A PHP Error was encountered

Severity: Notice

Message: Only variable references should be returned by reference

Filename: core/Common.php

Line Number: 239

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: libraries/Functions.php

Line Number: 770

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: libraries/Functions.php

Line Number: 770

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: libraries/Functions.php

Line Number: 770

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: core/Common.php

Line Number: 409

Спаси меня — Глава 27 скачать, читать, книги, бесплатно, fb2, epub, mobi, doc, pdf, txt — READFREE
READ FREE — лучшая электронная библиотека
Писатели
АБВГДЕЁЖЗИЙКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ

гарнитура:  Arial  Verdana  Times new roman  Georgia
размер шрифта:  
цвет фона:  

Главная
Спаси меня

Глава 27

Итак, шесть утра, мы трясемся в микроавтобусе по шоссе M1, направляясь в Шотландию, в родовой замок Крэйг-муров. Мы — это Кэт (она сидит за рулем), Гастон (в коробке; Кэт отказалась оставить его одного), Клайв, Амрита, я, старший брат Клайва, Гектор, и его приятель Эдвард. (Да, Гектор — голубой, и лорд Крэйгмур об этом даже не догадывается, но пока мы не будем вдаваться в подробности.) Майлз и Бет уехали днем раньше на своем «мерсе», чтобы заночевать в Йорке у каких-то знакомых.

Гектор довольно долго развлекает нас байками в таком духе: «Знаете ли, она была любовницей Дафа Купера, страшнейшего развратника эдвардианской эпохи, но они все равно представляли собой довольно кошмарную пару. Нэнси Митфорд писала ужаснейшие письма о них Эвелин, а ее муж был каким-то богатейшим греческим купцом. Вы не поверите, но у него на яхте в баре стояли табуреты, обитые кожей с пенисов кашалотов...». Но в конце концов где-то в районе Уордсопа даже неутомимый Гектор начал сникать. Так что пришлось назначить его рулевым. Сами же мы пристроились в салоне и по-детски дремали, опустив головы на плечо соседа.
Большинство из нас уже были в замке Клайва. Это невероятно мрачное место, даже по шотландским меркам. Кровати сделаны из гранита, полотенца из наждака. На завтрак — недожаренная хряковина. На обед — овсянка и отварные стебли папоротника-орляка. Вместо газет — глиняные дощечки. Пижамы, должно быть, сшиты из твида, а центральное отопление запрещено (от него становятся гомосексуалистами). Обувь должна быть начищена до блеска при любых обстоятельствах.
Надеюсь, вам не кажется, будто я шучу.
А с другой стороны, так бывает только в Шотландии: утром выходишь на парадное крыльцо, и глазу открывается столь невероятный вид, что дух захватывает от восторга: зеленые лужайки, серебристая бухта, пегие горы на другом берегу...
И тишина.
Прибыли мы уже за полночь. Нигде не видно угрюмого лорда Крэйгмура. Клайв пожимает плечами и потчует нас чаем с виски на кухне, мы собираемся тесным кружком около плиты. Скоро начинаем оттаивать и оживленно болтать. Несколько минут спустя дверь на кухню со скрипом отворяется, и в проеме возникает Бет в шерстяном халате, заспанная и лохматая. Я тут же вскакиваю и мчусь ей навстречу, как вдруг на полпути до меня доходит, что подобная радость при виде нее может показаться несколько чрезмерной. Так что я моментально делаю вид, будто никуда не спешил, подхожу к Бет и неуклюже спрашиваю:
— Привет. Э-э... Майлз еще спит?
Она кивает и чуть заметно подставляет щечку для поцелуя. Я ее чмокаю, и мы подходим к столу. Как я ни стараюсь избежать взгляда своего старинного дружка Клайва, он все равно умудряется заглянуть мне в глаза и, лукаво улыбаясь, склоняется над бокалом виски. И тут я замечаю, что на меня пристально смотрит Амрита. Интересно, а что известно ей?
Допиваем, ополаскиваем кружки, стаканы — и бегом распаковывать чемоданы. Всю подходящую одежду напяливаем на себя, пренебрегая опасностью почить от удушения, и расходимся по комнатам. Причем, поднимаясь наверх, нельзя ни в коем случае касаться перил, иначе пальцы примерзнут. Высоко над лестничной площадкой, постукивая зубами от холода, висит оленья голова с огромными рогами.
Наверху желаем друг другу спокойной ночи и разбредаемся по апартаментам. Бет небрежно делает пальчиками «пока» и исчезает в конце длинного коридора, без единого шороха растворившись в темноте.
Из моих окон открывается потрясающий вид. Я так и залюбовался холмами, залитыми лунным светом, и зеркальной гладью узкого морского залива. Жаль только, в комнате настоящая холодрыга, да и постель слишком просторна для одного. Колени то и дело подтягиваются к животу, а ноги тут же распрямляются пружиной, едва бедер коснутся ледяные пятки. Но с природой не поспоришь — колени снова сгибаются, и эти морозные проказники опять тут как тут. Вот привязались. Наконец я забываюсь беспокойным сном, стараясь выкинуть из головы мысли о том, как Бет сейчас, наверное, тепло в могучих объятиях Майлза.
Примерно в семь утра Гектор начинает расхаживать по коридору и колотить клеймором, мечом шотландских горцев, в небольшой круглый щит — будто часовой на побудке. К восьми мы уже на ногах: одеты, умыты, сидим вокруг стола за завтраком и уплетаем кашу, копченую селедку и чай. Амрита ест овсянку впервые, но заверяет, что очень ее любит. Неожиданно Клайв спрашивает, не видел ли кто-нибудь привидение.
— Какое привидение? — удивляется Кэт.
— А-а, — протягивает Бет, поливая овсянку сливками. — Я так и подумала, что это призрак. Какая-то женщина стояла у окна на лестничной площадке.
— Ага, — усмехается Майлз. — В путеводителе вычитала.
— Нет, — возражает Клайв. — У нас нет путеводителя. И никогда не было. Бет совершенно права. А в каком платье была незнакомка?
— В зеленом.
— Верно. — Достопочтенный облокачивается на спинку кресла и медленно кивает. — Так, так.
— Рассказывай, кто она такая?
Клайв с видом гордого хозяина начинает:
— Очень похоже на Нэнси. Здешняя нежить. Завелась, наверно, в начале восемнадцатого века. Она появляется в разных местах. Нэнси еще при жизни влюбилась в местного матроса — Вильям его звали, — но родители отказались их благословить. Тогда несчастные поклялись друг другу в вечной любви, и вскоре он ушел в море. Проходили месяцы, годы, а суженый все не возвращался. Бедняжка дни напролет стояла у окна и не сводила глаз с бухты — ждала своего избранника. Или сидела на берегу под скалой, которую потом прозвали Скалой Нэнси. Одной лунной ночью какая-то старуха заметила ее в небольшом каменном гроте у самой воды. В ту пору волна ходила высокая — близился шторм. Только Нэнси будто не замечала. Старуха уже собиралась сходить позвать кого-нибудь на помощь, как вдруг заметила, что Нэнси не одна: с ней в обнимку сидит какой-то матрос.
— Фи, какие нежности, — говорит Майлз. Мы же сидим и слушаем как завороженные.
— Старуха долго на них смотрела. Вокруг бушевало море, а они так и сидели, не думая уходить. Вдруг скалу накрыло огромной волной, а когда вода схлынула, на том месте уже никого не было. Нэнси больше никогда не видели, а на следующий день прошел слух, будто в ту самую ночь корабль, на котором плавал Вильям, разбился, а все, кто был на борту, погибли.
— Потрясающе, — выдыхает Амрита после многозначительного молчания. — Какая прекрасная история.
— А прошлой ночью, — говорит Клайв, — Бет видела Нэнси в ее любимом платье цвета морской волны.
— Всю мокрую и в водорослях, — говорит Майлз и косится на.-Бет. — Кстати, что ты делала на лестнице посреди ночи? Куда направлялась?
— Никуда. — Она пожимает плечами. — Просто мне не спалось, я стояла на лестнице и смотрела на женщину, пока та не ушла.
В столовой повисло неловкое молчание, и Клайв поспешил заговорить о предстоящей прогулке.
Мы идем по берегу залива, глядя, как из воды выпрыгивает форель, потом сворачиваем на юго-запад и поднимаемся на холмы. Клайв заверяет, что видел благородного оленя. Однако зверь только показался на горизонте и мигом скрылся, поэтому остальные его не заметили.
Амрита утверждает, что Шотландия очень похожа на Пенджаб; Эдвард говорит, что здесь все как в Хэмпстед-Хис; Гектор кричит разными потешными голосами, а Бет очень красива: на ней старые вельветовые брюки и джемпер из шотландской шерсти. Майлз разрумянился, как пирог, и мы прошли почти двенадцать миль.
Днем устраиваемся подремать у огня — да, иногда здесь затапливают камин, —- а к чаепитию начинают прибывать и остальные гости: по большей части родственники. Здесь пока еще чтят семейные традиции и стараются почаще собираться вместе.
Лорда Крэйгмура по-прежнему не видно. Около шести мы, стиснув зубы, расходимся по комнатам и облачаемся к балу.
Я надеваю новый фрак, преподнесенный благодарной Кэролин до того, как ее «звездный мальчик» опозорился на любовном ложе. Все делают мне комплименты: говорят, я очень хорош собой. И более того, собравшиеся наперебой восторгаются Бет. Она в прямом изумрудно-зеленом платье по щиколотку, которое великолепно подчеркивает ее каштановые волосы, и темно-зеленых туфлях на высоком каблуке.
— Вашу руку, любезник, — говорит она мне. На шее у нее широкое гагатовое колье. Ах да, чуть не забыл — и длинные зеленые перчатки под самый локоть. И я даже знаю, зачем она их нацепила, наркота неисправимая. Жаль, теперь не время говорить по душам. А вот подколоть ее не повредит (да простит мне читатель эту игру слов).
— А ты вся в зеленом, как Нэнси.
— Не говори так. — Бет не глядит на меня.
— Ба, да ты никак суеверна? Готов поспорить, читаешь гороскоп и веришь ему.
Тут она начинает смотреть на меня в упор своими зелеными глазами: такой жесткий немилосердный взгляд.  — А ты во что веришь, Дэниел Своллоу?
— О, я уже ни во что не верю. Да и неудивительно — Львы на редкость прагматичный знак.
Бет усмехается.
— А ты, как всегда, в своем репертуаре. Шуточки у тебя плоские.
— Лучше плоские шутки, чем выдающееся занудство, — парирую я, прекрасно понимая, что мой ответ действительно плоский и практически бессмысленный.
— Полностью с тобой согласна, — говорит она. — Хотя выдающееся занудство частенько идет в ногу с плоскими шуточками.
Клайв с Майлзом все это время стоят в стороне и, посмеиваясь, слушают наш обмен любезностями. Наконец они как по команде вмешиваются:
— Ну все, все, заканчивайте. Мы же сюда веселиться приехали.
Майлз в килте (его мать наполовину шотландка), как и Клайв, что со стороны последнего не очень мудро. Пусть он и чистокровный шотландец, но уж слишком у него конопатые коленки. И все-таки они с Амритой, судя по их виду, безумно поглощены друг другом. Мерзавцы.
О лорде Крэйгмуре еще ничего не слышно, зато, едва мы начинаем усаживаться за стол, двери распахиваются, и в облаке сигаретного дыма, воздушных поцелуев и черного шелка появляется Оливия.
Очень надеюсь, она не поставит меня в неловкое положение.
Обед удался на славу: дичь с тушеной красной капустой, доброе старое бургундское, пропитанный виски пудинг с лимонным джемом и заварным кремом — то что надо перед бурным шотландским хороводом-рилом.
Разговоры сводятся к одной теме: ради одного ли счастья живет человек? Не знаю, как всплыл этот вопрос, но он вызывает немало ажиотажа. А я-то думал, мы просто соберемся за столом и тихо-мирно посплетничаем об общих знакомых.
Кто-то заявил, что индуизм обречен на вымирание, и Амрита высказалась в защиту своей веры:
— Религия индусов призвана главным образом освящать и украшать нехитрые радости жизни — семью, секс, пищу...
Эдвард покорно склоняет голову.
— Согласен. Значит, религиозные учения, если их верно толковать, идут в ногу с одержимостью современных людей обычными земными радостями.
— Все-таки, на мой взгляд, в священных книгах подразумеваются радости несколько иного рода, — уточняет Амрита. — Мы с вами говорим скорее об удовольствиях: деньги, статус, материальное благосостояние. А вот в том, что касается истинного счастья, мы, боюсь, полные профаны. Из нашей жизни давным-давно ушли ритуалы и святыни. И мы от этого далеко не обогатились.
— А отсюда вытекает, что мы — народ глупый и культурно обедненный, — добавляет Эдвард. — Мудрые люди трудятся ради счастья, как сказал доктор Джонсон*.
— Кто? Мой доктор Джонсон? — удивляется Клайв. Все явно забавляются разговором.

* Видимо, здесь имеется в виду Чарлз Сперджен Джонсон (1893— 1956) — педагог и социолог, автор исследований по межрасовым отношениям.

Клайв розовеет и берет бокал.
— Я о другом, — говорит он, не в силах скрыть озадаченности: Клайв втайне представляет себе, как было бы забавно, если бы у них с Эдвардом и впрямь был общий лечащий врач.
— Хм... — размышляет Амрита. — Я подозреваю, что Джонсон позаимствовал строчку из Монтеня.
Она само совершенство, согласитесь: кикбоксинг, с полдюжины иностранных языков, палеоантропология, красива и элегантна. Неужели бывают жемчужины без изъянов?
— Но постойте же, — вмешивается Кэт, вероятно, почувствовав, что разговор начинает смахивать на брейн-ринг, — ведь можно считать счастьем тихую размеренную жизнь, которую почему-то путают с мягкотелостью.
— Конечно, в итоге-то дело сводится к покою и умиротворению. Влюбленные находят друг друга, все счастливы, и занавес опускается.
— Нет, правда, — продолжает Кэт. — Почему-то считается, будто счастье бывает только в сказках и дешевых новеллах, а серьезные произведения должны оканчиваться драмой и слезами: героиня обязательно или полоснет себя по венам, или совершит еще что-нибудь в том же роде.
— Совершенно справедливо. Нельзя считать счастье уделом лишь сказочных героев, — соглашается Амрита.
А дальше она рассказывает старую-старую историю, миф о смерти и перерождении, испытании и возвращении к жизни. Я мечтательно слушаю, и кое-что мне становится понятно. Хоть немного, да все-таки проясняется. Наливаю еще вина и думаю о Бет. Я знаю — все пройдет, и я забуду ее — ту, что сидит за столом напротив меня со своим любимым мужчиной и моим другом Майлзом; меня покинут одиночество и пустая задумчивость. Время — хороший лекарь. Потом уже без боли и колебаний я взгляну на прожитое, и история с Бет будет казаться мне не больше, чем приключением, временной проверкой сил, после которой все неизменно возвращается на круги своя, и я оказываюсь там, откуда и начал.
Не я первый попадаю в жернова судьбы, не я последний. Скоро я буду в Лондоне, неторопливо пройдусь по мосту Альберт-бридж, направляясь на вечеринку в какой-нибудь клуб. Влажный весенний ветер взъерошит мне волосы, а я буду идти и улыбаться своим мыслям: как горько и в то же самое время упоительно быть одному и никому не принадлежать. Посреди моста я остановлюсь, облокочусь на перила и стану смотреть вниз.
И вот заключительный кадр: я крупным планом со спины, одинокий, молча смотрю на воду; мое отражение — лишь крохотная тень, а по набережной бегут огоньки, машины мерцают золотом и пурпуром, на волнах пляшут огни городских башен Сити, а над рекой поднимается первый туман. Старая мудрая река повидала на своем тысячелетнем веку много несчастных влюбленных: вот валлийский лучник и его темноокая возлюбленная; белобрысый мальчишка-подмастерье и дочь мэра (их тайные свидания на Лондонском мосту под головами лоллардов* у Дробриджских ворот); здесь и молодой баронет, соблазнивший кухарку и влюбившийся сам... Река была и будет немым свидетелем бесконечных исканий, она видела миллионы человеческих душ, большинство из которых, как и я, жаждут жить, жить и еще раз жить. А им отводится ровно столько, сколько положено человеческому телу, и не больше, чем может вынести человеческое сердце. И все эти герои и героини ненаписанных романов торопятся взять максимум из того немногого, что им отведено.

* Лолларды — участники антикатолического крестьянско-плебейского движения XIV в., возникшего в Нидерландах и распространившегося в ряде стран Западной Европы, особенно в Англии. Головы казненных повстанцев выставляли на всеобщее обозрение на древках копий.

Но тут включают музыку, и мне в партнерши достается Оливия. На другом конце зала отплясывают Бет с Гектором.
Наша мерзавка флиртует как сумасшедшая. Она, как и все мы, не представляет, что такое шотландский рил, и все-таки умудряется двигаться на зависть умело и смотреться на удивление изящно. Мы же, остальные, выделываем потешные неуклюжие кренделя. Гектор с радостью принимает знаки внимания и флиртует в ответ. Может быть, он и гей. Однако, как все геи, Гектор чертовски хорош собой и пользуется любой возможностью пококетничать с женщинами. К тому же не исключено, что он все-таки не стопроцентный гомосексуалист. Клайв рассказал мне, что совсем недавно Гектор пожаловался, будто он сильно обеспокоен тем, как сильно его стало тянуть в женское общество. Как бы снова не стал гетеросексуалом...
Сначала я нигде не мог заметить Майлза. Хотя не припомню, чтобы наш милый здоровяк когда-нибудь любил танцы. Наверное, засел в баре, уплетает соленые орешки и болтает с парнями о регби. Тут я поднимаю глаза, и вот он: мой друг стоит на балконе над нашими головами и, опершись на дубовые перила, смотрит вниз. Только видели бы вы его лицо! У меня мурашки по спине побежали. Бет, похоже, и не догадывается, что ее спутник где-то поблизости. Если бы она поймала такой взгляд!.. Тут же прошла бы охота дурачиться.
— Ну, — начинает Оливия, когда мы с ней, сцепившись локтями, безумно отстукиваем каблуками по полу, — как успехи на профессиональном поприще?
Я вынужден рассказать о случившейся катастрофе. Кажется, она порядком разочарована.
— О, это неизбежно. Боюсь, рано или поздно такое случается со всеми. — Мы снова кружимся в танце, и она продолжает: — Через пару недель уезжаю на Ближний Восток.
— Счастливица.
— Не на отдых, а по делам. Ты не поверишь, сколько в Дамаске английских акварелей девятнадцатого века.
— Много?
— Хотя возникла небольшая проблемка. Давина, моя главная помощница по галерее, ушла в декрет, глупышка. Не знаю, заинтересуешься ли ты... Да я и не навсегда тебя зову... Деньги хорошие.
Ассистент в художественной галерее Пимлико — похоже, мне предлагают работу.
— И, кстати, дорогой, — добавляет она, склонившись к моему уху, — на этой должности гораздо меньше шансов подцепить гонорею.
— О чем болтали? — интересуется Клайв, отирая лоб пунцовым платком.
— О деле, — отвечаю я. — Исключительно о деле.
Новый танец — новый разговор.
— Ну а с личной жизнью как? — спрашивает Оливия.
— Эх, — вздыхаю. — Опять я не у дел.
— И не говори, — продолжает она. — Девушка в зеленом?
— Откуда вы...
— Ты с нее глаз не сводишь.
— С нее все не сводят глаз.
— Да. Но только когда на нее смотришь ты, у тебя лицо становится таким же зеленым, как ее платье. Будто тебя вот-вот стошнит.
— Спасибо, — отвечаю я, улыбаясь сам не зная чему. — Как бы там ни было, а она занята.
— Они с Майлзом счастливы?
— Боюсь, безумно. — Прокручиваю Оливию под своей правой рукой совсем не в такт музыке, но с таким залихватским жаром, какой, на мой взгляд, вполне оправдывает подобный маневр. — Как и Амрита с вашим Третьим.
— Амрита, — смакует новое имя партнерша по танцу. — Очаровательная девочка. Такое чудо. — Она обводит глазами комнату. — Скорее бы он уже появился, наш Великий Магистр Лиги Защитников Альбиона. То-то у него будет лицо!

***

Еще два танца — с Кэт и Амритой, а потом с девушкой, у которой платье цвета моего лица.
— Уф, — говорю я, прокручивая Бет вокруг себя, — что-то здесь жарковато. Да и ты, я смотрю, разгорячилась. Почему не снимаешь перчатки? Боишься, все увидят, что под ними?
Она бросает на меня ненавидящий взгляд и злобно огрызается:
— Не считай себя всезнайкой, Своллоу.
— Больше нечего ответить? Я знаю гораздо больше, чем ты думаешь.
— Вот как? Ну и что скажешь новенького?
Кидаю взгляд на балкон: Майлз уже ушел. Бет вот-вот снова начнет мне выговаривать, а поскольку лучшая защита — нападение, бросаюсь в бой первым:
— Скажу, что лучший способ обезоружить собеседника — это поцелуй. — И в полуобороте целую ее в губы. — И еще скажу, что люблю тебя.
— Сейчас не место и не время, — говорит она и, замерев на месте, отстраняется. — ,Ты понятия не имеешь, чем для меня может обернуться твоя выходка.
Потом я танцую с очень высокой и худой Вероникой (нос веретеном), а после, чувствуя, что пора немного охладиться, удаляюсь в библиотеку.
Там натыкаюсь на какого-то юнца со свиным рыльцем, который втихомолку угощается прекраснейшими «Монте-Кристо», расправившись уже с целой коробкой. Он поднимает глаза, видит меня и с тупой ухмылкой гнусавит:
— А я... э-э... пришел вот посмотреть, что тут интересненького!
Я холодно его созерцаю и спрашиваю:
— Вам известно, кто я такой?
Он перепуганно вскакивает, захлопывает сигарную коробку и неуклюже шаркает к двери, точно какой-нибудь краб, не забыв зажать в своем свином кулачке с полдюжины чудесных сигар.
Поздравив себя с первым успехом на поприще аристократического лицедейства, я начинаю неторопливо расхаживать по библиотеке, воображая, будто прогуливаюсь по собственным владениям.
Большинство полок заставлены подшивками «Филд»*, «Блэквудз мэгэзин», «Эдинбург ревью», «Джентльменз Куо-терли». Есть здесь и старинные книги, которые, похоже, никто не трогал (и не смахивал пыль) уже десятки Лет. Только они стоят на самых нижних стеллажах в углу, куда проникает мало света, поэтому я присаживаюсь на корточки и исчезаю за диваном. Интересно, кто-нибудь заметит, если я на пару дюймов сдвину корешки?

* «Филд» — ежемесячный иллюстрированный журнал; печатает материалы о сельской жизни, хозяйстве, садоводстве, охоте и рыбной ловле.

Только я опустился на корточки — дверь открывается, и входят какие-то люди. Видеть я их не вижу, а вот слышно неплохо: будто целующаяся пара. Кто бы это мог быть? Похоже, наклевывается что-то интересненькое.
Причем милуются ребята отчаянно. Слов не разобрать — одни звериные рыки, вздохи и ни на что не похожие восклицания. Того и гляди рухнут на диван и, засучив рукава, примутся за дело. А я сижу здесь, зажатый между стеллажами и спинкой, как лимон или, еще хуже, как Хью Грант в фильме «Четыре свадьбы и одни похороны». Сейчас раздастся оглушительный стук, и Саймон Кэллоу рухнет замертво от сердечного приступа.
И тут я узнаю голос девушки. Бет. Вот похотливая мерзавка. Дом битком набит гостями, где-то рядом бродят ее постоянный сожитель и ее бывший любовник, а она все равно не может отказаться от соблазна потискаться с первым попавшимся проходимцем в килте. А может, и не только потискаться. Меня так и плющит от ревности — поразительно, какая наглость. И еще мучит вопрос: имею ли я какое-нибудь право вмешаться?
— Нет, нет, — выдыхает она. И мне приходит на ум, что этот кретин решил зайти дальше, чем она собиралась. Тогда зачем же было прятаться с ним в библиотеке?
Я осторожно выглядываю из-за уголка дивана.
Это совсем не похоже на сцену из «Четырех свадеб». И партнер моей возлюбленной вовсе не какой-нибудь проходимец в килте. Это Майлз. Майлз вместе с Бет. И если ей нравится то, как он демонстрирует свою привязанность, тогда она гораздо сильнее испорчена, чем я думал. Он с силой прижал ее к книжным полкам. Одной рукой сорвал с плеча платье, и даже с моего наблюдательного пункта хорошо видно, что ее кожа вся покрыта синяками. Длинные перчатки повисли на запястьях, и я вижу подобные же отметины на руках. Значит, игла тут совсем ни при чем. У Бет течет кровь изо рта и носа, а он все бьет ее кулаком, без замаха, но сильными тычками. Потом рывком раздвигает ей ноги своим накачанным бедром, приподнимает над полом, левой рукой нашаривает подол ее юбки и резко дергает за него. А после, чтобы поучить негодницу уму-разуму, хватает обеими руками за шею и начинает душить.
За три секунды и восемь шагов я оказываюсь рядом, весь в ледяной испарине, мозг все просчитал и продумал без моего вмешательства: теперь я понимаю, что происходит, и мне очень страшно. Причем не только за нас с Бет.
Она крепко прижата к стеллажам, глаза закрыты, и багровое от ярости лицо Майлза почти касается ее щеки. Он сжимает руками ее шею, а сам что-то говорит — тихо, еле слышно рычит, — я даже разобрать не могу что, да и не хочу. Вполне возможно, он учит бедолагу, что нельзя быть такой распутной и удирать на вечеринках с кем попало. Только какое-то страшное предчувствие подсказывает мне, что на самом деле, медленно убивая ее, он говорит: «Прости меня, Бет. Я так люблю тебя, я просто не могу без тебя жить. Моя милая малютка Бет». Пусть, не хочу этого знать.
Ладони Бет вяло висят на его руках. Я подхожу к Майлзу сзади и беру его шею в замок, обхватив правой рукой и крепко сжимая свое запястье левой, — и с силой тяну на себя. Он тут же отпускает Бет, и та падает на колени, тихо покашливая. Мы с Майлзом заваливаемся назад, и он с силой лягает меня по стопе. Искры из глаз посыпались! Никогда в жизни мне не было так больно. Сознание помутилось, и я будто сквозь дымку чувствую, как мокнет носок, пропитываясь кровью из раздробленных пальцев. Только сейчас мне на это наплевать. У меня лишь одно желание: чтобы боль ушла. Потому что, если несколько секунд назад мои силы здорово подкрепляла ярость, теперь решимость будто испарилась, стало тяжело сосредоточиться, и мною овладело одно желание — забраться под одеяло. Я трус, да?
Хорошо хоть боль не усиливается. Я бы, конечно, предпочел, чтобы здоровяк вообще перестал меня бить, но по крайней мере я не так ощущаю побитые места. Видимо, организм уже достиг болевого порога, и теперь тяжелая волна просто растеклась по телу, равномерно распределяясь. Язык и губы сильно кровоточат в тех местах, куда он меня ударил, но свербит почему-то в челюсти. А вот удар в живот не столько болезнен, сколько причиняет массу физических неудобств: такое чувство, будто внутренности скрутили и несколько дней сбивали, как тесто, и теперь меня нужно натянуть на какую-нибудь прямую дыбу, чтобы распутать. А потом я неожиданно оказываюсь на коленях возле старого кресла и вдыхаю такой успокаивающий запах кожи, которая приятно холодит мою мокрую щеку. Опираюсь о пол рукой, а сам спиной чувствую Майлза, он стоит в паре шагов от меня и примеривается, как бы посильнее пнуть в лицо или живот, чтобы на этот раз уж точно искалечить. Жаль, Амриты тут нет с ее тайваньским кикбоксингом — она бы быстро с ним разобралась.
— Стоп, — говорит Оливия. Да, так просто: «стоп».
Майлз замирает.
Леди Крэйгмур подходит к нам, берет меня за руку и поднимает на ноги. Я бы предпочел лежать, если честно. Но что поделать, покачиваясь, точно пьяный, встаю — невежливо отталкивать протянутую руку хозяйки дома. И еще почему-то я боюсь открыть глаза. Конченый трус, согласен.
— Прочь из моего дома, — говорит Оливия. — И больше никогда не показывайтесь в этих стенах.
Несколько секунд пропитанного ненавистью молчания, и я слышу шаги Майлза по паркету библиотеки, затем хлопок двери.
Открываю глаза — по крайней мере тот, что открывается. Оливия отпускает мою руку и направляется к Бет помочь ей подняться.
— Извините, — начинает оправдываться Бет. — Я все объясню.
— Ничего не желаю слышать.
И ни слова больше. Мы выходим вслед за Оливией из библиотеки, и она ведет нас на верхний этаж, в ванную.
Оливия мягко массирует Бет шею, просит открыть рот, заглядывает в горло и обнимает ее, видя, что та не в силах сдержать столь красноречивых слез, едва на улице взревел мотор и по гравию захрустели широкие резиновые шины — явно отъехал «мерс». Леди Крэйгмур продолжает держать бедняжку в объятиях, укачивая, как ребенка, даже когда та уже прекратила плакать. Потом она шепчет ей на ушко — очевидно, что-то личное и смешное, и Бет тихонько хихикает сквозь боль. А после они обращают внимание на меня: раздевают до трусов и, присвистывая, начинают шутить о моих ранениях, хотя когда дело доходит до размозженных кровавых пальцев, они резко умолкают. Оливия говорит, что надо поехать в больницу, я киваю, и неожиданно на меня наваливается безмерная усталость.
— Прости, я повел себя как трус. — Язык еле ворочается.
Бет присаживается рядом и хлопает по моей руке. Вернее сказать, лупит. И это после всего, что мне довелось пережить.
— Не говори ерунды, — упрекает она. — Ты спас мне жизнь. В очередной раз.
— Да?
Оливия прерывает наше объяснение.
— Ну что ж, я вас оставлю домываться и приводить себя в порядок. Только будьте добры, потом снова спуститесь к гостям. Да, и не вздумайте завалиться в постель! Уважительные причины не принимаются.
И уходит.
Мы сидим рядышком в компанейском молчании. Наконец я говорю:
— Знаешь, я сейчас тяжело соображаю, не сердись. Но когда я мысленно прокручиваю все назад и пытаюсь разобраться... Ты мне столько врала...
Она вздыхает.
— И себе врала. Всем врала. Правда, сомневаюсь, что тебе от этого легче.
— Хм... Вообще-то нет. Немного поразмыслив, я говорю:
— Так, значит, ты надела перчатки из-за синяков. А синяки у тебя из-за Майлза.
— Из-за него, — подтверждает она. — Можно и так выразиться.
— Так, значит, ты слезла с иглы? Бет кивает.
— Я была паинькой с тех пор, как ты появился. И все равно принимала незаслуженное наказание.
Я качаю головой.
— Зачем... Да, сейчас я припоминаю, что уже какое-то время не видел тебя в футболке или в чем-нибудь открытом. Всегда укутана снизу доверху. Из-за побоев?
Тихий смешок.
— Я бы наверняка после Корнуолла снова завалилась с тобой в постель, если бы не боялась, что ты все увидишь. Потому так долго воздерживалась. Наверное, это покажется тебе дикостью, но я хотела сберечь вашу с Майлзом дружбу.
— А сама поберечься не хотела?
— Ну, у меня ведь есть большой сильный рыцарь в сияющих доспехах, правда? — говорит Бет и крепко меня обнимает — даже больно стало.
— Да какой я рыцарь...
— Ну конечно, твои бойцовские навыки оставляют желать много лучшего. — Встает и наливает стакан холодной воды. Делает глоточек и протягивает мне.
— И, очевидно, в тот раз, когда ты вся побитая возникла у меня на пороге, — это тоже поработал Майлз?
— Разумеется.
— Я подозревал, что ты лжешь, когда с тобой беседовала инспектор. Только не мог понять зачем. — Отпиваю воды. — Неужели ты не боялась?..
— А зачем, по-твоему, я попросила тебя зайти, когда Майлз вернулся из Германии?
— Черт. Ведь я же тогда ушел. Он тебя снова побил?.. Она кивает.
— Как обычно.
— Убью эту скотину. .
— Не говори ерунды — ты и мухи не обидишь. К тому же все в прошлом. Давай пойдем вниз.
Голова идет кругом, да еще и больная нога дергает. Однако я, спотыкаясь, все-таки бреду за своей избранницей.
Остальные гости при виде нас сначала решили, будто мы с Бет подрались и она с легкостью выиграла раунд. Но Оливия тихонько пустила слушок, а потом и Клайв догадался, что произошло, и очень скоро меня стали считать чуть ли не героем, хотя и законченным профаном в искусстве рукопашного боя. И вот я сижу в уголке, рядом пылает огонь в камине, надо мной стена, увешанная чудовищными клей-морами и алебардами; на глазу повязка, а левая нога перевязана таким слоем бинтов, что по размеру напоминает младенца в пеленках.
— Мне он всегда не нравился, — сообщает Клайв. — Эти его поросячьи глазки.
Я качаю головой.
— А я сейчас вообще ничего не чувствую. Хотя нет. Скорее ощущаю жалость.
Бет сидит по другую руку и нежно баюкает бокал.
— Ты только представь, — говорит она, — представь, что бы он с тобой сделал, если бы знал все.
— Ты о... Она кивает.
— Да, это он просто приревновал меня к Гектору, а на тебя набросился за то, что ты посмел вмешаться. Знай Майлз, что мы спали, он бы убил тебя.
Отпиваю виски, и из раненых губ капает на рубашку.
— В университете он был совсем не такой. Работа, стресс — думаю, тут любой бы с ума сошел.
Бет пожимает плечами.
— Люди меняются. Он кое-что узнал, когда я вернулась из Корнуолла, — говорит она. — Правда, не о тебе.
Смотрю ей в глаза:
— Расскажи.
Она вернулась из Корнуолла, Майлз купил тот самый пирог с ветчиной и говяжьими почками и нежно уложил ее в постель, потому что видел, как она устала.
А потом склонился к ней и прошептал на ушко:
— Почему ты не позвонила?
Бет замерла, застыла и ничего не могла с собой поделать, хоть и старалась расслабиться: если вдруг на нее посыплются удары — с напряженными мышцами больнее.
— Я была занята, — с запинкой произнесла она. Такая неубедительная ложь. Бет сама понимала: вдруг
взять и исчезнуть после побоев на прошлой неделе, ни разу не позвонив. Любому ясно, что она просто сбежала. Тогда Майлз наклонился к самому ее уху и нежно так, ласково сказал:
— Ты мерзкая развратная лгунья. Ты только и делаешь, что врешь, гадкая похотливая тварь. Гадина. Кто он? Или, может, ты на женщин перешла? Признавайся! Пристрастилась развлекаться с подружками? Отвечай!
Теперь он лежал на ней, схватив за запястья и всем весом прижав к постели. Она не могла и шелохнуться, не могла закричать, потому что лицо ее было зарыто в подушки.
На следующую ночь Майлз снова ее мучил. Все началось с невинной детской забавы: Бет нарядилась для него школьницей, и он ее наказывал. Но скоро началась игра куда более жестокая. Она извивалась на постели, пытаясь порвать стягивающие ее запястья шелковые ленты, а наш герой пристально смотрел ей в глаза, будто не в силах отвести взгляд, точно Бет была для него центром вселенной. Он так и говорил. Говорил, что запрещает ей уходить, что он не сможет жить без нее, что она для него — весь мир.
— Я так тебя люблю, — говорил Майлз.
А после, когда он снял с ее губ пластырь и разрезал путы на покрасневших руках, нахер порезы и синяки антисептическим кремом, он снова так нежно, так ласково прошептал, что любит ее. А Бет была столь измождена и расстроена, что уже не могла понять: любит она его или нет. И нравится ли ей такое обращение. Она только подумала, что, наверное, действительно это заслужила.
А потом ей, как бывало частенько, приснился страшный сон. Ночь. Она бредет по темному лесу. Стоит зима, и деревья голые, без листьев; ледяная синяя река покрыта замерзшими цветами — и волки в темных пещерах, в непроглядных бесконечных лабиринтах, по которым она ходит, тоскующая и одинокая...
Я слишком зол, чтобы сочувствовать. Слишком зол на них обоих, я их почти презираю. Что ее так долго удерживало рядом с ним? Неужели быть счастливым настолько немодно?
— А когда ты вся побитая пришла ко мне, то на кого свалила? На какого-то толкача...
— На Стэна. — Она чуть не рассмеялась. — Стэн и мухи не обидит. Он даже тебя не смог бы побить.
Мне не до смеха.
— Значит, ты и полиции порядком наврала. А раньше... Когда ты вызвала меня в гостиницу и заставила себя обслужить — это ведь было не совпадение. Ты так решила отчебучить забавную шуточку.
Она опускает голову.
— Прости. Я поступила очень жестоко. Просто хотела отомстить Майлзу. Логики тут немного. Вроде бы как ты бьешь меня — я пересплю с твоим лучшим другом. К тому же ты делал свою работу. — Она вздыхает. — Помнишь, я рассказывала про своего друга Алекса, модель. Он тоже приторговывает собой на стороне, когда с деньгами неважно. Вообще-то я искала его в интернете, ради смеха, и вдруг увидела тебя на той же странице. «Гровенор для дам». — Бет невесело улыбается. — Извини. Я не знала, что ты... то есть что мы... так увлечемся.
— Ты попользовалась мной.
— Ох, ради бога, не говори так. Ты не имеешь никакого права... — Бет умолкает, когда к нам приближается Амрита. Но та, заметив, что у нас разговор по душам, тихонько выскальзывает за дверь.
— Переезжай к нам с Кэт.
— Нет, я не могу.
— А где же ты тогда собираешься жить? Она улыбается.
— Забавно все-таки жизнь устроена, да? Еще недавно у меня был особняк моего приятеля в Челси, временами я гостила в отеле в Вест-Энде, когда снималась для «Аманьюна». А теперь мне негде преклонить бедную голову, хотя любой живой твари и птице в небе, и все такое... — Бет отпивает виски. — Поживу немного у Лесбо-Ливви, а со следующей недели мне предоставят бесплатную квартиру на время съемок «Без пощады». Потом придется что-нибудь самой подыскать.
— Выходи за меня.
— Дэниел, ты... нет, не пьян, конечно, но, похоже, получил сотрясение мозга или контузию. Я еще не сошла с ума, чтобы выходить замуж. Мне всего двадцать шесть. А когда и выйду через много-много лет, то за какого-нибудь маразматика-миллиардера. — Она глядит на меня в упор. — Ты ведь и не любишь по-настоящему. И уж тем более тебе не управиться со мной.
— Мы будем счастливы до конца своих дней.
— Это сколько? Два месяца? А потом наши трупы найдут на обеденном столе с разделочными ножами в спинах. — И, немного подумав, повторяет: — Ты ведь меня не любишь.
— Да? А кто тебя любит? Уж не Майлз ли?
— Ничего ты не знаешь, тебе не понять. — Бет отчаянно пытается подобрать нужные слова и хлопает себя по шее то ли раздраженно, то ли от отчаяния. — Ты думаешь, он это сделал бы, если б не любил?
— А-а, понятно. Это знаки внимания. Надо же. А я-то, глупенький, решил, что мой дружище Майлз — законченный подонок и садист.
Она качает головой:
— Ты просто не знаешь. — И, немного помолчав, добавляет: — Ты не знаешь, что я ему сделала. Я нехорошая.
— И что же ты такого натворила? Я все прекрасно знаю — ты сама мне рассказывала. Так что с того?
— Я поступала плохо. Очень плохо.
— Так ты теперь его оправдываешь! Ушам своим не верю.
— Нет. Не оправдываю и не защищаю. Просто я хотела сказать... Ты не понимаешь и не имеешь права осуждать.
Мы молча пьем, тягостно размышляя. Наконец я говорю:
— Хорошо, не мне, конечно, судить. Ну кто я такой? Проститутка.
— Бывшая проститутка. — Бет улыбается. — Несостоявшийся альфонс.
Тогда я беру ее ладонь в свою, внезапно снова посерьезнев.
— Знаешь, нас обоих нужно спасать. Она отнимает руку.
— Нет, все совсем не так.
Сидим небольшой компанией — я, Кэт, Клайв, Амрита, Эдвард — и беседуем. Вдруг к нам этаким черным шелковым облачком подплывает Оливия и представляет двух новых гостей: некую Венецию и какого-то брюзгу с кирпично-красным лицом. Мы замолкаем, принимая в компанию новых собеседников.
— Должна извиниться за своего дражайшего супруга, которому недуг не позволяет присоединиться к нам в этот час, — говорит Оливия. — Хотя не исключено, что он найдет в себе силы спуститься позднее. И все-таки, мне кажется, вечеринка удалась на славу, несмотря на отсутствие нашего прославленного bonhomie*. — Встречаем эту фразу дружным смехом. — И, разумеется, если на время забыть о неприятной вспышке насилия в библиотеке.

* добряк, милый человек (фр.).

Засмеялись лишь мы с Бет, да и то несколько неуверенно. Мне сразу стало понятно, что парочку новичков матушка Клайва привела, дабы опробовать на них свои колкие остроты.
— Итак, мой друг Дэниел Своллоу, — Оливия демонстративно берет меня за руку и обводит взглядом слушателей, — расстался с девушкой почти год назад и с тех пор вел, боюсь, довольно беспутный образ жизни настоящего альфонса. — Она от всего сердца хохочет, а я пискляво и нервозно хихикаю. — Да-да, дорогуша, — говорит Оливия, устремив на меня ослепительно ясные синие глаза. — Тут уж не поспоришь!
Что она делает? Так и знал: быть мне опозоренным. Бет стискивает мою руку, искренне забавляясь.
— Но теперь я вам с радостью сообщаю, что наш друг осознал свои ошибки и искренне в них раскаялся. — Оливия продолжает развлекать собравшихся. — Он поработал над своим поведением и через пару недель заступает на службу в моей галерее Пимлико. — Гости одобрительно хмыкают. — Что же касается его нелегкой и опасной личной жизни, тут уж судить не нам. Хотя у меня имеются некоторые подозрения...
Бет опускает взгляд, однако не спешит отпускать мою руку.
— А вот Эдвард и мой старший сын, Гектор...
Наверное, приблизительно в этот момент лорд Крэйгмур, недавно восставший с одра болезни, присоединяется к нам и начинает слушать вместе со всеми, оставаясь никем не замеченным.
— Гектор, — продолжает Оливия, — как хорошо известно близким ему людям, встречается с Эдвардом вот уже много лет, и теперь я рада сообщить гостям: наконец наш Гектор сделает из своего друга уважаемого человека. В следующем месяце наши влюбленные летят в Калифорнию, где состоится их венчание в настоящей церкви, с соблюдением необходимых ритуалов. Разумеется, все присутствующие приглашены!
Из задних рядов слышится глухой сдавленный стон, на который никто не обращает внимания.
— И, наконец, я с огромным удовольствием представляю вам новую подругу моего третьего сына, Клайва: принцессу Амриту!
Амрита с очаровательной застенчивостью делает элегантный реверанс, неудачным образом изгаженный громогласным выкриком из-за спины Оливии: «Да она же черная!»
Мы оборачиваемся и видим, как седьмой барон Крэйгмур, четырнадцатый Великий Магистр Лиги Защитников Альбиона, хватается за грудь и опускается на пол в глубоком обмороке.

***

А затем следует захватывающий перелет на вертолете «скорой помощи» над укрытыми снегом формациями дымчато-бурой разновидности кварца. Лорд Крэйгмур лежит с синим лицом под кислородной маской, а Оливия изо всех сил флиртует с темноглазым нежноголосым врачом. Она настаивает, чтобы я тоже летел — провериться, нет ли переломов.
Как выясняется, я действительно разжился переломами — вернее, для меня постарался Майлз. Дежурный врач утомленно рассматривает мои размозженные пальцы, бурые от запекшейся крови, и в его усталых, обведенных темными кругами глазах читается апатичное недоумение.
— И что вы хотите? — спрашивает он. — Мы не ставим таких мелких шин. Люди то и дело ломают пальцы: кто о мебель споткнется, кому бывший лучший друг отдавит. И ничем тут не поможешь — заживут до свадьбы. А пока ноге нужен покой.
А вот лорду Крэйгмуру придется задержаться в больнице подольше: ему очень нездоровится.
В замок я возвращаюсь на такси — долгая, нудная поездка. А по прибытии становится ясно, что вечеринка закончена. Наверное, не слишком вежливо продолжать отплясывать, когда хозяин дома лежит с обширным инфарктом из-за того, что его первенец оказался недолжным образом ориентирован, а третий сын вступил в плотские отношения с чернокожей.
Клайв угощает всех чаем, и мы разбредаемся по спальням. На лестничной площадке я спрашиваю Бет, видит ли она что-нибудь. Качает головой.
— Нет ее, — говорит, — исчезла.
Луна зашла. Бухта и горы — сплошная чернота. Мы стоим рядом у окна и дрожим от холода, виски, пережитого потрясения и не знаю чего еще.
Наконец я кладу руку Бет на плечо.
— Пошли. Ни за что на свете не стану спать один после такой ночки.
Большая кровать по-прежнему холодна. Но уже не настолько.
Бет почти спит, но я не могу справиться с искушением задать бесконечно тревожащий меня вопрос. Приподнимаюсь на локте и гляжу ей в лицо — такое детское и невыразительное, какое бывает у всех во сне.
— Что ты подумала, когда впервые меня увидела?
— М-м? — Она поворачивается, но глаз не открывает. Затем говорит: — Я сразу поняла, что не безразлична тебе. — И, когда я начинаю самодовольно улыбаться в темноте, добавляет: — Всегда знала, что беспокойства от тебя будет порядком, зато ты станешь краеугольным камнем в моей судьбе.
— Ах.
— Как песчинка в раковине?
— Не преувеличивай. — Бет открывает глаза. — Ты смешной, забавный, очаровательный и прочее. Но мне все это уже попадалось, и далеко никогда не заходило. — Она думает. — Ты был растерян и беспомощен, хотя и не как маленький мальчик. И в конце концов я поняла — у нас с тобой совпадают взгляды на многие вещи. Меня даже разозлило, что твой любимый фильм «Добрые сердца и диадемы», потому что он у меня второй или третий среди особенно нравящихся. И еще ты вроде как взрослый. Я не скажу, что ты невероятно зрел для своего возраста, — все в меру. Среди твоих ровесников такое встречается редко. Была в тебе какая-то усталость от жизни. Не наигранная, как у подростков, которые делают вид, будто познали жизнь, а настоящая. Это хорошо. — Она вздыхает. — Думаю, я всегда была к тебе в чем-то неравнодушна.
— А сейчас?
— Я по-прежнему к тебе неравнодушна, — осторожная улыбка, — в чем-то.
Опускаюсь на постель. Проходит довольно долгое время, как вдруг Бет снова шевелится, кладет руку мне на плечо и бормочет:
— И всегда буду.
Воскресенье выдалось странное. Рано утром раздается звонок, и наследникам сообщают, что ночью лорд Крэйгмур ушел в мир иной. Из больницы приезжает Оливия, и каждый понимает, что должен пребывать в глубоком трауре, однако никакой подавленности не чувствует. А у меня вообще такое чувство, будто хозяйка вот-вот прикажет подать на завтрак шампанское.
Гектор теперь новый лорд Крэйгмур и владелец наследного замка. Он преисполнен планов все здесь переоборудовать и устроить лучший в Европе гольф-клуб для гомосексуалистов. С подачи матери он даже предлагает превратить огромные заброшенные парники викторианской эпохи в сауны и парильни.
Наверное, что-нибудь из этого выйдет.
Кэт бросает на меня неоднозначные взгляды. Наконец я решаюсь поинтересоваться, в чем дело.
— Я все никак не могу забыть вчерашнюю шутку Оливии. Будто бы ты в последнее время был кем-то вроде альфонса. Ты не обижайся, но я хочу спросить, это правда?
Я вздыхаю, кладу ложку в тарелку с овсянкой и с одухотворенным лицом, выражающим, как ранят меня подобные нелепые предположения, говорю:
— Кэт, мы ведь давно знакомы. Неужели ты могла такое подумать?
— Вообще-то, — задумчиво протягивает она, — я и сейчас в это верю.
После воскресного ленча мы все набиваемся в микроавтобус и отъезжаем в Лондон. Включая Бет, которая решительно отказывается поселиться у меня и намерена пожить некоторое время у Лесбо-Ливви. На следующей неделе у нее начинаются съемки в низкопробном блокбастере «Без пощады», и ей выделят квартиру в Камберленд-террас. Договор действует на все время съемок, хотя главную героиню пускают в расход в течение первых пяти минут.
Едем неимоверно долго. В голову не приходит забавных историй, чтобы хоть как-нибудь занять время. Я мог бы, конечно, рассказать один интересный случай из жизни, но не хочу, чтобы меня назвали лгуном. И еще не знаю, счастливый ли у моего рассказа конец. А это — как раз то, что нам сейчас так нужно.


назад  вперед

Наверх

О проекте Реклама на сайте Вконтакте Livejournal Twitter RSS

Система Orphus:  1. Нашли ошибку в тексте  2. Выделите её мышкой  3. Нажмите Ctrl + Enter
Система Orphus

© 2008–2015 READFREE