A PHP Error was encountered

Severity: Notice

Message: Only variable references should be returned by reference

Filename: core/Common.php

Line Number: 239

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: libraries/Functions.php

Line Number: 770

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: libraries/Functions.php

Line Number: 770

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: libraries/Functions.php

Line Number: 770

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: core/Common.php

Line Number: 409

Шкатулка сновидений — 4 скачать, читать, книги, бесплатно, fb2, epub, mobi, doc, pdf, txt — READFREE
READ FREE — лучшая электронная библиотека
Писатели
АБВГДЕЁЖЗИЙКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ

гарнитура:  Arial  Verdana  Times new roman  Georgia
размер шрифта:  
цвет фона:  

Главная
Шкатулка сновидений

4

Проснувшись, я тотчас взглянул на свои наручные часы: половина девятого. Голова раскалывалась от выпитого накануне вина, а в пересохшем рту был мерзкий привкус пепла. Несколько секунд я не мог вспомнить, где нахожусь — знаете, как это бывает, когда просыпаешься в чужой постели. Пара минут ушла на борьбу с этим ужасным чувством дезориентации, результатом чего явился вывод, что, где бы я ни находился, я не имею права быть здесь.

Тут в дверь постучали, и в комнату вошел Димкинс — тощий, мрачный, шестидесятилетний мужчина с редкими прилизанными волосами и огромными глазами.
— Доброе утро, господин Хендрик, — пробубнил он. — Надеюсь, вы хорошо спали?
— Вообще-то...
— Завтрак накрыт в утренней комнате, правда, остальные домочадцы уже поели. Честно говоря, они съели все: мюсли, фрукты, яйца всмятку, пармскую ветчину, кеджери*, жареную blutwurst**, многочисленные выдержанные сыры...

* Кеджери — блюдо из рыбы, риса, яиц, лука и т.п..
** Кровяная колбаса (нем.).

— А хоть что-нибудь осталось?
— Множество хрустящих булочек к завтраку, сэр. Вытащив из кармана маленькую щетку, Димкинс начал чистить мою висящую на спине стула юбку от пуха и хлебных крошек.
— Я должен спросить, сэр, — заметил он. — Граф интересуется, не хотите ли вы сменить одежду на что-нибудь более подходящее для вашего вечернего выступления.
— Ах да, мое выступление. Вообще-то, Димкинс...
— Видите ли, сэр, многие пожилые люди в нашем городе, так сказать, консервативны, привязаны к обычаям. Ваши сексуальные предпочтения меня, конечно же, не касаются. На самом деле, мне очень нравятся извращенцы — постыдные, скрытные, тайные ощупывания под покровом глухой ночи, быстрое удовлетворение между ног абсолютно незнакомого...
— Я не извращенец, Димкинс! — закричал я.
— Нет, сэр, конечно же, нет. В любом случае, граф Вильгельм подумал, что, возможно, вам подойдет угольно-черный костюм в тонкую полоску с хорошим узорчатым галстуком, если он отыщет его для вас. Как вы на это смотрите?
— Отлично, — угрюмо отозвался я.
— Я принесу вам всё до вашего выступления, сэр.
Убрав щетку обратно в карман, Димкинс начал медленно кружить по комнате, и я понял, что он ждет, когда я выберусь из кровати. Я же был абсолютно гол и не собирался вставать в его присутствии. Вместо этого я спросил:
— Вы давно служите у графа, Димкинс?
— Двенадцать лет, сэр. Я, конечно же, не живу здесь. Сам граф считает это дурным тоном. У меня есть маленький домик на окраине города. Я хочу сказать, у нас с женой есть маленький... да, у нас с женой...
К моему крайнему удивлению, он внезапно бросился к краю кровати и рухнул на колени. Потом Димкинс зарыдал.
— Господи, да что случилось? — спросил я.
— О, сэр! — прохныкал он. — Простите мне мою слабость и женские эмоции! Быть может, вам удастся мне помочь? Я в отчаянии, сэр, в глубоком отчаянии! Я подумал, простите меня за эту дерзость, я подумал, что такой известный и просвещенный человек, как вы... ну... что вы посоветуете, что мне делать!
— Что, черт побери, вы имеете в виду, Димкинс? У вас какие-то проблемы?
Он обратил ко мне свое печальное, залитое слезами лицо и слабо улыбнулся.
— Не у меня, сэр. У моей жены.
Немного приподнявшись, он переместил свое тело на кровать и раскинул руки жестом благочестивой мольбы.
— Пожалуйста, не говорите его светлости про мое дурацкое поведение! — попросил он. — Меня тут же уволят.
— Я буду нем, как могила, — пообещал я.
— Я знал, что могу довериться вам, сэр. Как только я вас увидел... несмотря на юбку... я понял, что вы — порядочный человек.
— Благодарю вас.
— О, сэр, я перевидал здесь все типы человеческих мастей! Да, поверьте мне! Но вы, вы ведь выслушаете меня, правда? И скажете, что делать?
— Не могу ничего гарантировать, — заметил я, — но определенно выслушаю. Так в чем состоит проблема вашей жены?
Димкинс низко опустил голову.
— Понимаете, она не ест. Ну, пара крошек от тоста по утрам и стакан воды днем. Вечером, иногда, ломтик холодного мяса — и все. О, сэр, видели бы вы, в каком она сейчас состоянии...
Он снова заплакал.
— ...одна кожа да кости, глаза почти исчезли внутри черепа, и к тому же она совсем слаба. Как погляжу на нее, прямо сердце разрывается.
— Но почему она не ест?
Димкинс в отчаянии посмотрел на меня.
— Потому что я ей не позволяю, — ответил он.
— Что?
— Вы должны понять, сэр. Матильда — это моя дорогая жена — всегда была внушительной женщиной. Всю свою жизнь. Даже когда я встретил ее, она была, ну, так сказать, крепкой. К моменту нашей свадьбы она стала похожа на ломовую лошадь. О, поверьте, я ничего не имел против! Нет, сэр, совсем наоборот! Мне нравилось, что она большая. Я обожал ее огромные, похожие на воздушные шары груди, я восхищался ее массивными бедрами, сладкими просторами ее зада, уж простите мою речь, сэр, и я хотел ее только такой. Она, конечно, всегда любила покушать, вечно жевала сладкие пирожные и нежные маленькие пирожки, иногда по нескольку за раз, вы понимаете, и продолжала увеличиваться и увеличиваться. Особенно она любила эти пироги с изюмом и миндалем, которые так хорошо пекут у Шлюстера на Бульваре. Их подают с кремом и сливовым вареньем, но Матильда пристрастилась покупать пироги коробками, приносить домой и есть по вечерам, сидя у камина. Мы были так счастливы, сэр! Вам бы пришлось потрудиться, чтобы отыскать другую такую же счастливую пару, как мы с моей Матильдой!
— И что же случилось?
— Ну, в один прекрасный день — за неделю до дня ее рождения, я хорошо это помню, сэр, — я решил порадовать ее. Я сказал, что мы совершим маленькое путешествие в центр города, в новый магазин одежды, который только что открылся, последняя мода и все такое, и я куплю любое понравившееся ей платье, сколько бы оно ни стоило. Конечно же, бедная Матильда была на седьмом небе от счастья! Она обнимала, и целовала меня, и прыгала вверх и вниз — ну, вы ведь представляете себе, сэр, — то есть совершенно перевозбудилась. Потеряла над собой контроль. Хотела, чтобы я выполнил свой супружеский долг прямо там, на кухонном линолеуме.
— А вы?
— О, конечно, несколько раз. Потом мы отправились в спальню и начали все с начала. В итоге уже перевалило за три, когда мы вышли из дома и отправились в магазин. И, должен вам сказать, сэр, мы оба были легки, как воздушные змеи, счастливы, как жаворонки, как молодые, впервые познавшие любовь.
— И?
— Ну, все началось, когда она обнаружила, что у них нет понравившегося ей платья ее размера. Честно говоря, у них вообще не было ее размера. Мы пробыли там почти до закрытия, перебрали все ряды вешалок, Матильда пыталась втиснуться в одно платье за другим, но ничего не получалось. В конце концов, высокомерная продавщица — вы должны знать такой тип, сэр, вы ведь сами предпочитаете женскую одежду...
— Послушайте, Димкинс...
— В общем, она почти вышвырнула нас из магазина. Я расстроился из-за Матильды, но держал рот на замке, так как не хотел еще больше огорчать ее. Потом, когда мы уже почти пришли домой, она повернулась ко мне и спросила: «Скажи, ты считаешь, что я толстая, Борис?» — и этот вопрос застал меня врасплох. Я понимаю, что, очевидно, для всех она была толстой, но я никогда не смотрел на нее в таком свете! Понимаете, я любил ее! Господь свидетель, я по-прежнему ее люблю! А когда любишь кого-то, не имеет значения, толстый он или худой, высокий или низкий, ведь правда? Для меня она всегда была богиней, совершенством во всех смыслах. И я решил не отвечать, потому что ответь я — и мне пришлось бы сказать правду: да, ты толстая — а для меня это означало предать любовь. Вы ведь понимаете, о чем я, да, сэр?
— Думаю, да.
— Я счел, что нельзя говорить, что для меня она вовсе не толстая. Ведь нельзя же быть толстой для одного — и не быть для другого? А если бы я сказал, что она толстая, но это не имеет значения, я бы осудил ее по общепринятым меркам. Ведь никто не любил Матильду так, как я, сэр! И это стало продолжаться целыми днями. Бесконечное, настойчивое, упорное нытье, всегда одно и то же: «Я толстая? Ты бы назвал меня толстой? Когда заканчивается «крепко сложенная» и начинается «толстая»? Почему ни одно из платьев не подошло мне? Потому что я толстая? Я толстая?» — и даже в постели, сэр! Она забыла о своих маленьких, остроумных, непристойных шалостях и настойчиво задавала один и тот же вопрос, снова и снова. Она больше не хотела радовать меня как мужчину, она только хотела получить ответ на свой вопрос, но, как я уже сказал, я решил, что не предам мою любовь таким способом. О, я никогда не прекращал любить ее, сэр! Ни на секунду, даже когда мне приходилось бить ее в тщетной попытке заставить замолчать, чего она, естественно, не делала. Это сводило меня с ума. Я не мог нормально размышлять, не мог спать, я даже не мог есть... и, заметив, что я начал терять вес, я придумал одну вещь.
— Какую вещь? — спросил я, завороженный и напуганный его рассказом.
— Не давать есть ей. Знаете, я подумал, что если некоторое время удерживать жену от еды, она похудеет, совсем как я после ее бесконечных вопросов, и тогда я смогу искренне, глядя ей прямо в глаза, сказать: «Нет, Матильда, ты не толстая!» Поэтому, как-то днем — я попросил графа отпустить меня пораньше — я вернулся домой и связал ее хорошей, крепкой веревкой. Она сидела за кухонным столом, поедая тарелку вермишели, сдобренной имбирем и медом, и закусывая ванильным печеньем. Никогда не забуду ее лицо, когда она посмотрела на меня — расширенные от удивления глаза, ведь я вернулся необычно рано, губы, уже начавшиеся складываться для этого подлого, мучительного вопроса: «Я толстая?» Но прежде чем она успела задать его в миллионный раз, я ударил ее кулаком по лицу, и она без чувств повалилась на пол — так быстро, так легко, сэр! — и внезапно ее подбородок оказался испачкан не крошками, а кровью, которая сочилась из разбитых зубов. О Боже, клянусь, я подумал, что убил ее! Мою бедную, любимую Матильду!
Димкинс плакал в пуховое одеяло, зажав голову между моих ног. Я заставил себя нагнуться и похлопать его по плечу.
— Не расстраивайтесь так, Димкинс, — безнадежным тоном сказал я. — Уверен, в конце концов все образуется.
— Но каким образом, сэр? — вскричал он, поднимая свое умоляющее лицо. — Я хочу сказать, каким образом все может образоваться, как вы столь небрежно заметили, если я не разрешу страдающей, сломанной бедняжке есть?
— Вы должны разрешить, Димкинс! Немедленно! Внезапно мне стало нехорошо. Внизу моего желудка росло смутное мрачное предчувствие.
— А как давно, — спросил я, — вы ее...
— Связал? Уже почти год, я полагаю.
— Боже мой!..
— Большую часть времени я держу ее в подвале. О, я сделал все возможное, чтобы создать там уют, клянусь вам! У нее есть очаровательный маленький электрический камин, стеклянная лампа с розовой бисерной бахромой, которую ей подарила мама, каждый день она получает кувшин со свежей водой, ваза с сухими цветами, я специально ее купил, а в матрасе совсем недавно заменили пружины. Так что это настоящий дом внутри дома. По вторникам и субботам вечером я развязываю ей ноги, чтобы удовлетворить свои естественные потребности, но я не могу вытащить кляп, чтобы она не... никогда заранее не знаешь, правда, сэр? Я вытаскиваю кляп по утрам, чтобы скормить ей положенный кусочек хлеба, а перед сном — ломтик холодного мяса. Бедняжка так ослабела, что с трудом может жевать, поэтому обычно я сам разжевываю пищу и только потом пальцем засовываю ей в рот. О, сэр, видели бы вы эти огромные темные глаза, смотрящие на меня, жалостные и умоляющие, слишком сухие даже для слез! Я уже говорил, что это разбивает мне сердце, разрывает на две половинки, но что я могу поделать? Действительно, она больше не толстая — она похожа на высушенное насекомое, на костлявый кошмар — но стоит мне развязать ее, и она тут же снова начнет есть, потолстеет, снова не сможет найти одежду своего размера, и снова начнутся эти отвратительные вопросы! Я наложу на себя руки, сэр, наложу на себя руки! Я слишком люблю свою Матильду и не могу смотреть, как она мучается... но нельзя допустить, чтобы все повторилось! Что же мне делать, сэр? Вы можете посоветовать? Пожалуйста, скажите, что поможете! О, пожалуйста...
Всхлипывая, Димкинс сполз на пол и затих.
Я был настолько потрясен, что несколько секунд не мог даже пошевелиться. В конце концов, я как можно тверже просипел:
— Димкинс, вы должны тотчас отправиться домой и развязать свою жену! Вы должны дать ей немного еды — лучше жидкой и горячей — а потом вызвать врача. Вы слышите, что я говорю, эй?
Я не видел Димкинса, его загораживал край кровати, но, когда он, наконец, ответил мне, я уловил в его голосе призрачные зловещие нотки.
— О, я не могу этого сделать, сэр!
— Иначе Матильда умрет, если вы этого не сделаете!
— Вообще-то, нет. Я прочел это в книге. Теперь я знаю, как мало требуется человеческому телу, чтобы выжить — и именно столько даю ей, каждый день, точно по часам. Она не умрет.
— Димкинс, — произнес я, — думаю, вы сошли с ума. Голос раздался снова, немного более зловещий; кроме того, теперь в нем звучало лукавство.
— Спасибо, сэр, за ваш добрый совет. Я знал, что могу на вас положиться. Однако, боюсь, вы не поняли наших с Матильдой отношений. Да и как человек, вроде вас, мог понять их?
— Что?
— Вы говорили из добрых побуждений, сэр, я вижу и ценю это. Кроме того, мне стало легче, когда я излил душу.
До меня донесся звук энергичного сморкания.
— Освободите жену и проследите, чтобы она получила должную медицинскую помощь! — сказал я.
— Нет, этого не будет! Не сейчас! — теперь голос Димкинса был тверд, как скала. Затем, почти елейно, он добавил: — Но спасибо, что выслушали, сэр. Мне стало намного лучше.
— Димкинс, это нелепо. Может, вы хотя бы встанете, чтобы я мог вас видеть?
— Вообще-то, сэр, если вам все равно, я, пожалуй, полежу здесь и чуток вздремну. Я совсем выдохся, — к моему вящему удивлению, ответил голос.
Голый, как и прежде, я быстро выбрался из кровати, перешагнул через неподвижного Димкинса и потянулся за юбкой.
Я начал привыкать к этой юбке: свобода движения каким-то образом придавала мне ощущение невесомости, и, после мертвой хватки трусов, было очень приятно ощущать, как яички шлепают по моим бедрам при ходьбе. Позже, подумал я, можно будет отыскать себе подходящий верх: что-нибудь из мятого серебристого бархата, с бусиной на шее. Я понял, насколько в действительности привык к юбке, когда обнаружил, что присматриваюсь к выставленному в витрине лаку для ногтей и размышляю о том, какой оттенок лучше подойдет к ней. По правде говоря, одолженные у графа костюм с галстуком придутся весьма кстати.
Страшная история Димкинса огорчила меня, и, в надежде изгнать из головы образ истощенной, измученной Матильды, связанной в подвале, я решил прогуляться в город. Снега не было. После десяти минут ходьбы по узким, мощеным булыжником улочкам я вышел на широкую солнечную площадь, окруженную кафе и ресторанчиками, что навело меня на мысль о кофе и завтраке. Избавившись естественным путем от вчерашнего хлеба, я снова сильно проголодался. Я пересек площадь и вошел в Cafe Exquise* под маленьким, но весьма симпатичным желтым навесом.

* Совершенство (фр.).

— Вам сюда нельзя, — воинственно заявила женщина с кислым, угрюмым лицом за стойкой.
— Почему?
— Потому что, если уж вы так хотите знать то, что вас не касается, кафе заказано для частного мероприятия, вот почему.
Смущенный и рассерженный, я окинул взглядом Помещение.
— Но здесь же никого нет!
— Я сказала, что оно заказано для частного мероприятия... я не говорила когда. И вообще, через двадцать минут здесь будет целая толпа. Попробуйте зайти по соседству. Они обслуживают... — тут она презрительно оглядела меня с ног до головы, — людей вашего сорта.
Я понял, что она имела в виду мою юбку, но это меня не волновало. Ответив, что обязательно попробую зайти в следующую дверь, я с достоинством удалился. За моей спиной раздалось громкое слюнявое фырканье.
На улице перед баром «Фантазия» стояли столы, и я решил занять один и, потягивая кофе, насладиться солнечными лучами. Быть может, также закажу омлет или поджаренную отбивную.
Высокий, довольно привлекательный молодой официант немедленно возник передо мной, через его руку перевешивалось не слишком чистое полотенце. Он заискивающе улыбнулся.
— Кофе, пожалуйста, — сказал я.
— У нас потрясающий выбор сэндвичей.
— Нет, спасибо, — отказался я, подумав о маковых рулетах, focaccia и бриошах и ощутив слабый приступ тошноты.
— У нас домашний хлеб, мадам. Свежий, только что из печи. Как насчет отличного сэндвича с нашим горячим хлебом?
— Нет, — ответил я, — в данную минуту я не могу думать о хлебе. И я не мадам, я просто ношу женскую юбку, вот и все. Чего мне действительно хочется, так это мяса. Любого мяса — сосиску, отбивную, гамбургер, фрикадельку со специями — или даже рыбу. Запеченная форель вполне сгодится. Единственное, о чем я прошу, не приносите мне хлеба.
Официант окинул меня пристальным взглядом.
— Мясоед, значит, да? — пробормотал он. — О, конечно, я принесу большой кусок свежего мяса, которого вы желаете!
Он весьма нахально подмигнул мне, а потом, увидев мои неодобрительно сдвинутые брови, поспешно добавил:
— Как насчет запеченной на противне телячьей вырезки с медово-горчичным соусом? Это подойдет?
— Отлично! — ответил я.
— Конечно, немного дороже, чем остальные пункты меню...
— Неважно, — легкомысленно махнул я рукой. Но, когда официант скрылся внутри, я с ужасом осознал, что это очень даже важно, потому что у меня не было денег. Однако прежде чем мне удалось придумать, как отменить заказ, не потеряв перед молодым нахалом свое лицо, я услышал громкий голос, зовущий через всю площадь:
— Это вы? Ведь, правда, вы? Должно быть! О Боже, да, это вы!
Подняв глаза, я увидел полногрудую женщину, обвешанную покупками, которая, пошатываясь, пробиралась ко мне. Ее открытая, щедрая улыбка обнажала слишком много зубов — больше, чем может понадобиться для практического использования. Она была не лишена привлекательности, но ее черты выглядели слишком обычными, а медно-рыжие волосы выдавали более чем намёк на подделку; на мой взгляд, она переборщила с макияжем, кричаще-яркое платье с напечатанными цветами явно казалось слишком узким. Верхняя часть ее груди, с потрясающей ложбинкой, бурно волновалась, пока женщина, задыхаясь, неуклюже шла к моему столику. Очевидно, она меня знала... но кто, черт возьми, она такая?
— О, я просто не могу поверить! — вскрикнула она, роняя все свои сумки и сжимая меня в мощном объятии, отдававшим тяжелым ароматом тальковой пудры L’Amour Эдоретти и, как ни странно, соусом болонез. Мне стало нехорошо.
— Ну, — сказала дама, плюхаясь на стул напротив меня, — Это просто чудо! Утро не пропало даром, честное слово! Мне говорили, что вы в городе, конечно, и мне все известно про ваше сегодняшнее выступление. Нет и речи о том, что я там буду, но встретить вас вот так, таким обычным, таким доступным! О, я просто ошеломлена! Я сейчас расплачусь!
— Пожалуйста, не надо, — вставил я, — только не за меня.
Ее голубые глаза расширились. Она подалась вперед и поцеловала меня прямо в губы. Я почувствовал, как ее жаркий, влажный язык — просто огромный! — пытается проникнуть внутрь, но крепко сжал рот. Когда женщина, наконец, откинулась назад, она тяжело дышала, причем, скорее, от восхищения, а не от напряжения, потому что следующими ее словами были:
— И такой деликатный! Такой чуткий, такой внимательный! Я никогда не верила тем сплетникам, что называли вас надменным и высокомерным!
— Кто это говорил?
— Вот почему я вас поцеловала! Это дань, понимаете, способ выразить мою благодарность такому очаровательному, милому, чудесному человеку, как вы!
В этот момент появился официант с подносом. Он поставил передо мной маленькую пластмассовую тарелочку. На тарелочке лежал сэндвич.
Полногрудая дама посмотрела на официанта и отчетливо прошептала:
— Он хотел, чтобы я залезла языком ему в рот! Затем она обернулась ко мне и ласково улыбнулась.
— Что это?! — разъяренно воскликнул я. — Я специально просил вас не приносить мне никакого хлеба!
— А что с ним не так?
— С ним-то все в порядке, но я заказывал не его! Где моя запеченная на противне вырезка с медово-горчичным соусом?
— Вы совершенно правы, устройте же большой скандал по пустякам! — посоветовала женщина. — У нахалов-бездельников сейчас в моде убийства!
— Послушайте, — пустился в объяснения официант, — мне действительно очень жаль, но у нас ни одного нет!
— Чего? Куска телятины?
— Нет, противня.
— Что?
— Я понятия не имею, куда они все подевались! Правда, вчера был тяжелый день, много народу, и Аксель сегодня работает в утреннюю смену. Быть может, вы обойдетесь сэндвичем?
— Если он не хочет, я съем его! — заявила женщина, хватая с тарелки сэндвич и запихивая половину в рот. Она начала жевать и пережевывать, очень энергично, с огромным энтузиазмом, ее глаза блестели от жадного наслаждения. Потом она быстро прикончила вторую половину и, слегка рыгнув, с трудом проглотила. Я смотрел на нее, широко раскрыв глаза, одновременно завороженный и испытывающий отвращение, ведь отталкивающее всегда завораживает. Действо было похоже на падение гигантской звезды в черную дыру — и ее бесследное исчезновение. Если для нее это обычная манера есть, неудивительно, что она страдает лишним весом.
— Вот счет, — угрюмо сообщил официант и ушел внутрь.
— Я заплачу! — прощебетала женщина. — О, мой муж будет потрясен, когда я расскажу ему, с каким великим человеком я разделила сэндвич!
Разделила?
— Кстати, а кто ваш муж? — спросил я, подумав, что это хороший способ узнать, кто же она такая. Или даже кто я сам.
Женщина кокетливо хихикнула.
— Какой шутник! — пробормотала она. — Какой шутник! Честное слово, страшно приятно обнаружить, что у августейшей персоны вроде вас на самом деле есть чувство юмора!
Затем, слегка понизив голос, она наклонилась ко мне и сказала:
— Могу я попросить вас о небольшой услуге? Я тотчас насторожился.
— Какой именно?
— О, я понимаю, это ужасная дерзость, но для нас это так много значит, для меня и моего мужа. Он, естественно, придет на ваше выступление, но там будет такая давка, и вряд ли представится возможность...
— Что за услуга?
— Ваш автограф.
Признаюсь, я испытал немалое облегчение. Конечно, я не помнил, кто я такой, но я всегда мог расписаться «Хендрик» под предлогом дружеского расположения.
— Несомненно, вы получите мой автограф.
Она испустила тихий вскрик удовольствия; мне он показался почти сексуальным.
— Вот, — воскликнула она, шаря в одной из своих сумок, — у меня есть ручка... да, да... о, какая небывалая честь!
— Но на чем мне расписаться?
Она на секунду задумалась, потом, к моему ужасу, вытащила свою левую грудь и, сжав ее в одной руке, протянула мне.
— Распишитесь здесь! — произнесла она, затаив дыхание. — И я больше никогда в жизни не приму душ!
Если это была клятва, ее мужу сильно не повезло.
Я подписал грудь, украсив букву «р» длинным завитком, идущим вокруг толстого коричневого соска. Она дрожала, и трепетала, и смеялась, и, после долгого запихивания и засовывания, умудрилась-таки спрятать грудь обратно в чрезвычайно узкое платье.
— До встречи сегодня вечером! — пропела она, вставая и собирая свои пакеты.
— Жду не дождусь, — пробормотал я, глядя, как дамочка ковыляет через площадь.
Вернувшись в замок Флюхштайн, я отыскал на втором этаже библиотеку и начал бродить среди полок в вялых попытках найти что-нибудь — хоть что-нибудь! — о йодле. Мысль о том, чего ждали от одного из ведущих мировых специалистов, преследовала меня все утро, точно весьма мерзкий задник в не менее тошнотворной пьесе, написанной душевнобольным автором с анархистскими замашками. Интересно, сколько человек соберется? Возможно ли, чтобы среди них оказались другие эксперты по йодлю — менее выдающиеся, чем я? О чем, пропади все пропадом, мне говорить? То, что мое выступление необходимо сопроводить наглядной демонстрацией, сильно ухудшало дело, потому что, если я еще мог наплести про пение йодлем что-то, имеющее к нему весьма отдаленное отношение, спеть у меня не выйдет. Я окажусь мошенником или, понял я, холодея от страха, даже обманщиком, что гораздо ужасней. Кроме того, что бы я ни наплел, это предназначалось не только для специально приглашенной аудитории, но и для Адельмы, графской дочери, страдающей тягой к психосексуальным блужданиям. Была ли очаровательная девушка с упругими грудями, читающая об истории кириллицы, Адельмой? При других обстоятельствах я бы надеялся на это. Только, так как Адельме исполнилось всего тринадцать, несмотря на ее «завораживающую сексуальную историю», о которой упомянул граф, это казалось маловероятным.
Библиотека оказалась большой и основательной, однако я заметил, что книги покрыты тонким слоем пыли — вряд ли к ним часто прикасались. По крайней мере, не граф Вильгельм, которого я счел мещанином и невеждой. Тусклые полуденные лучи сочились сквозь высокое окно со средником, высвечивая пляшущие, сверкающие пылинки на поверхности большого стола красного дерева, стоящего на буро-коричневом ковре в центре комнаты. Стол украшала маленькая зеленая лампа.
Коллекция книг у графа была весьма разношерстная, если не сказать больше; хотя, возможно, он покупал книги ярдами, как зачастую делают претенциозные богачи со скудными литературными познаниями.
Двигаясь от полки к полке, постепенно освобождая сознание от живого трупа Матильды Димкинс, мыслей о вечернем выступлении на тему пения йодлем и того
— возможно, наиболее ужасного — факта, что я ничего о себе не помню, я поддался расслабляющему действию водянистого света и выдержанной тишины. Я просто сосредоточился — наверное, это слишком сильное и определенное слово — на книгах.
Здесь были музыка, история, искусство, языки, литература и поэзия: Эуленбургское издание партитур Майнца, Риккорди Миланского и Ширмера, включая большинство опер Верди и Вагнера и песенный цикл Малера*; документированная история Европы и Америки, обильно иллюстрированные художественные энциклопедии, «Великие картины Ренессанса» Дж. Ф. Кройцманна, собрание монографий Марии Бэк об Эль Греко и Веласкесе; полные собрания сочинений Шекспира, Гете, Виктора Гюго, Золя и Томаса Манна. Здесь были представлены все основные разделы науки, с легким уклоном в математику. Здесь также были психология — я заметил почти все книги Фрейда, но очень мало Юнга — и философия, теология, сравнительная религия, эзотерика и даже откровенный оккультизм: «Теория и практика древней алхимической магии» Макса Гильбера, несколько томов Виченцо Лабеллио-Шмидта с весьма дурной репутацией и Флоссмановский «Алхимический свод». Дальше я увидел биографии, автобиографии, поваренные книги, спорт — с явным предпочтением охоты и стрельбы — и совершенно неуместную здесь подборку журналов «Сделай сам». Я с улыбкой провел пальцами по корешку «Помощника в работе по дереву» некоего Тоби Снаббла, и в воздух поднялись струйки пыли.

* Малер (Mahler), Густав (1860-1911) — австр. композитор, дирижер, оперный режиссер; в его произведениях проявились тенденции позднего романтизма и черты экспрессионизма.

Однако, я перестал улыбаться, подумав о том, что, хотя авторы и произведения мне знакомы, я не помню, чтобы когда-либо читал их. Почему? Очевидно, я любил читать, иначе все эти книги ничего не говорили бы мне. Быть может, у меня самого была небольшая коллекция книг? Как получилось, что я близко знаком с именами Вагнера, Шекспира и Веласкеса — но не знаю своего собственного? Кроме того, я так ничего и не нашел про пение йодлем. Только, не успел я возобновить свои беспорядочные поиски, дверь библиотеки распахнулась, и на пороге возник граф Вильгельм. Его лицо пылало. Я тут же подумал, что он пил.
— А, Хендрик! — с откровенно напускным радушием произнес граф. Явно произошло что-то неприятное...
— Боюсь, вы пропустили ланч. ... но не это. Что-то другое.
— Миссис Кудль превзошла самое себя. Думаю, она хотела наверстать то, что не удалось в прошлую ночь. Какая жалость, что вас там не было! Она приготовила нам Bisque de Langoustines*, Bar Normande**, Boeuf Provemale*** и Bavarois****. Непередаваемо!
— Все, что начинается на В, — заметил я.
— Ну да, ей часто приходят в голову такие идеи. Иногда она хватается за буквы, иногда за формы или даже цвета. Однажды у нас было зеленое меню — преимущественно бобы и горох — и всю ночь я провел, пуская газы, чуть не умер от удушья!

* Суп из лангустов (фр.).
** Окунь по-нормандски (фр.).
*** Жаркое по-провансальски (фр.).
**** Желе (фр.).

— Я выходил на время ланча. Я был...
— О, я знаю, где вы были, мой дорогой друг!
— Кстати, Димкинс рассказал мне весьма тревожащую историю.
— Димкинс? Не обращайте на него внимания! Он надежный слуга, но, боюсь, совершенно слетел с катушек. Однажды рассказал мне, что держит свою жену в подвале и медленно морит ее голодом.
— Но мне он рассказал то же самое! — воскликнул я. — Это правда?
— Понятия не имею.
Несколько секунд граф Вильгельм с любопытством изучал меня, потом вытащил из кармана пиджака сигару и, шумно пыхтя, закурил.
— Послушайте, — сказал он, уместив половину своего тяжелого зада на краю стола и покачивая короткой ногой, — я понимаю, что вы, творческие ребята, привыкли к свободе и простоте, но не кажется ли вам, что это было чересчур?
— Что было?
— Я уже извинился за вас перед архиепископом.
— К сожалению, я совершенно не понимаю, о чем вы говорите! — произнес я как можно вежливее, но наставительный тон графа Вильгельма начинал меня раздражать.
— Остается только молить Господа, чтобы эта связь не переросла в нечто большее, — пробормотал граф, тыкая сигарой в мою сторону.
— Связь? С кем?
— С женой архиепископа, конечно же! Я онемел от изумления.
— Но я никогда не видел архиепископа! — возразил я. — Я не знаю его. Как вы могли предположить, что у меня связь с его женой? С ней я тоже не знаком!
Граф соскользнул со стола, обошел вокруг него и тяжело опустился в кресло. В его глазах, устремленных на меня, сквозило нечто сродни презрению.
— И вы осмеливаетесь, прямо мне в лицо, отрицать, что менее трех часов тому назад обнажили и ласкали ее груди на виду у всех?
Мой желудок перевернулся.
— Ее? — выдавил я. — Этой надутой проститутки в кафе?
— Я бы на вашем месте не стал добавлять к причиненному уже оскорблению ругань, — произнес граф Вильгельм. — Если архиепископ узнает, что, вдобавок к раздеванию его жены на людной площади, вы еще и назвали ее проституткой, он не обрадуется.
— Во-первых, площадь определенно не была людной. Вообще-то, насколько я помню, она была почти пустынной.
— Какая разница? — беззаботно отмахнулся граф. — Насколько я знаю, вы практически изнасиловали ее.
— И от кого вы это знаете?
— От самой жены архиепископа, естественно!
— Значит, она не только проститутка, но и лгунья. Осмелюсь сказать, она хотела бы, чтобы я изнасиловал ее. Она просто навалилась на меня!
— Мой дорогой Хендрик! А теперь послушайте...
— Нет, это вы послушайте...
— Сделали вы или нет порнографическую надпись на ее груди?
К этому моменту я практически перестал контролировать себя.
— Нет! — крикнул я. — Не сделал! Она попросила у меня автограф, а когда я согласился, вытащила левую грудь и потребовала, чтобы я расписался на ней. Она не оставила мне выбора! Уверяю вас, я крайне смутился. Гораздо сильнее, чем она!
Впервые за все время нашего разговора граф, кажется, поверил мне. Вздохнув, он откинулся на спинку и явно расслабился. Потом медленно выдохнул, послав в мою сторону серебряно-седое облачко густого ароматного дыма.
— Ну, хорошо, — сказал он. — Если вы уверяете меня, что не посягали на ее добродетель...
— Ни в коем случае, уверяю вас!
— Тогда, быть может, лучше забыть про это мерзкое недоразумение.
— Я уже забыл.
— Кроме того, архиепископ — терпимый и либеральный человек... Думаю, что, когда вы встретитесь с ним после сегодняшнего выступления, он ни словом не обмолвится о происшествии.
Я успел почти забыть о своем ужасном докладе.
— Его здесь очень любят, нашего архиепископа, - продолжал между тем граф Вильгельм, обращаясь скорее к самому себе. — Это из-за того, что он крайне здравомыслящий человек и умеет этим распорядиться. Для начала, он не выступает со всеми этими религиозными штучками. В отличие от некоторых архиепископов, конечно же. Проблема с Господом Богом в том, что дай ему палец — и он моментально заберет всю руку; не успеешь опомниться, как Он уже лезет во все твои дела, раздает команды и придумывает невыполнимые, непрактичные правила, вроде того, когда можно есть мясо, а когда нет, и подобные глупости. Нет, избавься от Бога, если можешь, — и жизнь станет гораздо проще. И архиепископ, чувствительнейший человек, знает это. Церковь славится ритуалами, значит, ими она и должна заниматься. Мой мальчик, да архиепископ Стайлер сам заядлый ритуальщик! Поверь мне, тебе есть чему у него поучиться! Наш величайший и любимейший церковный праздник — местный, конечно же — Праздник Святой Салфетки, а возник он только из-за того, что архиепископу Стайлеру понадобилось высморкаться. Ты можешь себе это представить?
— Нет, не очень.
— Он забыл свой носовой платок. И вдруг, в самом разгаре святой мессы, из его носа закапало прямо на алтарное покрывало, поэтому надо было срочно что-то придумывать. И знаете, что он сделал? Да, я снимаю перед ним шляпу! Он отправил целый выводок прислужников в ризницу за носовым платком, спрятанным в кармане его сутаны, и они вернулись торжественной процессией: кадильщик, ключник, мальчик с курильницей, мальчики со свечами; хор затянул «О, знание, познай самое себя» в весьма необычном сочетании сопрано и контртенора, а золотоволосый служка нес носовой платок — то есть теперь священную салфетку — на пурпурной бархатной подушке. О, прихожане сошли с ума! Женщины плакали, а мужчины приветственно кричали. Архиепископ Стайлер изобразил над платком — то есть, правильнее говорить, над салфеткой — несколько величественных молитвенных жестов, в том числе и окуривание ладаном, и, поднеся ее к иконе Тройственных Ключей, висящей над епископской кафедрой, благополучно высморкался. В тот день было столько благочестивых радостных слез, мой мальчик! Не скрою, что и я немного всплакнул! И теперь Праздник Святой Салфетки — официальный и религиозный выходной. О, наши школьники пишут о нем поэмы! В эти дни мы достаем множество салфеток, все из чистого шелка, вышитые серебром и золотом; у нас даже существует Орден Святых Девственниц, посвятивших себя их изготовлению. За многие годы ритуал, конечно же, был тщательно продуман и усовершенствован, и не так давно архиепископ опубликовал научный трактат о стиле, символизме и значении обряда. Он, естественно, на самом деле ничего не значит — ни в коем случае! — но разве это важно? Людям нужны обряды, и задача церкви — дать им их. Обряды приносят удовлетворение, успокаивают и исцеляют. Чем сложнее и бессмысленнее церемония, тем лучше. Вы уловили мою мысль?
— Вообще-то...
— Но ради всего святого, что вы делаете в этой старой, пыльной комнате?
На лоснящемся багровом лице графа внезапно появилась хитрая усмешка. Он неприятно подмигнул мне.
— Развлекаете сами себя, да?
— Что?
— О, я все прекрасно понимаю. Искали небольшого уединения, чтобы позволить себе маленькое удовольствие, правильно? Ну что ж, я рад, что вам хватило учтивости не заниматься этим на виду у слуг. Я считаю, что каждый человек должен уметь держать себя в руках. Слушайте, быть может, как-нибудь сравним наши техники? Я сам весьма умелый практикант, но мне всегда хотелось...
— Да нет же, уверяю вас! — воскликнул я. — Я просто смотрел на книги. Я искал... ну, да... я искал...
— Порнографию?
— Нет, не ее...
Я помедлил. Вряд ли стоило говорить, что я искал что-нибудь о йодле, ведь граф считал меня ведущим авторитетом в данной области, и, следовательно, нельзя было выводить его из этого абсурдного заблуждения. Правда, я плохо представлял себе, как мне это удастся.
— Что бы ты там ни искал, мой мальчик, здесь этого нет. Это место больше не используется. Удивляюсь, что дверь оставили незапертой, Димкинс обычно очень внимателен в таких вопросах.
Граф встал и, подойдя ближе, положил руку мне на плечо. Другой рукой он сотворил изощренный жест-отмашку.
— Вся эта ерунда, все эти книги, — прошептал он. — Они не для нас, знаешь ли. Они все о другом месте.
— Каком другом месте?
Кончиком сигары граф указал на окно.
— Нездешнем, снаружи.
— Снаружи от чего? — спросил я, все больше запутываясь.
Граф пристально посмотрел на меня, словно я был похож на сумасшедшего.
— Снаружи от здешнего места, естественно, — ответил он. — Снаружи от нас.
— Но...
— Они все ненастоящие, мой мальчик. Это только миллионы миллионов слов, вот и все.
— Я вас не понимаю. Зачем же вы храните их тут, если считаете, что они ненастоящие?
Граф Вильгельм недоверчиво усмехнулся, очевидно, удивляясь моей наивности.
— Книги, мой мальчик, книги! Это библиотека. Где же еще мне их хранить? В кладовке миссис Кудль? Ха!
— Но я по-прежнему не понимаю...
— Ну-ну, закончим на этом! Я не смею отнимать у вас время. Думаю, вы заняты подготовкой своего выступления. Мы все ждем, не дождемся, поверьте! Постарайтесь не пропустить обед. По-моему, миссис Кудль задумала что-то особенное. Мы же не хотим, чтобы вы умерли с голоду, как бедняжка фрау Димкинс! Ха, ха!
Граф проворно двинулся к двери, потом обернулся и снова посмотрел на меня.
— Димкинс оставит костюм и галстук в вашей комнате. И вы сможете наконец-то снять эту чертову юбку.
После него осталось парящее серебристое облачко ароматного дыма.
В отчаянии я побрел на поиски доктора Фрейда и обнаружил его в своей комнате. К моему удивлению, девушка с упругими грудями, которую я видел читающей «Историю кириллического алфавита с примечаниями», оказалась там же. Они сидели в креслах у окна, явно погруженные в интереснейшую беседу; девушка, кажется, слегка рассердилась, что их прервали.
— Чего вам нужно? — спросила она.
Ее голос звучал так же хрипло и обольстительно, как мне помнилось. Она сидела, скрестив ноги, темно-зеленая юбка открывала бедра. Над высокой грудью, в ложбинке между бледными тонкими ключицами поблескивала одинокая жемчужина на изящной серебряной цепочке. Ее лицо было столь прекрасно, что у меня закружилась голова: гладкий, чистый лоб; темные глаза, тлеющие, словно угли, грозящие в любой момент вспыхнуть неукротимым огнем; вздернутый носик и безупречный, превосходно очерченный, сладко-алый рот, созданный исключительно для запретных блаженств. Она смотрела на меня с каким-то высокомерием, которое ничуть не оскорбляло, а, напротив, действовало возбуждающе.
— Простите, надеюсь, я вас не побеспокоил...
— Вообще-то, побеспокоили, — сказала ангел-искусительница с презрительным равнодушием, которое укрепило и мой пенис (к счастью, скрытый юбкой), и решение остаться.
— Мы с Адельмой обсуждали влияние синдрома Лёнгерхорна на развитие третичного сифилиса, — пояснил доктор Фрейд.
— С Адельмой? — воскликнул я. — С дочерью графа? Но это невозможно!
— Почему невозможно? — поинтересовалась она.
— Ваш отец рассказал нам. Я имею в виду. Я так понял, вам тринадцать лет?
— Так и есть.
Я уставился на нее. Мой рот медленно открылся и некоторое время не закрывался.
— Вы похожи на рыбу, — произнесла Адельма.
— А вы похожи на... на...
— Ну? На кого же я похожа?
— На богиню! — в итоге выпалил я.
Казалось, она мгновенно смягчилась и улыбнулась. Но короткий лучезарный миг быстро поблек, и Адельма снова стала совершенно равнодушной.
— Конечно, ведь мне было тринадцать лет столько, сколько я себя помню.
— Что? — вскричал доктор Фрейд своим надтреснутым дрожащим голосом.
— Разве папа не рассказал вам? Ах, да. Все считают — по крайней мере, так считает профессор Бэнгс, а он — наш величайший ум — что мой последний день рождения пришелся на тридцать первое число.
— Какого месяца? — спросил я.
— Это совершенно неважно, — огрызнулась она, и ее утонченные, миндалевидные, маленькие ноздри восхитительно затрепетали.
— Позвольте спросить, что же в таком случае важно? — проворчал доктор Фрейд.
— Важно, что с тех пор всегда было первое число, Поэтому я больше никогда не отмечала день рождения.
— Значит, вам вовсе не тринадцать, — почти не дыша, выговорил я. — Я точно знаю. Так не бывает.
— Если в мой последний день рождения мне исполнилось тринадцать, и с тех пор дней рождений не было, значит, мне по-прежнему тринадцать, разве не так?
— Логика Адельмы безупречна, Хендрик, — заметил доктор Фрейд.
— Только в том мире, где всегда первое число, доктор Фрейд. А я с таким не знаком, вы понимаете?
Доктор Фрейд строго взглянул на меня.
— А мне кажется, что мира, в котором молодые люди без штанов путешествуют на поездах, не зная своего имени и места назначения, тоже не существует. Вы со мной не согласны?
Адельма пристально посмотрела на доктора Фрейда, на ее очаровательном личике читалось любопытство.
— Молодые люди без штанов? — пробормотала она.
— Именно, моя дорогая юная леди.
— Доктор Фрейд хотел сказать, — поспешно начал я, желая увести разговор от моей собственной необычной судьбы, — что...
— Я поняла, что хотел сказать доктор Фрейд, большое вам спасибо, — отрезала Адельма, вставая с кресла. Я уловил соблазнительный блеск узеньких розовых трусиков, которые были на ней во время нашей первой встречи... и до сих пор. Сейчас они уже, несомненно, пропитались ее интимным, мускусным ароматом. Мое сердце в груди билось, точно истеричная птица.
— Чего вы хотите, в конце концов? — спросила Адельма, кокетливо наклонив головку.
— Я должен поговорить с ним... это... о моем... о моем сегодняшнем выступлении.
— Вы знаете, что папа организовал его специально для меня?
-Да.
— Следовательно, ему лучше оказаться хорошим! Направляясь к двери, она прошла совсем близко от меня, и я уловил дуновение какого-то экзотического, древесного благоухания, похожего на сандал или душистый кедр. Запах был мощным, неотвратимо опьяняющим.
Не обращая на меня ни малейшего внимания, Адельма повернулась и помахала доктору Фрейду.
— До свидания, моя дорогая, — мягко произнес доктор. Его глаза под морщинистыми, исчерченными веками сверкнули.
Адельма закрыла за собой дверь.
— О, она само совершенство, во всех отношениях!
— Не считая её поведения с вами — несомненно.
— Точно.
— Она была откровенно и беспричинно груба, Хендрик.
— Я знаю, знаю. Разве она не прекрасна? Доктор Фрейд медленно покачал своей седой головой.
— Я так понимаю, вас сексуально влечет к Адельме?
— Конечно! Я ошеломлен — переполнен — ею! И вы можете меня в этом винить?
— Думаю, не будет излишне нескромным сказать, что я считаюсь ведущим специалистом в психологии человеческой сексуальности, но желание, вызванное оскорблением и позором, кажется мне весьма странным психологическим проявлением. Возможно, это подвид садомазохистских наклонностей, в которых Ид* объединяется с суперэго и атакует эго** — первое с целью возбуждения, второе — для установления собственного главенства, что приводит к...

* Ид (Id, оно) — по Фрейду, уровень бессознательного; примитивный, иррациональный, ориентированный на принцип удовольствия уровень, который влияет на человека, но не контролируется им.
** Эго (Ego) — по Фрейду, уровень сознательного, состоит из ощущений и переживаний, которые человек осознает в данный момент.

— Что приводит к тому, — прервал я, — что я хочу ее! Я должен ее получить!
Доктор Фрейд, пошатываясь, встал с кресла.
— Успокойтесь, Хендрик! Очевидно, что девочка презирает вас.
— Не менее очевидно, что она не девочка, и уж подавно не тринадцатилетняя. Она молодая женщина. Я бы сказал, ей не меньше двадцати.
— Почти наверняка.
— И что это за чушь насчет вечного первого числа?
— Боюсь, что не знаю. Я бы приписал это душевной нестабильности девочки — молодой женщины — если бы сам граф не сказал нам, что ей тринадцать. Быть может, это разновидность массового психоза. Чрезвычайно интересно.
— Только не для меня.
— О?
— Другое проявление этого массового психоза состоит в том, что все считают меня экспертом по пению йодлем.
— Ах, вот в чем дело.
— Да, в этом. И как же, черт возьми, мне со всем этим развязаться?
Пожилой джентльмен снова опустился в кресло и вздохнул.
— Просто заставьте их сделать вашу работу за вас, — сказал он.
— То есть?
— Это прием, который мы с моими друзьями-студентами использовали, когда сталкивались viva voce* со старым профессором Габриелем. Боже мой, его устные экзамены были просто ужасны!
Доктор радостно потер свои пятнистые руки и весело хихикнул.

* На устном экзамене (лат.).

— Помню один случай...
— Слушайте, так что там насчет этой техники?
— Она основана на принципе ответа вопросом на вопрос, когда вы не знаете, какого ответа от вас хотят.
— И?
— И — начните выступление с практической демонстрации, которую все ждут с таким нетерпением. Только, вместо того чтобы проводить ее самому, предоставьте это вашей аудитории, не вызвав у них ни малейшего подозрения.
— И, позвольте спросить, как я это сделаю?
— Скажите им, что, прежде чем вы продемонстрируете совершенный стиль и искуснейший способ исполнения, вы хотите, чтобы они сами поняли, насколько несовершенны общепринятые стиль и исполнение. Позвольте им спеть первыми. Не сомневаюсь, что, так как никто из присутствующих не будет иметь ни малейшего понятия о том, как это делается, ваши последующие рулады покажутся безупречными. Ну, а после вам останется только импровизировать.
Я схватил доктора Фрейда за руку и горячо потряс ее.
— Ваш совет потрясающ! — воскликнул я. — Действительно, кажется, вы спасли меня от катастрофического унижения! Я поступлю именно так, как вы сказали, доктор Фрейд. Спасибо, спасибо вам!
Доктор Фрейд был явно доволен собой.
— Быть может, вы еще произведете огромное впечатление.
Он оказался прав, я его произвел. Только совсем не в том смысле, в каком мы могли ожидать.


назад  вперед

Наверх

О проекте Реклама на сайте Вконтакте Livejournal Twitter RSS

Система Orphus:  1. Нашли ошибку в тексте  2. Выделите её мышкой  3. Нажмите Ctrl + Enter
Система Orphus

© 2008–2015 READFREE