A PHP Error was encountered

Severity: Notice

Message: Only variable references should be returned by reference

Filename: core/Common.php

Line Number: 239

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: libraries/Functions.php

Line Number: 770

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: libraries/Functions.php

Line Number: 770

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: libraries/Functions.php

Line Number: 770

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: core/Common.php

Line Number: 409

Шкатулка сновидений — 3 скачать, читать, книги, бесплатно, fb2, epub, mobi, doc, pdf, txt — READFREE
READ FREE — лучшая электронная библиотека
Писатели
АБВГДЕЁЖЗИЙКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ

гарнитура:  Arial  Verdana  Times new roman  Georgia
размер шрифта:  
цвет фона:  

Главная
Шкатулка сновидений

3

«Резиденция графа» — кем бы этот граф ни оказался — представляла собой большую, импозантную городскую виллу в конце широкой улицы, обсаженной деревьями и освещенной симпатичными коваными газовыми фонарями. Когда мы остановились, из массивных дверей главного входа высыпали слуги, в том числе несколько горничных; они бросились вниз по ступеням, готовые принять наш багаж. Излишне напоминать, что его у нас, конечно же, не было. Удивленные и смущенные, слуги столпились вокруг, размахивая руками и кланяясь, улыбаясь и жестикулируя, не зная, что же им делать дальше, если нести в дом нечего.

— Сэры, добро пожаловать в замок Флюхштайн! — уважительно произнес высокий мужчина в униформе, чей взгляд казался менее беспомощным, чем у остальных. Я решил, что это, должно быть, мажордом, или дворецкий, или кто-нибудь в таком роде. Кроме того, мне пришло в голову, что невероятно претенциозно называть городскую виллу — пускай даже очень внушительную — замком Флюхштайн. Или, если уж на то пошло, вообще замком.
— Граф Вильгельм скоро будет. Вы прибыли как раз к обеду, который подадут в восемь, как обычно.
Ну что ж, теперь мы хотя бы знали имя графа.
— Обед? Вы сказали, обед? — взволнованно воскликнул Малкович. И вряд ли стоило винить его — я сам находился на грани голодного обморока.
— Да, сэр. Скончавшуюся графиню сегодня не ждут.
— Скончавшуюся графиню? - переспросил доктор Фрейд. — Графиня умерла?
— Слава Богу, нет, сэр! Просто она, как я сказал: скончавшаяся. Она всегда опаздывает на все встречи, важные или незначительные, появляется только к концу. Поэтому ее прозвали скончавшейся графиней. Это, можно сказать, семейная шутка. Вырвалось, сэр. Я забыл, что вы посторонние. То есть, конечно, не совсем посторонние...
— Что вы имеете в виду?
Но тут появился граф — массивная, напыщенная, плешивая личность, одетая в смокинг с бесчисленными украшениями на лацканах; он курил толстую, дорогущую на вид сигару. Его лицо словно состояло из одних складок: жирные, дряблые щеки, многочисленные подбородки; темные, как изюминки в сдобной булке, глаза неопределенного цвета — возможно, карие, хотя издали об этом было трудно судить. Лоснящиеся губы — алые, полные губы, типичные для гедониста*, обжоры и скрытого извращенца. Я не утверждаю, что граф действительно принадлежал к ним, просто, судя по внешнему виду, мог бы. Он вытирал щеки затейливо вышитым носовым платком и, несмотря на холод, казался красным и разгоряченным. Наверное, в доме было жарко?

* Гедонизм (от греч. удовольствие) - направление в этике, утверждающее наслаждение и удовольствие как высшую цель и основной мотив человеческого поведения.

— Ага! — крикнул он, засовывая платок в карман и быстро потирая руки. На его пальцах, похожих на сосиски, я заметил несколько тяжелых сверкающих колец. — Значит, вы наконец-то здесь! Я уже начал беспокоиться. Все в порядке, вы в безопасности? Слава Богу, вам не встретились волки и маньяки с ножами!
Малкович посмотрел на меня и самодовольно ухмыльнулся.
— Мы в полном порядке, — ответил доктор Фрейд, как будто во всем происходящем не было ничего плохого. Однако все было отнюдь не в порядке: я не знал, кто я такой, не помнил, куда направляюсь, Малкович лишился поезда, путешествие доктора Фрейда оказалось неожиданно прерванным странными событиями, из чего следовало, что он не попадет на свой важнейший конгресс по диморфным заболеваниям — черт побери, неужели этого недостаточно?!
Граф Вильгельм протянул руку с изысканным маникюром.
— Доктор Зигмунд Фрейд, — доктор Фрейд взял ее в свои сухие, испещренные коричневыми пятнами пальцы. — А это Малкович.
— Превосходно! Думаю, я читал ваше «Толкование сновидений», доктор. Конечно, только в переводе, но, должен с радостью сообщить, сладострастный дух полностью сохранен. Естественно, не другую книгу другого Фрейда! Ха-ха!
Затем, повернувшись ко мне, граф с лучезарной улыбкой произнес:
— Ну а вы, мой дорогой молодой человек, конечно же, можете не представляться!
— Нет?
— Конечно, нет!
— Хендрик, — осторожно сказал я.
— Да, да, конечно же! Но что же я, все говорю и говорю, держа вас на холоде? Пожалуйста, мои достопочтенные гости, добро пожаловать в мой дом!
Похоже, графа совершенно не смутил тот факт, что у нас не было багажа, хотя я заметил, как он пару раз с любопытством покосился на мою юбку. Через внушительные двери он провел нас в прихожую, а за нами следовало перешептывающееся стадо слуг. Пол устилали черно-белые мраморные ромбы, с верхних этажей спускалась огромная лестница; полдюжины отполированных дубовых дверей с латунными и хрустальными ручками, по-видимому, вели во внутренние комнаты — наверное, и в библиотеку? В таком месте должна быть библиотека. А также комната для курения, столовая и гостиная, элегантно украшенные в меру дорогим антиквариатом.
Я, как только мог незаметно, огляделся по сторонам — и, к своему огромному удивлению, обнаружил, что стены шестиугольной прихожей увешаны головами не оленей, не медведей и даже не лис, а коров. Коров?
— Я вижу, вы любуетесь моими трофеями, — заметил граф.
— Ну... да. Думаю, за ними нетрудно охотиться
— Тут вы ошибаетесь! На самом деле, некоторые из этих коров могут впадать в ужасную свирепость, особенно если знают, что к ним подкрадываются. Их мычание страшно, словно вопли пропащих душ. Скажу вам, у меня от него всегда мурашки по коже!
— Правда?
— За последний сезон мы лишились нескольких наших лучших молодых людей — их убили впавшие в неистовство, разъяренные коровы. Одному почти оторвали голову, а бедный Густав остался без значительно части своего свадебного оборудования, но выжил.
— Выжил?
— Да! Поэтому я и сказал бедный Густав. Как нормальному мужчине жить дальше после этого, а? Так сказать, ни лечь, ни встать! Ха-ха!
Граф — определенно не из благородного рода, решил для себя я — потряс головой и повеселевшим голосом продолжил:
— Но позвольте! Пройдем в кабинет! Думаю, Димкинс уже разжег там огонь.
— Святые небеса! — с тревогой прошептал доктор Фрейд. — Он что, арсонист*?

* Арсонист — поджигатель, человек, страдающий страстью к поджогам.

— Нет, вовсе нет! Я имел в виду, что он развел огонь в кабинете для нас, и мы сможем побеседовать в тепле.
— А! Я знал человека с весьма интересным случаем личностной одержимости, который не мог устоять перед поджогом табачных торговцев.
— Лавок или владельцев?
— Обычно и тех, и других. Для него это, видите ли, выглядело совершенно логичным. Когда я предположил, что, следуя его рассуждениям, надо засовывать почтальонов в коробки для посылок и есть бакалейщиков с булочниками, он просиял, изумленно улыбнулся и сказал: «Ну конечно! Спасибо, доктор!»
— И что произошло дальше?
— На следующей неделе он всадил топор в восемнадцатилетнюю помощницу в мясном отделе известного продуктового магазина и начал обгладывать ее оторванную руку. Ему удалось поглотить несколько унций свежей человеческой плоти, прежде чем его схватили.
— Уверяю вас, — произнес граф с неловким, вымученным смешком, — что в замке Флюхштайн такого не случится. Димкинс проследит за этим. Прошу вас сюда, джентльмены!
— Димкинс ведь английское имя, ваша светлость, — заметил доктор Фрейд, когда мы входили в кабинет графа.
— Да, это так. Но вообще-то он балтийский славянин. Однако, так как английские дворецкие — самые лучшие в мире, я позволил ему сменить имя. Это была собственная идея Грабовски...
— Грабовски?
— Димкинса.
— А.
— Да, парень все ныл и ныл — и, в конце концов, прямо-таки утомил меня. «Я хочу быть английским дворецким, сэр! О, сэр, пожалуйста, разрешите!» — он чуть не на коленях ползал за мной, предлагая всевозможные странные маленькие услуги. Да что там, однажды он даже попытался... клялся, что мне это понравится! Ладно, в любом случае, он вычитал имя Димкинс в книге и решил, что хочет зваться именно так. И с тех пор его так и зовут.
Кабинет оказался еще необычней, чем шестиугольная прихожая. Обшитые деревом стены выглядели довольно просто, но их не прикрывали ни картины, ни рисунки, ни полки. Здесь не было даже коровьих голов. Большая часть мебели столпилась в одном углу, дальнем от окна, занавешенного толстыми бархатными портьерами; только в середине комнаты стоял крошечный кофейный столик и вокруг него четыре плетеных стула, которые, на мой взгляд, гораздо уместнее смотрелись бы в саду. Создавалось впечатление, что обитатели дома готовятся к отъезду. Возможно, так оно и было. В камине слабо мерцал вялый, нерешительный огонь, совершенно не дававший тепла. Я непроизвольно поежился.
— Какая у вас миленькая юбочка, — пробормотал граф. — Так элегантно, со вкусом подобрана.
— Это я выбирал! — с нелепой гордостью сообщил Малкович. Мне захотелось съездить ему по жирной морде.
Граф Вильгельм приподнял бровь и насмешливо посмотрел на меня.
— Вообще-то, — быстро вмешался я, — обычно Малкович не выбирает мне одежду. Просто в данной ситуации...
— Ничего больше не говори, мой дорогой Хендрик! Поверь, я знаю, что такое артистический темперамент! Гениальность и эксцентричность всегда шествуют рука об руку. И почему бы не носить женскую одежду — если тебе это нравится? Что этот светский мир с его лицемерными условностями понимает в дикой, необузданной, творчески свободной душе? Я аплодирую вам, Хендрик, я отдаю вам честь!
Затем, к моему крайнему изумлению, он с широкой улыбкой повернулся к доктору Фрейду, и я отчетливо услышал, как граф процедил сквозь стиснутые зубы:
— Маленький грязный извращенец держит нас за идиотов! Он носит юбки, а мы — костюмы. Я знаю таких типов.
Доктор Фрейд глубокомысленно кивнул и поморгал своими змеиными старческими глазами. Потом граф снова обернулся ко мне, фамильярно положил руку мне на плечо и произнес:
— Моя дочь очень похожа на вас. 
— Чем же? — спросил я.
Прижавшись поближе, он мягко, почти нежно прошептал мне в ухо:
— Она тоже любит юбки.
— Короткие юбки? — поинтересовался Малкович, который явно подслушивал.
Граф взглянул на него и пожал плечами:
— Вы же знаете, каковы молодые девчонки!
— Она девственница? — вопросил доктор Фрейд.
Граф Вильгельм покраснел и надул щеки, тут же уподобившись разгневанной жабе.
— Дорогой мой доктор! — выплюнул он. — Адельме тринадцать лет!
— Да, да, тысяча извинений, ваша светлость, но как психиатр...
— Конечно, она не девственница! Или вы думаете, что она уродина? Что у нее короткие ноги и руки? Что она калека и мужчины с отвращением отворачиваются от нее?
— Ваша светлость, уверяю вас...
— Она — гибкое, очаровательное, обольстительное создание, и сегодня вы сами в этом убедитесь!
Гнев графа Вильгельма испарился так же быстро, как и вспыхнул. Повернувшись ко мне, он улыбнулся и успокаивающе-примирительно произнес:
— Забудем об Адельме. Сейчас нет времени на обсуждение сексуальной истории моей дочери, хотя она и весьма захватывающа. Что насчет вашего выступления завтра вечером, Хендрик?
— Моего выступления?
— Конечно! Полагаю, мой кучер рассказал вам о приготовлениях? Ах да, я понимаю, вам захочется осмотреть достопримечательности, посетить воскресную службу и тому подобное. И не забудьте про занятия любовью, естественно!
Граф заговорщически подмигнул и, подавшись вперед, ткнул меня в бедро толстым, но необычайно сильным указательным пальцем.
— Поверьте мне, у вас будет масса времени для всего этого! Нет, поговорим о завтрашнем вечере! Вы весьма равнодушны, так ведь? Ну, я вас в этом не виню, Хендрик! Не хотите выдавать свои секреты, понимаю. Могу сказать, что мы все страшно заинтригованы!
— Моим выступлением?
— Именно!
Граф Вильгельм издал несколько хриплых, слегка безумных смешков и помахал рукой доктору Фрейду и Малковичу.
— Весьма темная лошадка наш Хендрик, не правда ли?
— Возможно, еще темнее, чем вы думаете, — заметил доктор Фрейд.
— Естественно, уже несколько недель, как по всему городу развешаны объявления; осмелюсь предположить, стоит вам взойти на помост — и помещение будет набито битком. Я, знаете ли, на время превратил бальный зал в аудиторию.
Мне становилось все больше не по себе. Мало того, что я не помню собственное имя, — вряд ли меня действительно звали Хендриком, — так теперь еще выясняется, что я должен прочитать лекцию на совершенно неизвестную тему перед огромной аудиторией! Надо придумать способ, как узнать предмет обсуждения — и при этом не вызвать подозрений у графа.
— А у вас, ваша светлость, есть опыт в этом деле? — спросил я, не в состоянии сдержать слабую дрожь в голосе. Я заметил, как доктор Фрейд взглянул на меня, потом на Малковича.
— Нет, никакого, — ответил граф Вильгельм. — Боюсь, что меня этот вопрос никогда не интересовал. Видите ли, это все для Адельмы.
— Для Адельмы?
— Точно! Существует одна вещь, которую она все эти годы хотела узнать, но не имела возможности...
Я с некоторым облегчением понял, что, скорее всего, речь идет не о сексе.
— ...и это большой стыд, джентльмены, я открыто признаю. Адельма всегда была беспокойной девочкой, вечно тосковала и жаждала чего-то, чего сама не могла описать — все время напряженная, ищущая, высматривающая, никогда не удовлетворенная. Думаю, именно поэтому она столь неразборчива. Быть может, это психическое заболевание, доктор Фрейд?
Теперь пришла очередь доктора Фрейда чувствовать себя неуютно. Похожий на медленную, коварную рептилию, он слегка поерзал в своем огромном барочном кресле, поморгал слезящимися глазами за сверкающей оправой пенсне. Потом открыл рот, чтобы заговорить, но тут, к нашему общему удивлению, задремавший, как я думал, Малкович, нарушил молчание.
— Я бы не назвал это болезнью, граф, — произнес он. — Скорее даром, если мне позволят высказать мое мнение.
— Продолжайте же, мой дорогой друг! — восхищенно воскликнул граф Вильгельм. — И как же, по вашему мнению, Адельмин беспокойный поиск Бог знает чего может вдруг обернуться Даром?
Малкович прочистил горло.
— Значит, так, — начал он. — Если вы удовлетворены тем, что имеете...
- Да?
— ...значит, вам незачем желать чего-то, чего у вас нет, правильно?
— И?
— И если вы не желаете того, чего у вас нет, значит, у вас с тем же успехом может ничего и не быть, верно?
Доктор Фрейд закашлялся. Или задохнулся, я точно не уверен.
— Кто не хочет ничего? — продолжал Малкович, победоносно размахивая рукой, ни дать ни взять — крайне талантливый логик, только что выведший запутанный, лишь посвященным понятный силлогизм*. — Никто! Никто не хочет ничего, потому что все хотят чего-то. Это дар маленькой Адельмы, понимаете ли: она знает, что хочет чего-то... просто не знает, чего именно.

* Силлогизм — умозаключение, составленное из трех суждений таким образом, что последнее (заключение) выводится из первых двух (посылок) как необходимое следствие.

Граф Вильгельм замер с отвисшей челюстью, тонкая ниточка слюны поблескивала на первом из его многочисленных подбородков. Затем он хлопнул упитанной рукой по ещё более упитанному бедру.
— Господи, Малкович, похоже, вы попали прямо в точку! — воскликнул он.
К моему великому, если не сказать больше, изумлению, граф принял доморощенную болтовню Малковича за глубокое откровение.
— Да, действительно, вы с предельной точностью описали проблему! Скажите, вы философ?
Малкович покраснел и скромно пожал плечами.
— Ну, в своё время меня так называли, — пробормотал он. — Конечно же, я нигде специально не учился.
— Старина, вам необходимо встретиться с нашим профессором Бэнгсом! За время пребывания у нас вы почти наверняка встретитесь с ним!
— Малкович, — вмешался доктор Фрейд, — получил особые полномочия от Министерства внутренней безопасности!
— О, — выдохнул граф Вильгельм. — Это, возможно, все объясняет. Вот почему завтрашний вечер так важен для Адельмы, — повернувшись ко мне, продолжил он. — В, бесспорно, неуклюжей, но страстной отеческой попытке облегчить ее беспокойное существование я предположил, что, быть может, именно эту вещь она и ищет, прекрасный ответ на ее бесконечные поиски. Только опытный в этом человек, объяснил я, принесет ей полное и окончательное удовлетворение.
— В чем именно? — спросил Малкович, доставив мне ни с чем не сравнимое облегчение.
— Как! — слегка ошалело ответил граф. — В пении йодлем*, конечно же!
— Пении йодлем?
— Когда-то, до йодля, были гобелены, потом «кузнечик»**. Должен сказать, у нее неплохо получалось, пока она случайно не наскочила на Сюзетт и не проткнула бедняжке желудок...

* Йодль — напевы альпийских горцев, тирольцев, характеризующиеся особой манерой пения: руладами, скачками на широкие интервалы, переходами от грудного низкого регистра голоса к высокому фальцетному.
** «Кузнечик» (англ. pogo-stick) - детская игрушка, представляющая собой палку с пружиной и двумя ручками, на которой можно прыгать.

— Сюзетт?
— Ее котенок. И да, конечно же, пару месяцев для нее в целом мире не существовало ничего, кроме каллиграфии. А я, услышав, что вы приезжаете, предложил йодль, это ведь очевидно. Надеюсь, вы не возражаете? И не сочтете, что я обманом организовал ваше выступление?
— Отнюдь нет, однако, на самом деле у меня не...
— Как только она услышит вас завтра, она моментально начет заниматься, я знаю, Хендрик. Вы ведь окажете ей эту услугу? — и, хитро подмигнув, граф добавил: — В том, что касается йодля, конечно!
— Ну...
— Я понимаю, что вы — один из ведущих мировых специалистов по йодлю и что ваше время дорого, но вас ждет щедрое вознаграждение, поверьте мне!
В этот момент Малкович, явно расстроенный недолговечностью своей блистательной славы, воинственно произнес:
— Сомневаюсь, чтобы он был одним из ведущих мировых специалистов по йодлю!
Тут поспешно вмешался доктор Фрейд:
— Даже те, кто получил особые полномочия от Министерства внутренней безопасности, не могут знать всего, Малкович. Кроме того, Хендрик — крайне скромный молодой человек. Он никогда не говорил о своей репутации ведущего мирового специалиста по йодлю.
— Надеюсь, вы продемонстрируете нам свое искусство на деле? — добавил граф.
Мой желудок сделал несколько отчаянных кульбитов и, слабо возроптав, провалился в слизистые глубины бурлящего кишечника.
— Джентльмены, позвольте мне принести свои извинения! — граф Вильгельм, сопя и пыхтя, тяжело поднялся на ноги. — Я почти уверен, что вы, должно быть, голодны! Ну что ж, вам как раз хватит времени привести себя в порядок перед обедом, который подадут ровно в восемь. Димкинс проводит вас в ваши комнаты.
Тут он проворно потер руки и воскликнул:
— О, Адельма будет так счастлива! Хотя бы на некоторое время.
С этими словами граф торопливо покинул кабинет.
Наверху, в промозглом, выложенном каменными плитами коридоре, на стенах которого висели вездесущие коровьи головы, я излил на доктора Фрейда все, что думал о его ужасающей лжи.
— Как вы посмели сказать ему такое? — шипел я, сдерживая голос, чтобы не услышали слуги. — Вы прекрасно знаете, что я не один из ведущих мировых специалистов по йодлю! Сама эта идея просто гротескна!
— А откуда же мне знать? Даже вы сами не знаете. Вы же не помните, кто вы такой. Быть может, это правда.
— Что я — специалист по йодлю? Не валяйте дурака!
— Что еще я мог сказать ему? Если бы я отрицал это, нас, несомненно, выставили бы за дверь, в ледяную ночь.
— А предварительно еще и избили бы до полусмерти! — добавил Малкович.
— Вы этого хотите? Чтобы нас побили и швырнули в снег?
— Ну, с такой стороны...
— Думаю, вы эгоист! — заявил Малкович.
— Что?
— Мы все для вас вделали, все! Дали вам имя, работу, положение, компанию! Пора подумать и о нас с доктором Фрейдом, вы, себялюбивый ублюдок! Мы не хотим замерзнуть насмерть снаружи!
— Я тоже этого не хочу, уверяю вас!
— Значит, все, что от вас требуется — это на несколько часов притвориться известным специалистом по йодлю! Мы просим слишком многого?
— Откровенно говоря, да. Кроме того, это не все: я должен прочитать лекцию и — если вы вдруг запамятовали — провести наглядную демонстрацию!
— В таком случае, вам лучше приступить к шлифованию своего мастерства! — сказал Малкович, и его свиные глазки злобно блеснули.
— Слишком поздно заниматься этим, — заметил доктор Фрейд с нотками сожаления в голосе. — По-моему, я слышал обеденный гонг.
Он бросил взгляд на свои наручные часы.
— Да, я не ошибся. Восемь ноль-ноль, джентльмены!
Внезапно мне захотелось расплакаться.
Столовая оказалась громадным, почти бальным залом, зато без коровьих голов. Кроме того, здесь, как и во всем особняке, было ужасно холодно. По-видимому, это заметил не я один — за столом восседала крошечная старушка, облаченная в огромную шубу, перчатки и меховые наушники. Граф неопределенно махнул в ее сторону.
— Принцесса Элизабет ван Хюссдорфер, — равнодушно сообщил он.
Пожилая леди продолжала смотреть в стол. Через несколько мест от нас расположился высокий, напыщенный мужчина средних лет, в элегантном смокинге и белом галстуке-бабочке.
— Артур Лэкс, — прошептал граф.
— Артур Лэкс, скрипач? — с любопытством поинтересовался доктор Фрейд.
— Нет, Артур Лэкс, гинеколог. Он играет на совсем других инструментах, да, доктор?
Я счел это замечание весьма безвкусным, но промолчал и сел между доктором Фрейдом и Малковичем. Граф, естественно, устроился во главе стола, а рядом с ним приземлилась некая печального вида личность с неряшливыми усами, представившаяся Мартином Мартинсоном, но умолчавшая о роде своей деятельности. Возможно, деятельность у него просто отсутствовала. Хотя огромный стол был накрыт минимум на двадцать персон, других гостей не наблюдалось.
— Профессор Бэнгс, — сказал граф, — как обычно, не может к нам присоединиться. Вы же знаете, как он погружен в свой магнум опус*. Интересно, он его когда-нибудь завершит? Вы ведь философ, Малкович, вы должны понимать, каково это.

* Магнум опус (лат. magnum opus) — великий труд.

Малкович с поддельным сочувствием кивнул.
— А! — воскликнул граф Вильгельм. — Первое блюдо! Что бы это могло быть? Наваристый суп, должно быть... или, может, обжаренные сардинки с кусочком лимона и черным перцем? Или острые овощные тарталетки — миссис Кудль обожает готовить овощные тарталетки! Или, может, приправленная дубовыми листьями ветчина, нарезанная тонкими вафельными ломтиками, со свежей дыней и инжиром?
Ропот в моем желудке становился все громче. Несомненно, нас ожидала роскошная трапеза — на каждого приходилось по три смены ножей и вилок, в том числе ножи для рыбы, и по две десертных ложечки. На столе также стояли искрящиеся хрустальные бокалы и маленькие изящные рюмочки для ликера. Но, когда появился слуга, его руки были совершенно пусты — ни серебряного подноса, ни супницы, ни вереницы тарелок. Он осторожно, робко подошёл к графу и что-то прошептал ему на ухо. Я увидел, как граф резко изменился в лице.
Малкович ткнул меня локтем в ребра.
— Я умираю с голоду, — прошипел он. — А вы?
— Уже умер, — шепнул я в ответ.
Граф поднял руку, привлекая наше внимание.
— Похоже, на кухне произошел небольшой взрыв, — сообщил он. — К счастью, серьезно пострадала только посудомойка, однако, боюсь, что, пока не подадут мясо, нам придется довольствоваться хлебом.
Малкович повернулся к графу Вильгельму и, к моему великому смущению, произнес:
— Очень жаль. Хендрик только что сказал мне, что он уже умер с голоду.
— Это правда? — спросил у меня граф.
— Да, но...
— Должен сообщить вам, молодой человек, что мой хлеб — это очень хороший хлеб! Между нами говоря, наш хлеб — лучший в городе. Здесь и сдобные плетенки, и тающие во рту кабачковые бриоши, и маковые рулеты, пшеничный хлеб и ржаной хлеб, pecorino* и булочки с розмарином. Вам этого мало?

* Пекорино, сыр из коровьего или овечьего молока. Пекорино лучше всего есть с хлебом, не смешивая с другими продуктами и напитками, (итал.)

— Прошу прощения, — начал я, — я вовсе не имел в виду...
— Тогда ешь, мой мальчик! Предайся же чревоугодию!
И мы накинулись на хлеб, как стая оголодавших животных, руками отрывая большие куски и запихивая их в рот, забыв об этикете и окружающих. Малкович свалил на свою тарелку шесть или семь маковых рулетов, а затем потянулся за сдобными плетенками. Одна принцесса Элизабет ван Хюссдорфер осталась равнодушной к нашему свинскому поведению. Завернутая в меха, она восседала, точно древняя инфанта, привередливо пережёвывая крошечный кусочек бриоши.
Мы также налегли на вино, в основном на восхитительно темное Saint Emilion 59, и вскоре, набив свой желудок тяжелым, как кирпичи, хлебом, я понял, что мне необходимо воспользоваться туалетом.
— Мясо, мясо! — закричал граф Вильгельм, когда тот же слуга вошел и снова что-то прошептал ему на ухо.
— Что? — услышал я шипение графа. Затем последовала очередная порция шепота.
— Похоже, — произнес граф, — ягненок отказывается удобно расположиться на противне...
— Боже мой! — вмешался доктор Фрейд. — Он что, еще жив?
Граф ошеломленно уставился на доктора.
— Конечно, нет! — ответил он. — Это просто речевой оборот! Туша не помещается на противне.
— А-а-а.
— Но у нас по-прежнему есть эти прекрасные розанчики и хлебцы со стручковым перцем, тортильи и соленые focaccia*...

* Фокачча, пшеничная лепешка (итал.).

В итоге вся трапеза состояла исключительно из хлеба. Теперь я из усердного голодного нищего превратился в медлительного, рассеянного обжору, запихивающего еду в рот просто потому, что она еще осталась на тарелке. Наконец мой мочевой пузырь приготовился к собственному небольшому взрыву, и я поднялся, бормоча вялые извинения. К счастью, граф, похоже, догадался о моей нужде и, сдержанно кашлянув, произнес:
— Третья дверь слева, юный Хендрик. Наверное, я был немного пьян, но найти третью дверь слева оказалось большой проблемой. В длинном, узком коридоре царил мрак, и я на ощупь пробирался по нему, цепляясь за стены. Я зацепился за какой-то предмет, и он со стеклянным звоном упал на камни. Быть может, картина... оставалось только надеяться, что не очень дорогая. Первая открытая мною дверь вела в комнату, еще более темную, чем коридор. Ничего. Я осторожно повернул холодную металлическую ручку следующей двери — и замигал в полосе густого, насыщенного света, какой дают только масляные лампы. На маленькой, завешенной камчатым полотном и шелком кровати, возлежала с книгой девушка изумительной красоты. Если не считать узеньких розовых трусиков, она была совершенно обнаженной. Книга покоилась на ее волшебных упругих грудях, врезаясь в сливочную плоть.
Она переложила книгу на живот и посмотрела на меня. Ее глаза казались темными, непроницаемыми, как беззвездная ночь, полная молчаливых обещаний и сладкой близости. Ее губы были алыми, и мягкими, и невообразимо очаровательно надутыми. Я почувствовал, как холодок желания щекочет мой позвоночник.
— Не возражаете? — спросила она. — Я пытаюсь читать.
— А что вы читаете? — хрипло прошептал я.
— «Историю кириллического алфавита с примечаниями», если вы хотите знать. А теперь не могли бы вы закрыть дверь?
Я закрыл ее, но мое сердце пульсировало неистовее, чем даже мочевой пузырь. Кто она, этот безупречный ангел с глазами опытной искусительницы? Кем она может быть? Рано или поздно я это выясню. Тем временем я благополучно добрался до третьей двери слева и открыл ее.
Совершенно ошеломленный, я увидел, что туалет графа представлял собой точную копию общественной уборной: похожее на пещеру помещение с кафельными стенами и полом, длинным рядом разделенных перегородками писсуаров, четырьмя умывальными раковинами и кабинками, чьи двери открывали вид на ботинки и спущенные штаны занимающих их персон. Все это было очень странно. Но еще больше я удивился, обнаружив там стоящего перед писсуаром Мартина Мартинсона. Как, черт побери, ему удалось опередить меня? Быть может, существовал короткий путь? Мартин явно столкнулся с какими-то затруднениями — он стонал и трясся, снова стонал и вытягивался на цыпочках.
— С каждым разом все труднее и труднее, — заметил он, когда я подошел к соседнему писсуару и расстегнул молнию.
— Что именно?
— А как вы думаете? — огрызнулся он. — Водить трамвай? Писать, естественно!
— О. Извините.
— Не стоит, в этом же нет вашей вины — о, да, наконец-то! — о! Нет, нет, всего лишь капля... о, это все равно, что мочиться расплавленным стеклом! Эта проклятая сучка, должно быть, подцепила что-то от одного из своих бесчисленных мужчин, с которыми она спит за деньги. А теперь заразила меня...
Я не мог устоять перед замечанием, что мужчины, связывающиеся с проститутками, сами виноваты в том, что подхватывают такие болезни.
— Корабли, проплывающие в ночи, полагаю, — произнес я с наставительными нотками в голосе.
— О чем вы? — спросил Мартин с перекошенным от боли лицом.
— Я так понимаю, вы даже не знаете ее имени...
— Конечно же, я знаю ее чертово имя, идиот! Назовите мне хоть одну причину, по которой можно не знать имя собственной жены!
— Вашей жены? — переспросил я, быстро застегиваясь и устремляясь к двери.
— Да, моей жены! — вскрикнул Мартин и согнулся в три погибели.
Вернувшись за стол, я заметил, что все хлебные корзины пусты. Малкович развалился на стуле, на его подбородке блестела слюна, униформу кондуктора Государственной железной дороги, обладателя особых полномочий, данных Министерством внутренней безопасности, усеивали сотни крошек. Доктор Фрейд задремал, а принцесса Элизабет ван Хюссдорфер просто испарилась.
— А, Хендрик, мой мальчик! — радостно воскликнул граф. — Боюсь, для десерта уже поздновато! Мы все съели!
Мгновенно разозлившись при мысли, что в мое краткое отсутствие подали что-то, отличное от хлеба, я выпалил:
— Десерт? Что было на десерт?
— Наипрекраснейшие зернистые булки с нежнейшей корочкой...
— Какая жалость, — выдавил из себя я. — Быть может, в следующий раз.
— Конечно, конечно! Я припасу целый батон, испечённый специально для вас! А сейчас, если кто-нибудь разбудит доктора Фрейда, думаю, самое время для нас, насыщенных и убаюканных обильной трапезой, отправиться в постели. Стол сохраним для графини. Может, миссис Кудль успеет приготовить ягненка до ее прихода.
Остатки общества — то есть граф Вильгельм, Малкович, Артур Лэкс и я — встали и покинули столовую, оставив доктора Фрейда мирно дремать над своей тарелкой. Немного развеселившись, я подумал, что кишки Артура Лэкса, переварив такое количество тортилий и pecorino, точно заработают к утру понос*.

* Игра слов: Лэкс (англ. lax) — склонный к поносу.

Однако, в свою спальню — мрачную, похожую на камеру комнату, почти без мебели — я вошел с тяжелым сердцем. Стянув юбку, я забрался в ледяную постель, особо не надеясь, что следующий день принесет какие-нибудь улучшения в моей судьбе.


назад  вперед

Наверх

О проекте Реклама на сайте Вконтакте Livejournal Twitter RSS

Система Orphus:  1. Нашли ошибку в тексте  2. Выделите её мышкой  3. Нажмите Ctrl + Enter
Система Orphus

© 2008–2015 READFREE