A PHP Error was encountered

Severity: Notice

Message: Only variable references should be returned by reference

Filename: core/Common.php

Line Number: 239

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: libraries/Functions.php

Line Number: 770

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: libraries/Functions.php

Line Number: 770

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: libraries/Functions.php

Line Number: 770

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: core/Common.php

Line Number: 409

Дети мёртвых — *** скачать, читать, книги, бесплатно, fb2, epub, mobi, doc, pdf, txt — READFREE
READ FREE — лучшая электронная библиотека
Писатели
АБВГДЕЁЖЗИЙКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ

гарнитура:  Arial  Verdana  Times new roman  Georgia
размер шрифта:  
цвет фона:  

Главная
Дети мёртвых

***

В ГОРАХ, где тишину легко разрывают молнии, этот преходящий ужас, который, в основе своей, порождает не так много, зато многое ломает, — в горах пропали уже несколько человек. Зато появились другие, которых мы не теряли. Но наше дело сторона, и мы можем рассказать лишь то, что коснулось нас походя, а напоследок пнуло.

Без вести пропавшие какое-то время ещё толклись в горных расщелинах — благовоспитанная группа ищущих спасения в соответствии с проспектом, который посмел их содержать, а потом их как корова языком слизнула. То были люди, отпускники, которые везде совали свой нос и всем мозолили глаза, поэтому было удивительно, что они вдруг пропали. Для животных существует привязь, а для людей — правила: в один прекрасный день эти люди не объявились в гостинице, а жаль, тут уже привыкли их обслуживать. А они больше не трогают свою еду, и кого теперь должны трогать здешние красоты, если их больше нет? Кто забрал их из природы, их второй родины? Образованный сидит в себе, качается, как в транспорте, но стоит ему захотеть отдохнуть, как его уже не удержать. Он хватается за ближнего, а это как раз ближайший способ превратить в противоположность всё, что было для него свято: само его существование, разрази его гром! Это наше право. Природа, эта старшая по комнате, вечно заставляет прибираться других. Неужто эти люди сгинули в горах, по покушении.

которое передало их смерти? Неужто нереальное совершило акт зачатия, с которым одновременно простилась жизнь этих пропавших? Церемония, которая затянулась по сей момент?

И духу их не стало. Ещё накануне их ледорубы со звоном чокались друг о друга, а теперь лопаются камни, и изобилие неслыханного, но тем не менее лично пережитого течёт у них по усам и попадает в рот. Взгляните, как ярко вонзаются горы в небесную синь! (Быть природным значит быть восприимчивым!) Местные уроженцы зорки и наделены чувством юмора, в их крови содержится большой процент замешательства. Мы не задумываясь используем этих неотёсанных детин, которым даже печатью денег не втемяшешь, какое пиво и шнапс нам подавать. Каждый день приходится заказывать заново, и каждый разговор идёт надвое: с одной стороны, это вкусно, с другой стороны — вредно для здоровья. Скала гудит от верхолазных крючьев, но она и мину не покривит, которая у неё, как уже говорилось в нашей специальной передаче, взорвалась ещё за несколько часов до того. Гора уже снова ластится, как кошечка, присмирев, — внимание, ложись, сейчас начнётся предстоящий текст. Он ускользает из ваших рук, но ничего, меня доведёт до конца кто-нибудь другой, горный проводник, не вы!

Вдруг, совершенно бесцельно, вернулось прошлое, его невозможно любить. Ну почему сейчас? Мы его только что послали в супермаркет, там есть заменители человеческих частей, а оно снова тут как тут. А нам ему и дать-то нечего, нет мелочи. И надо сначала подчистить в холодильнике запасы старой памяти, куда мы их отложили и забыли. На что мы жалуемся? Что обжалуем? Даже фруктовым деревьям приходится сносить, что у них отнимают! Но теперь, когда заграница временами кормится у нас, нам надо напрягаться. Кажется, оно споткнулось, не дойдя до цели, и сокрушилось, прошлое; погода опять к нему сурова, а тут, увы, оно ещё и с пути сбилось и опять промахнулось мимо цели. Я решительно заграждаю мою сегодняшнюю стезю и даю ей новое имя, пока её ещё не обожгло этим острым, горячим опытом. Рискнём ли мы переселиться в то лицо, что появилось перед нами из тумана? Или нас испугает, если прошлое попытается взломать наш замок, бестактное, грубое, без связей, но всё перевязанное повязками, расположится в нашей лучшей комнате, которую мы, естественно, приберегали для себя? Мы были только что в горах; нельзя романтически взирать на вчерашний день, когда он у тебя перед носом, а у тебя нет свободной руки отмежеваться от него: это были не мы! Люди исчезали! Да, здесь, из природы, этого трусливого начальника. Туристы, уж таковы люди, вовсе не знают начал, потому что тут же всё кончают. Зато потом жалеют о конце. Я предоставлю для этого случай. Эта страна всегда держалась тише воды, ниже травы, то есть имела выдержку, — она сперва как следует исследует людей, коль уж они летят в парашу. Ландшафт у неё такой сложный, что тут трудно ходить прямым путём. Приходится считаться с собственными силами, поскольку дорога — за счёт того, что она часто идёт в гору, а потом с горы, — оказывается длиннее, чем рассчитывал. Иные жители смешно позируют фотографу, они не понимают сами, что говорят, да их никто и не слушает. Нам тут судья не нужен — так здесь судачат. Иногда наши младшие вечно-юные поют австро-поп, которым они разглаживают нам морщины, нажитые из-за них. У меня бумаги не хватит, чтобы от них оттереться. Чу, открывается скала! Вильдбах тоже открывается нам. Ужасно. Ах, радио, лучшее австр. радио, я забыла, что, даже если пропадают люди, ты-то остаёшься и пребудешь, пока наши неукротимые горные потоки во весь опор несутся по порогам и камням. Вот снова льётся грязная вода, которая когда-то чистая текла в водопроводе. Она себя не узнаёт и не ведает, что это капает из крана. Tfe немногие, допущенные говорить об этом вслух, не имеют будущего, потому что срок их правления скоро истекает. Что делать! Все хотят остаться, да не могут.

Когда людям плохо с самими собой или с соседями по столу, их лучше забрать, за большим количеством людей нам, к сожалению, не уследить. Может получиться, что их станет ещё больше, а пока что они затаились в других местах отдыха. Местные к нашим услугам. Они в моих глазах ничего не приобрели и ничего не потеряли. Разве можно кому-то помочь? Кто сорвался в пропасть, куда так и не достал жёлтый луч его фонарика и где он сам не более чем камень, на котором только на мгновение что-то вспыхнет и погаснет, потому что солнце закатилось.

Сельская гостиница—как душа, которую показывают группе^фистов: зачарованная, но не замкнутая, так она инокоэдрся в теле гор и разрушает их характер. Он стар. Раньше более благородные постояльцы оставляли свои отпечатки на лавочках перед домом и на массивных перилах лестниц, теперь обычный люд прикладывается здесь к своим пивным бутылкам. Чуткость и юмор — свойства старой дворняги, которая всё с тем же воодушевлением ждёт конца обеда. Какой ясный отпускной день! И как отшлифован его инструмент—время, которое нас опустошает, создавая между нами связи, которые потом придётся рвать. Скоро мы не сможем выносить другого, кого мы сами же недавно выбрали себе в соседи. Ненастье чёрными лапами хватает Красную стену, но поскольку ему ничего не обламывается, оно принимается за громоотвод на крыше, который, наконец, отводит молнию в землю. Не посредники ли там выступили — промежуточные существа между жизнью и смертью? Все они странники во времени, которые уже выпали из забега на время, поэтому не могут быть классифицированы по олимпийскому разряду. Да достаточно ли глубоки в земле могилы? Ведь мёртвые, по их же собственной воле, измельчены. Разве они могут воссоздать свои тела из пепла? Спокойно, живые здесь молчат! Может, их провели через ворота, пока мы томили наш дух в кипящем жире, которым брызгало на нас от дивных видов со специальных лавочек на обзорных площадках. Иногда мы подбрасывали его вверх и давали ему снова плюхнуться назад, духу. Мы раскрыли себя под натиском бури, этого скорбного воя, который уже исторгся; ведь это самое непосредственное, что нас трогает.

Плоды переспевают и падают, сейчас осень, срываются с черенков, шлёпаются в траву и лопаются — и это после того, как они так долго чванились на дереве. Иногда они попадают прямо на шезлонги, поэтому кто хочет понежиться в такое позднее время года, берёт все риски на себя. Пенсионеры могут теперь позволить себе неспешный отдых, эти бедняги; их часто будит трубный звук портативных приёмников: они бьют в литавры вместе с Райнхардом Фендрихом, не попадают и выпадают из такта. Они нашли природу, и нашли её прекрасной. Природа пуста, но полна самообладания. Мы-то ею обладать не можем — должно быть, это сделал кто-нибудь другой. Мы себя-то не можем взять в руки, когда наше дело уже сделано. Вроде как нас тогда и дома не было. Или у нас не все были дома. Не про нас ли и не про наши ли заботы пишет этот журнал? Должно быть, на нас снизошёл огонь небесный! Кто тут знаменит и принадлежит к считанным единицам? Надо бы поджечь себя вместе с газетными страницами, на которых тебе никогда не появиться, в тёплой печи приезжего, которого ты надеешься заинтересовать своей судьбой на случай прогулки. Там, в трескучем пламени, мы раздуем восхищение нашим спортивным обществом. Собачье дерьмо на наших ботинках не сдалось нам так, как это спортивное общество! Отпуск приводит к тому, что людям приходится терпеть, когда им, ни в чём не повинным, накидывают на шею петлю разговора. Господин или дама, которые попались в эту петлю, останавливаются дрожа. Их бока судорожно вздымаются и опускаются, на них проливается святая, хоть уже и не столь прозрачная вода, и вместе с водой мы выплёскиваем на них и себя. Сидеть на раскалённой полке сауны, каждую секунду желая вскочить, — вот что такое отпуск: истязать собой других. На склоне расступаются деревья. Лошади понесли, прежде чем мы успели заметить, потом — огонь! — горло воспалилось, и вот уже новое знакомство, пустой звук и пустое изображение. Люди эскизно набрасывают линии судьбы своих детей и внуков, пока слой краски не утолщается настолько, что любимые люди вдали не могут больше ни вздохнуть, ни охнуть от масла и краски. Отпуск. Маленький ответ жизни после того, как много месяцев умасливал её, то есть бился, колотился и добавлял щепотку соли.

Разжиревшие певцы отвечают самими собой, когда им задают вопрос о творческих задачах. Их поджидают дорогие машины. Поклонение тысяч покупателей, которые несут домой диски, подогревает людей, у которых нет ни малейшего интереса продолжать петь. Столько огня в наших артистах — хватило бы запустить ракету, чтобы отправить в космос всех этих плутов, чтоб они смогли вернуться, лишь когда огонь в аппарате погаснет. Из-под их грубых лап выходят диски, и бокалы в их руках послушны, как дрессированные тюлени. Наверх всплывает то, что не тонет. Счастье певца в том, что ему удалась эта песня, как обронил австро-бард, как его здесь называют — ^наверное, потому, что у его песен длинная борода была ещё в те времена, когда сам он не родился. Такое уместно ронять по садам-огородам, когда в разгар сезонных работ все толкутся в одной мансарде, занятые банками и бутылями, то и дело подтирая там, где человек и животное, окрылённые своими большими и малыми делами, роняют их по всему помещению.

Ползут по лесной дороге гружёные лесовозы; самое быстрое и лучшее, что было принесено им в жертву, — это «гольф-GTI», который угодил им под передние колёса ещё до того, как они смогли им налюбоваться. Но временами мы предпочитаем слушать австр. песни по радио, которое косо висит под сенью распятого деревянного Господа Бога, в самом правом углу, какой только найдётся, — где, кстати, поедается и наш завтрак, — жалко смотреть, но нет, Бог не оставит нас и никогда не сойдёт с этой полки. Всё свежеотремонтировано. И душевые кабинки поставлены новые. И всё время эти свежие песни, которым ведь тоже требуется время, чтобы отпечататься в нас без напряжения — печатный станок мощный, — чтобы певец мог как следует заработать. Эти песни из ничего творят немножко родины, потому что, заслышав такую песню, ты садишься там, где стоишь, даже если не устал. Но не давайте увлечь себя настолько, ибо сюда осядет вся масса земли. Стоит только снять трубку и уже не так-то просто будет снова её положить, а наши сегодняшние слушатели, которых мы хотим поприветствовать сердечными аплодисментами, будут затоптаны введёнными в песни штампами.

Тут некая Гудрун Бихлер чувствует, что её покой в шезлонге досадно нарушен группой отдыхающих дам, которые, крутя колесико радио, пытаются сбросить несколько кило народной музыки, чтобы была представлена и их муза. Либо уж вы включайте, но тогда, пожалуйста, тихо, и принимайте себе станцию, которую выбрали, чтобы ваши гипсовые копыта и ваши межконтинентальные оболочки-луноходы могли спокойно рыть землю, в которую вы потом сможете провалиться! Либо уж совсем отключите! У каждого своё представление об отдыхе, и всякий раз приходится корректировать его в сторону понижения, как только поднимается занавес. Отдыхающие, и среди них госпожа Карин Френцель, всё ещё активная, — правда, как вдова, которая была замужем за настоящим вулканом — потухшим, впрочем, — у которых всё так и бурлит внутри, там, где живёт еда, поскольку они хотят получить всё, что они ещё могут выцарапать из утолённой и утомлённой жизни, не хотят сделать потише — как знать, вдруг завтра они уже вообще перестанут слышать? Тихо! Эта пугливая, дикая смерть, в которую охотник за дичью предпочёл бы не попасть, но она сама в него, как правило, попадает: только клякса горчицы остаётся от нас после того, как смерть как следует нажмёт на тюбик. Эти пожилые дамы, м-да, в конце концов и им тоже объяснят, что только они могут быть приёмниками этой славной музыки, это можно прочесть по продажам дисков. Теперь, когда уже почти поздно, пенсионерки заполняют все залы, что для них, наверное, имеет свои преимущества, на тот случай, если вдруг болезнь захочет их скосить. Тогда болезни не так-то просто будет их найти. Требования отдыхающих теперь, когда им подают их исконные аграрные продукты, направлены совсем в другую сторону, с уклоном в народное, чтобы поражение своей жизни они могли увенчать великой победой, победой во Второй мировой войне, которой этот народ добился тирольским пением, и победили простые крестьяне, рабочие и служащие, их пение имеет трубный глас: среднее из наличных средств, то есть наличные, а значит, непосредственное. И святое пробуждается в нас и сводит нас с каналом ORF посредством тысяч километров стекловолоконных кабелей. Рай можно объявить достигнутым, тогда как в других местах о нём ещё только мечтают — в странах, которые заставили молчать.

В здешних краях никто уже не верит, что от другого можно получить больше, чем самовязанный пуловер, а в этот наряд нам не придётся облачаться. Но поскольку мы все выглядим как ляскающие, я хотела сказать ласковые, звери, то мы не узнаём себя в других, сказала одна дама из Эрфурта другой даме из Штейра, Австрия, однозначно невинным тоном. У эрфуртской дамы была возможность вовремя уйти от ответа, пока ей не добавили. Тогда бы и другие разошлись. Но время ушло вперёд, сначала от мысли — к словам, а потом и ещё дальше, до ругани, и тут все разошлись. Старческие глаза ещё раз заразились от телевизионных молний, где кипят бури в стакане воды, быстрым попаданием в цель, и цель им ясна, но они не располагают подходящими для её достижения средствами. В этом ящике сияют чуждые нам культуры, они разносятся, бестелесные, как свет, они преподносятся как новая форма св. причастия и всё равно остаются неузнанными, появляясь среди нас. Эти тела молчат, когда на них наступаешь, и ничто уже не вернёт их к неизреченному жизни, поскольку они, разбитые, катятся под откос. И пусть наши знакомые в аппарате, не желая отпускать нас от себя, сколько угодно ярятся, брызжа через край своими взбитыми сливками, эти капли нас не окропят святой водой и не дадут благословения.

Угасшие, живые или мёртвые, до сего мгновения не знали, что их будущее уже наступило. Деревья вокруг давали им хороший урок терпения: они умели ждать до полного изменения цвета. Отдыхающие, всего три человека, были уже разбиты, когда вставали из своих шезлонгов. Эти не использованные судьбой плоды в падении предали свои добрые семена, но никто ими так и не воспользовался. Остальные отдыхающие были увлечённо заняты усвоением Томми ГЪттшалка, ну, того, который производит столько слов, что их не успевают выбрасывать. Приходится сжигать кое-что из мебели, чтобы расчистить место для ТЪмми. Ведь дый, кто отдыхает в отпуске, сам садится на место прошлого. В крайнем случае он сидит на полу, тут люди получают от жизни маленький ответ, потому что во время работы они помалкивают. Живые члены расширяют во все стороны щели ледников и скал и сталкиваются со своим строжайшим критиком — Богом. На этой природной сцене выступают лишь любители. Боже мой, вы только взгляните, вон там, наверху, человек с дельтапланом! Или в воде, здесь они тоже тут как тут, отдыхающие. Влага хорошо поддаётся ограничениям, потому что внутри себя она не образует границ. Этот молодой продавец из спортивного магазина, Эдгар Г., он сам есть неопределённый артикул за своим прилавком, почему они определили в жертвы именно его? Ну, потому что он сам себя взял и превознёс до небес, вот поэтому! Вон там, наверху, тот несчастный на этажерке, это он и есть. Будем надеяться, что он сумеет обуздать себя и не трахнет мачту линии электропередач. Он каждый день, смеясь, швыряет себя на ветер, будто предназначен на выброс. Что за страсть такая — видеть себя божественным; уже для чемпионки мира по лыжному спорту Улли Майер эта страсть стала роковой. Мы, обыкновенные люди, страдаем куда скромнее и разве что от позднего обеда, который для нас разогревали, потому что мы заболтались на скамейке у Вильдбаха. Молодой дельтапланерист приземлился вчера не там, где его ждали, он очнулся от глухого перестука прямой трансляции теннисного матча, всего лишь бумажная игрушка в руках ветра, а на ней ещё и человек висит и тормозит, тогда как действительно важные вещи незаторможенно могут свистать сквозь эфир. Борис! Штефи! По спортивному каналу! Гребя против нашей доморощенной грязной воды. Они тоже странники во времени, но ещё больше Анита Вахтер и Роман Ортнер и/или Патрик Ортлиб или как там его зовут, в их вечной битве с часами, в которой они легко забывают опасность, но всё же эти герои невинны в своей решимости порешить свою цель и следующую тоже. Тогда их последнюю картинку жизни можно будет выжимать до бесконечности, но и после этого она всё ещё будет капать, жизнь, которую никак не дожать до упора. Это лезет в любые рамки. Улли сломала себе шею о судейский штаб (скипетр вечности), который посмел посмеяться над конечностью, и порвала артерии, питавшие мозг, — о, как мне жаль Улли, сказала нам теледикторша, когда мы и сами болтались на волоске и не могли отвязаться. Жизнь — одна из многих школ природного альпинизма, в которой наш создатель может отвязаться от очень многих из нас, и очень быстро. Ведь мы не фрукты, чтобы выжимать нас и начинять нами серёдку кнедликов. Может, Ему просто надоели наши спортивные костюмы, которые для нас так важны, когда мы зарываемся в бумагу, в окончательный, последний вариант.

Еда у хозяйки хватит на всех ожидающих. Они сидят за столами на стульях. Кола, фанта и пиво пенятся, как горные ручьи в ненастье, в стаканах, обращённых в истину старой посудомойкой Иозефой. Да, ненастье вливается в туристов и снова кончается на середине, как раз когда всем захорошело. Одежда. В горах она как спортивный соратник, она самое непосредственное, пока не узнаешь под ней человека, который тоже далеко не всегда обладает водоотталкивающими свойствами, но каждый неповторим. Ткк думают они все. Тревожны и настороженны собаки, в том числе и собаки гостей, вялые и сонные от скормленных отбросов, но всегда готовые к тревоге, ведь их задача — поднимать шум. Долг надо исполнять. Вчера в деревне внизу одна корова навязала ветеринару окаменевшего телёнка-близнеца, и тот с ним завязал. Будничное несчастье. Но никаких других предзнаменований не было, а то бы мы придали им значение. До нас дошло пока лишь ненастье, наш старый противник.

Если не считать одной неприглядной картины: два сына лесника, года два тому назад. Они налили в стволы своих ружей воды (патроны там тоже были!) и дунули из них, я имела в виду, из себя, каждый выдул себя из самого себя. Самоисчезнувшие. То есть один другого дразнил, что тому не выдержать экзамен в школу егерей. Этот экзамен был для обоих таким потрясением, что им легче было подготовиться к смерти, чем к нему: как положено охотнику, ведь смерть — его профессия. Они повредили себе мозги, а заодно и черепа. Деревня всё ещё говорит об этом. Ну и что из того, если то один, то не один видел их обоих на краю деревни, как будто их деревня — вечная стройка, где появляется всякая рухлядь; они всегда вдвоём, в своих егерских одеждах (которые превратились чёрт-те во что!), потому что их похоронили в лучших костюмах, украсив каждого букетиком, как на свадьбу, — может, для того, чтобы не так бросались в глаза разнесённые выстрелом головы.

Горы, сегодня они пока отставлены вдаль: эти альпинисты всё-таки как дети. Прикусив язык, они важно вкарябывают себя в скалы, как заповеди в скрижали, а в конце ставят себя вместо точки. Они сказали, что хотели собой сказать, поскольку инструмент восприятия природы всегда носили в своей душе. Поэтому они не хотят читать природу, они всегда хотят только стереть всё и переписать заново, потому что в прошлый раз недостаточно хорошо вписались. Чтобы они покончили с собой, должны прийти другие. У человека есть моральный интерес в этом блеске, которому природа обязана своей красотой, он забывает, что именно он придал природе этот блеск, с трудом продираясь к ней. Если сегодня вечером на посетителей гостиничного ресторана, где карты щёлкают в руках, опустится густой туман, то троих из них озарит догадка, что палку перегнули, поскольку указка нам не нужна, как и мягкотелые, которые готовы разложиться, лишь бы стать вездесущими. Пропавшие нечаянно вернулись, это обратное спорту, где тоже всегда выныриваешь откуда ни возьмись — на сей раз, возможно, первым. Вот он я! Спортсмен застревает на первоначальном, так он опередит всех, потому что он уже тут как тут. Но куда идём мы, если все, кто ушёл, снова возвращались домой? Это песня уносит далеко! И вы сегодня несёте что-то яркое, комплимент! Природа, всегда встревоженная атомной энергией, сегодня пусть порадуется на нас. Куда от неё скроешься?

Из плоти (а также из других мест, где говорят по-немецки) австр. городов, которые всегда вволю тешились со своими народами, были выужены три персоны, которые хотели лишь немного развлечься и вдруг оказались привлечены в качестве средства для силы, которая прежде их даже не знала. Эта сила хочет пищи, хочет кожаную куртку, джинсы, кроссовки, всё лучшего качества. Спортивный снаряд, который так и рвётся из-под нас, с которым мы будем быстрее рек. Спортсмены: Австрия ведь как стройплощадка для этих людей-полуфабрикатов, которые, не зная удержу, срываются на своих лыжах в бездну — наверное, потому, что наверху пространства слишком переполнены. Потом — ура, природные актёры! — эта страна заставит говорить о себе, это может иметь только преимущества. Разве не приходилось играть главную роль мелочам, сотым долям секунды? Да, это притяжение яркого света, исходящего от пьедестала почёта, а вечером уже имеешь право пьяным въехать на машине в дом, пренебрегая дверью. Просто играючи въезжаешь чуточку вверх по стене. Ничто, каковым является и природа, причём справа от вас, там, рядом с панорамным видом, по которому, как черви, вьются лыжни для скоростного спуска, чтобы снять с горы мерку для нового костюма, который она может, наконец, себе позволить за счёт сборов от международного туризма, — нет, ещё чуть-чуть правее, это Ничто нуждается в постоянном наполнении, иначе может так случиться, что оно пожрёт людей. Я скажу просто: природа — это пешеходная зона. Как плохо ей подходит покойник, который довольствуется малым, искусственной ёлкой, какое там — одними огоньками у портала магазина. Истинные корни, что проросли в могилу, могут ещё как царапаться и досаждать. Взгляните напротив, это утонувшее лицо на дне альпийского озера, как красиво оно волочится — превратившись в замазку, в жировую мастику, ведь рядом плавают всякие минеральные вещества и сильно затрудняют мёртвому жизнь: вся свадебная компания на дне озера! Лошади, в начале столетия, провалились вместе с ними от веселья, вот куда может завести склонность: под уклон. От белопенного свадебного торта под фатой никто так и не смог отведать ни кусочка. Пропавшие и попусту растраченные в спорте (Ульрика М.!), мы их не хватимся, если не будем отрываться от экрана. Да мы их просто выдумаем, если надо! Но на то, что они однажды действительно явятся, мы никак не рассчитывали. Мы бы на их месте лучше играли на листвяной дудке или на петушином гребешке, — почему именно нас должна миновать чаша сия, когда история и не таких глотала, а они ведь тоже не хотели пропадать. Запас нашей национальной сборной не так велик, чтобы не прибегнуть к театральному реквизиту прошлого ради формирования будущего — на моторах или в фитнес-залах, под жаром сауны и в журчании джакузи, где одарённые люди, если захотят, могут быть сварены и поданы под красивым гарниром их тел. Зачем нам мёртвые, у нас достаточно и молодой поросли, и она тоже может отрастить себе волосы (или поднять их дыбом), потому что это так круто смотрится на фото.

Ну, кто первый? Этот молодой человек из бывшего запасного состава национальной сборной, как бишь его зовут, Эдгар Гштранц, мужчина с запада, который, несмотря на это, имеет свои заслуги, а не просто на побегушках у своего тренера. Сегодня Эдгар двинулся — ведь разнообразие радует, а? — на восток, видали его хорошую, чуть ли не развязную фигуру? Вдали. Уровень, посмотрите на масляный щуп, вовсе не так плохо, а, сын земли! Ладно, идите! Блаженно потягиваются в нём, просясь наружу, следующие победы: в лиге супер-Г, в год Снега по австр. летоисчислению (то есть вечность тому назад), в разряде «юношеский-2», многим пришлось довольствоваться гораздо меньшим. Этот молодой человек обрёл спасительное убежище в одном спортивном магазине, чтобы всё самое новое из одежды приобретать по цене производителя и потом подсказывать покупателям решение их домашнего задания. Они не знали, верить ему или журналу новостей, который говорил и показывал совсем другое. Это в некотором роде даже креативно — потерпеть неудачу в почти неносимом. Так нам и надо. Вот место, где Эдгар будет употребляться конечным потребителем, некоторое время: после того, как он поставил крест на запасном составе национальной сборной, но до того, как он окончательно пал. Конец иногда гораздо ближе, чем думаешь. Эдгар лежит в шезлонге, и несколько старых людоедок перешёптываются, что вроде бы они читали года два назад — или то было года три назад? — в газете, что он якобы погиб в автокатастрофе. С другой стороны, разве можно верить газетам, даже если они называют источники, из которых черпают свои новости. Быстрые машины для прыткого водителя, это самое святое нашей путеводной рекламы, до добра не доведут. Поскольку спортсмен не может завестись сам, тренер должен запустить его стартер, и стартер Эдгара явно запущен. Теперь он живёт в столице — слышат, когда его расспрашивают о несчастном случае, происшедшем больше двух лет назад. Ведь вы же погибли, господин Гштранц, — такого не говорят, кто же признается в столь откровенной ошибке. Хотя другие даже на экран вытаскивают свои болячки и расчёсывают их. Расчёски так и мелькают, каждому хочется показать свою жизнь с лицевой стороны, — а у Эдгара жизнь, видимо, протекала с оборотной стороны. И что-то безвозвратно вытекло. Но приходит второе дыхание, в душу вдыхают новую жизнь, — как неприятно было перевернуться и падать, врезаясь в память снега, которому и без того приходится много чего выносить.


назад  вперед

Наверх

О проекте Реклама на сайте Вконтакте Livejournal Twitter RSS

Система Orphus:  1. Нашли ошибку в тексте  2. Выделите её мышкой  3. Нажмите Ctrl + Enter
Система Orphus

© 2008–2015 READFREE