twitter RSS

Система Orphus:  1. Нашли ошибку в тексте  2. Выделите её мышкой  3. Нажмите Ctrl + Enter
Система Orphus

© 2008–2015 READFREE