Глава 15

Тёмная, дымная кофейня на тихой улочке рядом с торговым центром. Обговорённое место встречи. Я пришла туда первой. Сразу за мной — Павлин. Чуть позже — Хендерсон. Они по прежнему не разговаривали друг с другом. То есть не разговаривали по настоящему. Павлин спросил у меня, где Тапело, и я только пожала плечами. Он как то странно скривился, а Хендерсон покачала головой. Её лицо оставалось совершенно непроницаемым. Я никак не могла понять, что она чувствует. А вот Павлин был какой то весь дёрганый, весь на взводе. Он то крепко зажмуривал глаза, то вдруг открывал их, как будто пытаясь снять напряжение.

Я сидела напротив и наблюдала за ними. У меня было странное чувство, что они далеко далеко — словно это были не люди, сидящие рядом, а две фигуры в пейзаже, вдали. Я не знаю, как это ещё описать. Их голоса уплывали куда то, словно их относило ветром.
Какие то люди за соседним столиком принимали «Просвет». У них была одна капсула на четверых, и они передавали её по кругу. Это было похоже на поцелуй, распределённый среди четверых. По кругу. Три или даже четыре раза. Пока капсула плавилась от разделённого между ними тепла, и порошок потихоньку просачивался наружу. Такое интимное действо, очень чувственное, в чем то даже порочное. Некий завораживающий процесс, происходящий за дымчатой марлевой ширмой. Павлин что то говорил. Я увидела, как движутся его губы, и попыталась сосредоточиться, чтобы понять, что он там говорит. Он сказал этим людям за соседним столиком, что если у них так напряжённо с «Просветом» — всего одна капсула, — мы можем дать им ещё. Но они сказали: спасибо, не надо, одной вполне хватит на всех.
Что то ползло по столу. Что то маленькое и чёрное, яркое и блескучее. Я положила руку на стол, преграждая ему дорогу, и оно взобралось мне на ладонь.
Это была муха.
В углу кто то играл на акустической гитаре. Музыка. Я это заметила только теперь. Поток случайных разрозненных нот, почти сливающихся в мелодию, которая снова терялась в россыпи звуков. Музыка, сотканная из теней, подступала ко мне. Оплетала меня нитями нот. Их было много, этих звучащих нитей, — больше, чем можно сыграть на одной гитаре.
Я снова услышала голос. Как будто внутри этой музыки вдруг распахнулась дверь, и я заглянула туда. Хендерсон рассказывала, как она пробовала звонить в домофон Коулу, несколько раз за день, но ей так никто и не ответил.
— Может быть, он куда то уехал, — сказал Павлин.
— Нет, он здесь. И он ждёт.
— Чего ждёт?
— Не знаю. Но я чувствую, что он здесь. Затаился и ждёт.
— Господи.
На столике, прямо передо мной, стояло меню, большая пепельница и винная бутылка с горящей свечой, вставленной в горлышко. На пепельнице было написано «золотистые». И всё. Только это слово. Почему то оно меня зацепило. Потом взгляд упал на этикетку бутылки. Она была вся покрыта подтёками оплывшего воска, так что остались видны только несколько букв. И буквы сложились в слово. СТАНУТ. И получилось начало фразы:
Золотистые станут…
Меню стояло за бутылкой, и я видела только три буквы. ОНИ. Окончание последнего слова в названии кофейни. «Чёрные кони».
Золотистые станут они…
Мне снова пытаются что то сказать? Значит, нужно искать следующее слово. Я взглянула на стену, обклеенную плакатами, флаерами, частными объявлениями и фотографиями. Друг на друге, под перекошенными углами. По стене ползла муха. Так много слов, сотни слов.
Золотистыми станут они, люди, золотистыми станут они, времена, двери, собаки, машины, золотистыми станут они, небеса, ощущения, золотистыми станут они, глаза, звезды, книги, золотистыми станут они, танцоры, дети…
Что выбрать? Я никак не могла сосредоточиться. Взгляд перепрыгивал с одного слова на другое. И куда бы я ни посмотрела, везде были тайные сообщения, пробивающиеся сигналы…
— Марлин?
— А?
— Ты слушаешь? — Хендерсон похлопала меня по руке. — Марлин, мы обсуждаем, что будем делать сегодня вечером. В клубе. Ты вообще тут? Или ты где то не здесь?
— Нет. Я здесь.
— А если мы его не найдём? — спросил Павлин.
— Тогда бросаем все это дело и едем дальше. Павлин посмотрел на неё.
— Бросаем и едем дальше, — повторила Хендерсон. Так мы и решили. Я старалась держаться и не «уплывать».
Мы допили кофе, приняли лекарство. Павлин сказал, что теперь нам всем будет хорошо. Отныне и впредь. Лучше, чем было раньше. Однозначно. И Хендерсон тоже сказала положенные слова, а потом подошла моя очередь. Я произнесла заученные слова, как будто они что то значили, и, может быть, так и было. Для меня и для всех. Не знаю.
Но я лишь поднесла ко рту руку с капсулой, а когда убрала руку, капсула так и осталась в ладони.
Это было моё решение.

* * *

Я наблюдала. Соизмеряла. Считала. Например, уличные фонари. Сколько их на бульваре на набережной. В одну сторону и в другую. Чтобы убедиться, что с одной стороны их столько же, сколько с другой. Я изучала прохожих, какой у них цвет волос. Распределяла цвета по оттенкам. Считала, сколько мимо прошло людей с тёмными волосами, а сколько — со светлыми за определённый отрезок времени. И кого было больше. Все это вместе называлось «в ожидании сообщения». Я смотрела вокруг, а потом пыталась припомнить, сколько мусора было набросано на каждом квадратном метре земли. Я считала людей, на которых было надето хоть что то красное, будь то рубашка, шарф или туфли. Все это вместе называлось «в поисках ключей к разгадке». Я приглядывалась к людям, проходившим рядом с припаркованными машинами: на ком было надето что то такого же цвета, как и цвет каждой конкретной машины. Все это вместе называлось «настроиться на приём». Я скрещивала пальцы за спиной всякий раз, когда мне попадался плакат, который я не могла прочитать. Каждый раз, когда я видела воздушный шарик, я шептала себе под нос: «Чёрный дрозд». Все это вместе называлось «подтверждение приёма». Я высматривала в толпе девочек, которые были похожи на девочек, встреченных раньше; собак — обязательно на синем поводке; тени людей, когда тени касались края тротуара. Все это вместе называлось «расшифровка принятого сообщения». Я искала лицо в толпе, одно конкретное лицо, скрытое среди сотен лиц, — женщину с разными глазами, карим и голубым. Я сверялась по дорожным знакам и рекламным щитам. Я считала секунды: сколько мне нужно времени, чтобы сосчитать уличные фонари. Я соизмеряла, отмечала детали. Я наблюдала.

* * *

Эти вещи, найденные на пляже: серебряная монета с почти стёршимся изображением королевского профиля, половинка сломанных ножниц, маленькая батарейка, разбитый компакт Орнетта Коулмена «Завтра — это большой вопрос», кусок верёвки, страница, вырванная из какой то книжки, крышка от пластиковой бутылки. Семь составных элементов. Семь деталей определённого механизма. Вот что надо делать. Сперва выбираем место. Примерно в метре от кромки прибоя, во время прилива. Зарываем в гальку половинку ножниц, так чтобы острие торчало вверх. На острие надеваем сломанный компакт диск. Обязательно маркированной стороной книзу. Диск должен быть чуть наклонён к оператору. Теперь завязываем узелок на конце верёвки. Второй конец обвязываем вокруг батарейки. Вырванную страницу кладём на гальку рядом с компактом. На страницу ставим батарейку. Тут надо следить, чтобы батарейка не закрывала печатный текст. Конец верёвки, завязанный в узелок, помещаем на слом на компакте, так чтобы верёвка держалась. Теперь, когда эти детали соединены, машина готова к работе. Оператор должен занять позицию, так чтобы он мог читать текст и видеть своё отражение в компакт диске. Взгляд постоянно перемещается со страницы на отражающую поверхность и обратно. Текст читается вслух.

Встал и надел цветной шёлковый камзол — прекрасная вещь, а также новый завитой парик. Купил его уже довольно давно, но не осмеливался надеть, ибо, когда его покупал, в Вестминстере свирепствовала чума. Любопытно, какова будет мода на парики, когда чума кончится, ведь сейчас никто их не покупает из страха заразиться: ходят слухи, будто для изготовления париков использовали волосы покойников, умерших от чумы…

Во время чтения в одной руке надо держать крышку от бутылки, а в другой — монету, королевским профилем вверх. Следует полностью отрешиться от внешних влияний: детского смеха, презрительного непонимания взрослых, удара в плечо, плеска воды под ногами. Текст и зеркало — вот что самое важное, их соединение. Текст нужно прочесть до конца, до последнего слова, одновременно глядя в глаза своему отражению. Лишь в этом случае процесс считается завершённым. Нас не должно пугать то обстоятельство, что ещё никому не удавалось завершить операцию, потому что машина часто ломается при использовании либо её разрушает сам оператор. Это нормальная составляющая процедуры. Будет много попыток, много неудач, прежде чем изречённое слово воплотится в жизнь.
И зеркало удержит лицо, так бережно.

* * *

Закрытая дверь подъезда. Буква G на домофоне, пустая белая карточка рядом с ней. Внутри, за стеклом, охранник в фойе ходит из угла в угол. Мой палец — на кнопке. Губы приникли к решётке.
— Коул? Коул…
В ответ — только тёмный треск. А потом, когда я прислушалась, мне показалось, что я услышала шёпот, шелест дыхания, далёкий стон; тихий вскрик, надрывный стон боли. Звук рвущейся бумаги. А потом — тишина. Тишина. Я обернулась. Охранник смотрел на меня. Прижавшись лицом к стеклу. С той стороны. Я крикнула, чтобы он меня впустил. У него было все то же пустое лицо, что и утром. Он мне не ответил. Но теперь, когда мы оказались так близко, разделённые только тонким прозрачным барьером, я разглядела его глаза. Они были живыми. Не мёртвыми, как лицо. Беспокойный, тоскующий взгляд, воспламенённый глубинной болью, мечущийся в поисках распавшихся связей. Человек там внутри, под застывшей маской, отчаянно рвался наружу.

* * *

Я увидела человека в толпе — человека, которого я узнала. Или мне так показалось. Кого то, кого я знала, но плохо или, наоборот, хорошо, давным давно или недавно. Женщину. В толпе надорожке вдоль пляжа. Она была там. Эта женщина. Её осанка, её лицо, на миг повернувшееся в мою сторону. Я пошла следом за ней. Сквозь толпу. Стараясь не терять её из виду. Иногда мне казалось, что она совсем близко, иногда — что далеко. Иногда она растворялась в толпе, но потом вновь появлялась. Всегда впереди. Всегда в движении.
Куда она направлялась?
Все эти люди вокруг, заключённые в дымку искрящихся красок; их оживлённая суета, их голоса. Я слышала, как они говорят. Все разом. Я даже слышала, как они думают на разных языках.
Куда она направлялась? К какой неведомой цели?
Мне пришлось остановиться, чтобы немного прийти в себя и собраться с мыслями. Все события прошедшего дня нахлынули неудержимым потоком. Я прислонилась к стене какого то киоска. Тут же рядом располагался гадательный салон. Люди стояли в очереди, чтобы узнать своё будущее. Огромное изображение руки, казалось, смотрело прямо на меня. Схематичное изображение со всеми «гадальными» линиями. А посередине ладони был глаз. Глаз смотрел на меня. Он закрылся и тут же открылся, и я снова увидела эту женщину, Буквально в паре шагов от меня. Она выбралась из толпы и вошла в тёмный подземный туннель, проходивший под набережной. Я двинулась следом за ней. Освещение в туннеле было, но очень тусклое. У стены сидел какой то молоденький мальчик с собакой. Рядом стояла тарелка, на которой лежало несколько монеток. Мальчик играл на деревянной флейте, выдувая высокие тоскливые ноты, рассыпавшиеся звонким эхом в пространстве. Холодным, сверкающим эхом. Я помню его до сих пор. Женщина идёт впереди. Я узнаю её стиль в одежде, её причёску, её походку. Она слышит мой голос и замирает на месте, схватившись руками за бедра.
Да, я её позвала.
Назвала её имя. Своё имя. Потому что её зовут так же, как и меня. Женщина замирает на месте, но не оборачивается ко мне. Я подхожу к ней со спины.
— Марлин? Это ты?
Кто то произносит слова. Женщина медленно оборачивается. Мне представляется зеркало, которое вертится на продольном стержне, так что отражение смещается под разными углами. Тени скрывают её лицо, берегут её облик. Она не выйдет из тени. У неё на шее поблёскивают искры света. Двух цветов. Жёлтого и голубого. Две деревянные бусины, жёлтая и голубая, на тонкой цепочке. Мне пришлось подойти ещё ближе, ещё на шаг, и ещё — чтобы лицо проявилось в сумраке. Эти глаза, эти губы, прядь волос, упавшая на лицо, эти высокие скулы, эта бледная кожа… рука, протянувшаяся вперёд…
— Марлин?
Кто то произносит слова. Кто то…
— Что вам нужно?
Это не она. Это не тот человек, за кого я её приняла. Это кто то другой. Незнакомый.
У меня за спиной воет собака. Играет музыка. Женщина берет меня за руку. Её пальцы сжимаются, бережно, осторожно. Она тянет меня к себе, и я подступаю к ней, совсем близко. Свет меркнет. Тени смыкаются вокруг меня, вокруг нас.

* * *

Чёрные буквы, влага, царапины. В темноте. Ручка пишет по коже, по коже молоденькой девочки. Слова, написанные на коже. Рукой Марлин. Слова, что ложатся на кожу. И Марлин думает про себя: только так, покрыв все тело словами, все целиком, только так можно спасти эту девочку. Марлин тоже чувствует, как острый кончик пера врезается в кожу, вливает чернила в тело девочки, слова — напрямую в вены; и Марлин понимает, что эти слова либо оживят её, девочку, либо убьют. Главное, чтобы это были правильные слова и чтобы они шли в определённом порядке — только так можно будет её спасти. Мягкая влага, кусочки разодранной кожи, царапины, чёрные чернила. Тихие вскрики боли, темнота. Марлин уже понимала, что у неё ничего не получится, ничего. Что это письмо — как отрава. Но она все равно не могла оторвать ручку от кожи. Марлин не могла перестать писать. Не могла остановиться. А потом, словно из ниоткуда, возникла идея, что для того, чтобы остановиться, надо просто проснуться. Вырваться из этого сна. Открыть глаза, разрешить им открыться… но Марлин не сумела открыть глаза. Ей надо проснуться. Так в чем проблемы? Тело Марлин было как медленный механизм, в котором работали только мозг и рука, пишущая рука. Глаза Марлин не открывались. Ей надо было найти инструкцию, скрытое указание, как запустить механизм, как заставить его работать. Нащупать в кромешной тьме эти крошечные рычажки, что приводят в движение глаза. Потянуть за них — только теперь осторожнее, — чтобы выполнить операцию. Оторвать ручку от кожи молоденькой девочки, открыть глаза, прищуриться на свет, что врезается прямо в зрачки.

* * *

Где я? Тело — тугой комок боли, свернувшийся на заднем сиденье машины, приходит в себя, просыпается. В одиночестве. Блин. Я села прямо, огляделась по сторонам. Кирпичные стены, мутный жёлтый свет. Подземная стоянка. Я не помню, как здесь очутилась. Рваные клочья голосов у меня в голове: они говорили все разом, чего то требовали, так настойчиво. Сколько времени? Сейчас день или ночь? Определить невозможно, никак.
Тетрадка валялась на полу, у меня под ногами. Открытая. Поверх тетрадки лежала ручка. Наверное, я что то писала, а потом заснула. Из ручки вытекли чернила, прямо на страницу. Молоденькая девочка, слова, обнажённая плоть. Может быть, я вообще не спала. Писала. Выдумывала…
Почему я не приняла «Просвет»?
Я открыла сумку. Там, на дне, среди смятых салфеток и рассыпанной мелочи, где ещё были ириски, и кошелёк, и листочки с какими то бессмысленными номерами, ключи от дверей, которые, может быть, уже никто никогда не откроет, перочинный ножик, ручки и книжка квитанций, и среди всего этого, среди пакетиков с растворимым кофе, украденных из какого то паршивого мотеля, среди отрывных спичек, купонов на бензин, правительственных листовок, среди этих кусочков и крошек жизни, катышков пыли и сахарных песчинок, семян каких то цветов, мелких частичек меня, чешуек отшелушившейся кожи, молекул, там, в самом низу, было несколько запасных капсул «Просвета».
Я достала одну. Крошечный жёлтый глаз смотрел на меня, прямо на меня.
Я вспомнила этих людей в кофейне, деливших одну капсулу на четверых. Может быть, мы принимаем его слишком много, «Просвета». Может быть, медики ошибаются и дают нам неправильные установки. Я раскрыла на коленях дорожный атлас и высыпала на него содержимое капсулы. Послюнявила палец, набрала на него порошок, поднесла палец ко рту. Меня затошнило от одного только вкуса. Но я все же сумела себя пересилить и втёрла порошок в язык. Столько, сколько смогла. Нашла на сиденье бутылку с водой, отпила пару глотков.
Голоса в голове стали громче — не тише. Куда я иду? Куда?
Я подняла тетрадку с пола. Перечитала последние пару страниц. Неразборчивые каракули, мешанина слов, что рассказывают мою историю. Прогулка по пляжу, странное приспособление у кромки прибоя, знаки, выхваченные наугад. Женщина, за которой я шла в толпе. Темнота. Текст словно таял у меня на глазах. И если раньше в нем был хоть какой то смысл…
Зачем вообще это нужно? Зачем я все это записываю? Моя тетрадь заразилась шумом. Я уже не могу с ним бороться. Все, моя битва закончилась. Все, что смогла, я сделала. И я вырвала из тетрадки листок. Потом ещё один, и ещё. Не подряд, а какой попадётся под руку. Наугад. Вырванные листы я бросала на пол. Видимо, я порезала руку, хотя и не помню, как это произошло. На листах была кровь. Она капала на слова, которые я вырывала, не глядя.
Я достала фотографию из кармашка. Бессмысленный образ. Цвета, размытые изображения: кто то и кто то, что то и что то ещё. Неразличимые формы. Я слишком долго таскаю его с собой, этот снимок. Я взялась за верхние уголки фотографии. Руки знали, что надо делать. Пространство наполнилось тихими вскриками. Господи. Что я делаю?! Глаза защипало от слез. Надо остановиться, пока не поздно. Надорванная фотография выпала из рук и опустилась на пол, поверх вырванных из тетрадки страниц. Потому что иначе нельзя. А потом я взяла свою сумку и вышла из машины.
Эта машина, старая, побитая колымага, проржавелая оболочка, больной, умирающий механизм; зга машина была моим домом, единственным местом на свете, которое я считала своим.
Куда я иду? Куда?
Я поднялась вверх по лестнице и вышла в какой то проулок. Была ночь. Окна офисного здания искрились огнями. Я пошла вперёд, не разбирая дороги. Вдыхая сочный, солёный воздух. У меня в голове продолжали звучать голоса. Потом я попала в толпу людей и затерялась в ней, растворилась. Толпа увлекла меня за собой: вдоль по улице, за угол, к набережной. Мимо медленно проезжали машины, свет фар растекался длинными белыми струями среди крошечных красных искр тормозных огней, свет мерцал в такт громкой музыке, которая теперь звучала повсюду, теперь, когда мы перешли дорогу, по разъёмам пустого пространства между машинами, через бульвар, к ограждению над пляжем, где я стояла, смотрела на море и небо, раскрывшееся передо мной, на эту безбрежную багровую сеть, в которой запутались звезды, и луна неподвижно застыла над тёмной водой, отражение луны — как серебристая пыль на воде, на чёрной воде, что сверкала, соприкасаясь с миром, с длинным изгибом каменистого пляжа, и там, на пляже, горел костёр, и там были люди, много людей, и они танцевали в отблесках пламени, а потом я взглянула вниз, перегнувшись через перила, на дорожку вдоль пляжа, где люди уже собирались у входов в клубы, потерявшиеся в сиянии огней, в бликах света, в музыке, в голосах, в запахе дешёвой еды и спиртного; где неоновые вывески над дверями творили своё искрящееся чародейство; и дальше, где старая карусель с деревянными лошадками; и ещё дальше, где россыпь чаек; и дальше, где пирс выдавался далеко далеко в океан, озарённый светом, словами и числами, что поднимались в багровое небо, как струйки дыма; петли американских горок раскачивались над водой, переливаясь огнями, вверх вниз — сполохи красок на ночном небе; и я смотрела на это, и вбирала все это в себя, в самую глубину зрачков — пусть все сверкает, пусть все сливается с голосами, что кружились у меня в голове; куда я иду, куда; голоса; и я подняла обе руки, не обращая внимания на людей, что толпились вокруг, я раскинула руки, словно стремясь обнять небо, мне было уже все равно — пусть кричат, голоса, пусть они рвутся наружу, пусть — я им разрешаю, я разрешаю.

← назад  вперед →