A PHP Error was encountered

Severity: Notice

Message: Only variable references should be returned by reference

Filename: core/Common.php

Line Number: 239

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: libraries/Functions.php

Line Number: 770

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: libraries/Functions.php

Line Number: 770

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: libraries/Functions.php

Line Number: 770

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: core/Common.php

Line Number: 409

Шкатулка сновидений — 5 скачать, читать, книги, бесплатно, fb2, epub, mobi, doc, pdf, txt — READFREE
READ FREE — лучшая электронная библиотека
Писатели
АБВГДЕЁЖЗИЙКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ

гарнитура:  Arial  Verdana  Times new roman  Georgia
размер шрифта:  
цвет фона:  

Главная
Шкатулка сновидений

5

Одолженный графом полосатый костюм сидел так себе, но его явно сшили еще в дни относительно стройной графской молодости, поэтому результат получился вполне приемлемым. Галстук украшала пара отвратительных пятен, которые я с трудом оттер холодной водой. Мне было жаль расставаться с юбкой — я не только привык, я успел полюбить ее; однако не стоило появляться в ней на столь блестящем, как все уверяли меня, вечере, где ожидалось присутствие множества высокопоставленных лиц и церковных деятелей. Глухой, тошнотворный ужас незнания собственного имени и местонахождения постепенно угасал, ему на смену пришло оцепенелое смирение; кроме того, я не был одинок в своем недоумении — доктор Фрейд и гнусный Малкович тоже не имели ни малейшего понятия о месте своего пребывания. Или я просто — могло ли такое произойти на самом деле? — медленно, но верно убеждал себя в том, что меня действительно зовут Хендрик и я поистине ведущий специалист в искусстве пения йодлем? Возможно, это было вовсе не так глупо, как звучало, ведь хотя бы немного верить в то, что ты кто-то, в тысячи раз менее болезненно, чем твердо знать, что ты никто.

Все эти размышления, конечно же, вовсе не означали, что, когда пробило семь, а потом и полвосьмого, я полностью расслабился и прогнал прочь мрачные предчувствия. К большому огорчению графа, я настоял, чтобы обед подали в мою комнату, объяснив, что перед любым профессиональным мероприятием мне необходимо не менее двух часов полного одиночества. Что же касается самого «мероприятия», совет доктора Фрейда и впрямь казался весьма осмысленным, поэтому я собирался всецело следовать ему.
Внезапно в дверь постучали, и в комнату влетел граф Вильгельм.
— Ну что ж, мы готовы! Съели ваш сэндвич? Какая жалость, что вы пропустили обед миссис Кудль! Она приготовила Salad Alice*, Pigeonneaux en Papillote**, Sole Bercy***, Coeur de Filet Schloss Fluchstein****, Sorbet aux Pones*****...

* Фруктово-овощной салат, готовится из латука, сладкого перца, яблок, апельсина, грейпфрута, помидоров, майонеза, йогурта и специй (фр.).
** Молодой голубь, запеченный в промасленной бумаге (фр.).
*** Рулеты из филе морского языка, запеченные с вином, лимонным соком и маслом (фр.).
**** Филе «Замок Флюхштайн» в собственном соку (фр.).
***** Грушевый шербет (фр.).

— Спасибо, что сообщили.
— Честно говоря, идея с сэндвичем принадлежала мне. Когда вы сказали, что нуждаетесь в одиночестве, я подумал, что вы подготавливаете нервы и что лучше не давать вам ничего трудноперевариваемого. Мы же не хотим, чтобы вас вырвало прямо на городских знаменитостей? Ха, ха!
Я так и не смог решить, была ли это искренняя забота со стороны графа или просто злой умысел. Правда, если вспомнить его неприкрытое разочарование, стоило мне сказать, что я не приду на обед, склоняюсь к мысли, что последнее.
Он похлопал меня по плечу своей мясистой, наманикюренной рукой.
— Ну что ж, мой мальчик! Мы готовы? И я пошел за графом.
Бальный зал оказался действительно огромным. Что удивило меня: ведь, несмотря на претенциозное название, замок Флюхштайн представлял собой всего лишь большую виллу. Высокие, до полу окна закрывали багряно-персиково-розовые портьеры с золотыми кисточками; с потолка спускалась внушительная электрическая люстра, кроме того, вся комната была уставлена свечами в затейливых серебряных подсвечниках; в одном конце зала возвышался помост, с обеих сторон убранный цветами, а рядом стоял маленький столик красного дерева, и на нем — бокал с водой. Здесь собралось множество народу — кажется, не осталось ни одного свободного места — и когда я вошел, сопровождаемый графом Вильгельмом, чья рука по-прежнему фамильярно покоилась на моем плече, я услышал громкое гудение оживленных разговоров.
— Только послушайте! Они охвачены лихорадкой ожидания! — прошептал мне граф.
Пока мы неспешно шествовали к помосту, вся аудитория поднялась и начала аплодировать. Я чувствовал, как в меня впиваются мириады глаз: любопытные глаза и пытливые взгляды, глаза, сияющие алчным предвкушением, холодные и жесткие взгляды, скептические, завистливые, тяжелые, и осуждающие, и даже бессмысленные. Кое-где я заметил в них немного теплоты, и начал искать Адельму. Конечно же, она была здесь — в самом первом ряду, рядом с доктором Фрейдом! С другой стороны от доктора сидел Малкович, и когда он уставился на меня, я понял, что это и есть самый враждебный взгляд.
Мы повернулись к аудитории. Граф помахал, чтобы все садились. Через несколько мест от Адельмы расположилась массивная, неряшливая женщина — жена архиепископа — заставившая меня подписать ее грудь. Рядом с ней восседал лысый толстяк со странно развратным взглядом — по-видимому, сам архиепископ, хотя на нем не было ничего даже отдаленно напоминающего сутану.
— Леди и джентльмены! — крикнул граф. — Высокие гости, друзья, любители культуры! В этот вечер мне выпала необычайная честь представить вам молодого человека, чьи академические знания и профессиональная репутация делают любые мои вступительные слова совершенно излишними!
Новый взрыв аплодисментов. Граф Вильгельм подождал, пока они стихнут. Излишни его слова или нет, но он явно намеревался их произнести. Я не сомневался, что графа восхищало звучание собственного голоса.
— То, что он согласился — скорее, даже снизошел! — до выступления перед нами по такому воистину благоприятному стечению обстоятельств, есть проявление не только его удивительной скромности, его человечности — да-да, именно человечности! — но и знак беспрецедентной любви к нашему прекрасному городу. Да, в виду необъятной ширины и сложности его достижений, присутствие сегодня здесь являет его совершенным эталоном снисхождения — я бы даже сказал, самоуничижения! — и милостивого расположения.
Я подумал, что речь графа достигла высшей степени смехотворности, и тут он прервался, чтобы передохнуть; потом граф повернул голову, и я отчетливо услышал, как, глядя на кого-то в первом ряду, он прошептал:
— Думает, что он — Господь Всемогущий, а все остальные — дерьмо!
Затем моментально, не переводя дыхания, граф продолжил:
— Действительно, и где еще искать такую бесконечную доступность возвышенного, как не в Царстве Божием? Его неземная величественность, его печальная, отстраненная стать, его гений, непостижимо далекий от всего обыденного — все это он добровольно отринул...
Я почувствовал, что засыпаю. Я не мог сопротивляться облаку наркотической дремоты, теплому свету горящих свечей, подкравшемуся ко мне, пока граф бубнил свой нелепый гимн. Я пребывал в этих странных предельных землях между сном и бодрствованием — между сознанием и комой — где различия смешаны, границы стерты, и все становится не просто возможным, но и, согласно законам фантазии и желаний, вероятным. И здесь я неожиданно встретил Адельму — гибкую, прелестную, похотливую и... совершенно обнаженную. Она поцеловала меня, ее губы тронули мои, и я ощутил прикосновения блуждающего, нежного, розового язычка. Мои дрожащие руки накрыли ее восхитительные груди с напряженными, набухшими сосками...
«Как ты смеешь! — воскликнула она и отпрянула. — Кто дал тебе право прикасаться ко мне? Ты, грязное животное! Как я тебя ненавижу, как я тебя презираю!»
Внезапное смущение и замешательство тут же сменились сладким, всеобъемлющим пониманием.
«Мои оскорбления по-прежнему возбуждают тебя? — прошептала она. Потом посмотрела вниз, на мою трепещущую, пульсирующую плоть. — Думаю, что да!»
Когда я извергся в нее, она откинула голову назад и застонала:
«Ты, непереносимый ублюдок... нет, остановись, пока еще не поздно... о, прекрати это! Ты знаешь, что это омерзительно, знаешь, что мне тошно от твоей пульсации внутри!» — тут Адельма захихикала, и, чем крепче мы прижимались друг к другу, тем громче становился смех, разливался по ландшафту моих мыслей, набирал силу, пока не начал исходить не из бледного, тонкого горла Адельмы, а из пяти сотен грубых, охрипших глоток. На меня накатывала волна смеха — ломкого, неискреннего, лишенного утонченности и изящества — и, резко тряхнув головой, я, кажется, пришел в себя. По-видимому, граф Вильгельм только что пошутил. Быть может, на мой счет? Что ж, этого я никогда не узнаю. Смех стих, и пришла моя очередь. Граф лучезарно-выжидающе улыбался. Поднявшись на ноги, я взглянул на доктора Фрейда, сидевшего рядом с Адельмой в первом ряду этой «бальной аудитории»; он ободрительно кивал.
Я прочистил горло и начал.
— Леди и джентльмены! Перед своим сегодняшним выступлением сегодня я хочу провести небольшой эксперимент. Или, быть может, стоит назвать это сравнением? Искусство пения йодлем, или улюлирования, если использовать один из технических терминов, к сожалению, пришло в печальный упадок по сравнению с тем временем, когда оно впервые было вызвано к жизни, благодаря пробным опытам и робкому психологическому любопытству...
Доктор Фрейд что-то шипел, но я не мог разобрать его слов.
— ...самим зародышем человеческой цивилизации, — закончил я, очень довольный своей тирадой, но тотчас увидел, что доктор медленно качает головой. — Цели улюлирования многочисленны и разнообразны: выражение радости, предупреждение, скорбь и, конечно же, с относительно недавних пор, музыка. Музыкальные, мелодичные, модальные переливы... сладкозвучное бормотание...
Доктор Фрейд снова зашипел:
— Сравнение, идиот! Техника!
Я исподтишка взглянул на него. Он кивал.
— Дамы и господа! И именно как музыка это искусство подверглось упадку, о котором я упоминал. Чтобы продемонстрировать вам особенности моей техники, я хочу попросить вас самих попробовать немного поулюлировать.
В зале возникло оживление.
— По-своему, в вашей собственной манере, используя ту технику, которая покажется вам наиболее естественной — потому что, несмотря на ожесточенные споры по этому поводу, я отрицаю существование способа de rigeur* — попробуйте спеть йодлем. Будьте терпеливы друг к другу, а я буду терпелив к вам. Когда вы продемонстрируете печальные проявления упадка, я покажу вам пример чистого, совершенного искусства.
Секунду или две царила полная тишина. Впервые за все выступление я ощутил, как нервная щекотка подбирается к моему желудку. Затем откуда-то с задних рядов раздался крошечный, пронзительный, пробный, дрожащий звук.
— Превосходно! — провозгласил я, pour encourager les autres**. — Смелая попытка!

* Обязательный (фр.).
** Чтобы подбодрить остальных (фр.).

В нескольких рядах от меня женщина в блестящем вечернем платье, неблагопристойно узком для ее роскошного бюста, вытянула вперед голову — точно агрессивная индюшка, подумал я — и закатила глаза. Затем она испустила потрясающий вибрирующий вопль и даже умудрилась продлить его на несколько мгновений, прежде чем откинулась назад, багровая и задыхающаяся.
— Восхитительно! — воскликнул я. — Это в первый раз?
Она решительно кивнула, явно оглушенная собственным достижением, потом хихикнула, уловив в моем вопросе сексуальный подтекст.
Один за другим, целая аудитория, ободренная моими похвалами, обильно расточаемыми первым храбрецам, втянулась в эксперимент. Все началось крайне осторожно — дрожащие коллективные вокальные толчки, словно бесчисленные пинг-понговые шарики, подскакивающие на водяных струях. Я улыбался и одобрительно кивал, указывая на одного-двух особенно активных йодлыциков. Однако, вскоре их уж не требовалось подбадривать: жаждая признания или не желая быть превзойденными — а может, и то, и другое — все собравшиеся начали завывать. Энергичность попыток вызывала у меня беспокойство, но я не видел способа их остановить. Звук возрастал, подобно наступающей приливной волне, отдельные, вначале диссонировавшие голоса сливались в единый хор с фантастически гармоничной основой — густой, точно первобытная грязь, пронзающей, словно заточенное лезвие. Он набирал силу и вибрацию, и, взглянув наверх, я заметил, что люстра начала дрожать. Люди поднялись с мест — я сам непроизвольно вскочил — их рты были широко раскрыты, зубы выдавались вперед, язычки колебались, вены напряглись, головы дрожали, глаза выпучились. Шум стал почти пугающим. Волна за волной, он обрушивался на меня. Чей-то йодль превратился в слабый крик. Я в отчаянии зажал уши. Это напоминало оргазм. Взглянув на Адельму, я подумал, что она действительно его испытывает: голова откинута назад, глаза закрыты, щеки пылают; руки вцепились в груди, ноги широко раскинулись, юбка задралась. Ее рот, даже превратившись в распахнутую дыру, оставался по-прежнему прекрасным.
— Дамы и господа! — крикнул я, но мой голос потонул во всеобщем вопле. Что, черт побери, мне теперь делать? Я поднял руки и помахал ими в воздухе. Безрезультатно.
— Довольно, довольно!
Казалось, сам пол под моими ногами вибрирует и движется. Землетрясение? Или — о да, конечно же! — более глубокий, глухой звук, приближающийся, полный опасности?
— Пожалуйста, дамы и гос...
В эту секунду одно из окон разбилось — почти взорвалось — с электрическим треском, и облако острых как бритва осколков обрушилось, подобно смертоносному ливню, на ближайшие ряды маниакальных йодльщиков. Я увидел отвратительную морду какого-то демонического животного с багровыми, вытаращенными глазами, с растянутыми в ужасающей гримасе губами — оно яростно мычало, и из его трепещущих ноздрей валил пар; а потом я подумал... но нет, я не мог думать! Я окаменел...
Граф кричал. Люди вопили, толкались и пытались пробраться к дверям.
— Коровы, коровы! — орал граф Вильгельм, заглушая царившую ужасающую какофонию. — Это паника, говорю вам! Выведите женщин первыми!
Потом, повернувшись ко мне, он прошипел:
— Смотрите, что наделал ваш идиотский эксперимент!
— Что? Что?
— Шум взбесил мерзких тварей!
— Коров!
— Я же говорил вам, что это свирепейшие животные! Мужчины, на улицу! Ради Бога, возьмите оружие... — и он исчез в волнующейся, кричащей толпе.
Я даже представить себе не мог, что за скромным замком Флюхштайн находится грандиозное уединенное поместье, однако, оно там было. Поместье раскинулось под сине-черным бархатом ночного неба; вдалеке темнела полоса дремучего леса, макушки прижатых друг к другу деревьев тянулись к бледной лимонной луне. Стоял страшный холод. Я сразу же впал в мечтательную задумчивость, навеянную печальной романтикой этого прекрасного мрачного пейзажа. Тут где-то позади меня раздался крик:
— Беги же, беги!
Другие голоса: хриплые, резкие, напуганные, трепещущие от благоговения перед смертью или победой — и я, наконец, осознал, что нахожусь в самом сердце великой, кровавой битвы между человеком и животным. Я слышал предсмертные крики, триумфальные возгласы, отвратительное стальное лязганье, неистовое мычание обезумевших коров и даже что-то, похожее на дикий перестук лошадиных копыт по замерзшей земле. Господи, лошади? Я огляделся — да, лошади! — и увидел графа Вильгельма с перекошенным от ярости лицом верхом на огромном черном звере; граф размахивал широким мечом — лезвие покрывала густая алая кровь — а позади него виднелись многочисленные всадники, вооруженные сходным образом.
— Покрошите их на фарш! — ревел граф. — Только принесите мне головы целыми!
Они прогремели мимо меня, затаптывая людей направо и налево. Они — около двадцати разъяренных коров, бешено, вслепую носящихся вокруг; две-три были тяжело ранены и обезумели от боли; я заметил меч, торчащий из мощного крестца, точно неуместный придаток. Несколько женщин бежали по полю с горящими факелами, их платья порвались и обнажили груди, зловещий медный свет исказил лица, глаза широко распахнулись от ужаса. Развернувшись, я бросился за ними, стараясь держаться подальше от коров, которые снова и снова бесцельно бросались из стороны в сторону; я сшибал людей и не замечал их, я наступил на чью-то руку и мгновенно услышал яростный, болезненный вскрик. На земле лежал почти голый юноша, в его груди зияла открытая кровавая рана.
— Бейте, сэр! Подстрелите же ее, говорю вам!
— ... она несется прямо на вас...
— Во имя Господа, здесь женщины!
Я свернул в одну сторону — прямо передо мной, из плотного серебристого облачка дыхания, возникла багряная морда бешеной коровы — потом в другую; в хаосе я потерял из виду женщин с факелами. Я упал на одно колено, и острая боль пронзила мою лодыжку. Я опрокинулся на спину и как можно быстрее откатился подальше, чтобы ближайшая лошадь не превратила меня в кровавую кашу. Потом я заставил себя подняться. Это был ад! Безумный кошмар! Моей единственной надеждой на спасение оставалось вернуться в дом. Слева по-прежнему виднелись огни покинутого бального зала. И я побрел к ним, хромая, точно калека из какого-то дешевого готического романа о мутантах и проклятых, мое сердце отчаянно колотилось о грудную клетку.
— Послушайте меня, эй, вы! Я же сказал, что хочу получить головы целыми!
Мимо пронеслась огромная корова, и я с тошнотворным ужасом заметил свисавшую из ее пасти человеческую руку с отчетливо видными на бледной коже короткими рыжеватыми волосками. Обливаясь потом, я побежал. Коровы просто не могут вести себя так чудовищно, я никогда об этом не слышал! Коровы — мирные существа с печальными влажными глазами, занятые собственными делами, дружелюбно пасущиеся на горных пастбищах и часами стоящие в полном безделии; коровы не отрывают людям конечности, не впадают в убийственное безумие и не врываются в поместья! Быть может, это генетические гибриды, результат кошмарных тайных экспериментов? Или они много лет назад отбились от графского стада и как-то выжили в лесах, совершенно одичав?
В этот момент я услышал глухой стук и почувствовал смутную боль в правом боку, как будто кто-то случайно задел меня, но без всякого намерения причинить мне вред; я полетел кувырком, выставив вперед руки, и тут же мое лицо оказалось в холодной кислой луже коровьей мочи. Я сплюнул и вытер рукавом губы. На короткую секунду мне захотелось поддаться волне бесконечной усталости и заснуть прямо здесь, меня остановила только угроза быть растоптанным коровами или лошадьми — или и теми, и другими. Я с трудом поднялся и снова побрел к огням. За моей спиной раздавались крики, и мычание, и «цвииииччч!» рассекающей коровьи мускулы стали.
В бальном зале лежало несколько тел — я решил, что это женщины, но не стал останавливаться. Стулья были опрокинуты и разбросаны, пол усеян осколками стекла; среди растоптанных цветов сверкали жемчужины, бриллианты и рубины, словно прощальный ковер перед колесницей какого-то древнего поверженного героя. Я пробежал через разрушенную прихожую и оказался на улице. Больной желтушный свет натриевых ламп порождал тревожные тени. Ни разу не оглянувшись, я ринулся вперед, страстно желая оказаться как можно дальше от замка Флюхштайн.
По правде говоря, я не знал, насколько далеко ушел — мои безобразные прыжки постепенно превратились в быструю, а потом спотыкающуюся ходьбу, лодыжка по-прежнему причиняла мне боль — только вскоре я оказался на окраине города, в лабиринте узких, извилистых улочек, по сторонам которых стояли темные старомодные дома, да случайные запертые магазины. Я по-прежнему был облачен в подержанный графский полосатый костюм и начинал дрожать от холода. Время от времени я задирал голову и читал названия улиц, но они, конечно же, ни о чем мне не говорили...
Рётенсбергштрассе...
Веберштрассе...
Танненбаумвег...
И, совсем не к месту:
Аллея Дороти Паркер.
Я порядком устал, а, кроме того, так как на обед мне дали один-единственный сэндвич, ощущал сильный голод. Графский костюм порвался на одном локте, его покрывала грязь. От меня воняло коровьей мочой. Кем бы я ни был, я определенно попал в переделку.
— Эй! Эй, вы, сюда!
Я посмотрел через улицу и увидел женщину средних лет, стоящую перед открытой дверью. Сзади лился золотистый свет, и я не мог толком разглядеть лицо, но в ее голосе, несмотря на небрежно-равнодушный тон, слышались теплые нотки. Я похромал к ней.
— Вы что, заблудились? Уже очень поздно, и вы опоздали на ужин.
— Похоже, это моя судьба, — пробормотал я.
— А где ваше приглашение?
— Приглашение?
— Ой, только не говорите мне... вы его забыли! Вы, мужчины, все такие! Вы бы даже забыли, где ваш петушок, если бы мы, женщины, время от времени не напоминали вам!
Эта неожиданная вульгарность слегка ошеломила меня.
— Ладно, неважно! Еще осталось много выпивки, а гости начинают танцевать.
Приблизившись, я, наконец, увидел, что женщина была весьма хороша собой, правда, в несколько преувеличенном виде. В ослепительном вечернем платье, она немного напоминала жену архиепископа. Ее волосы, зачесанные назад и убранные в затейливую высокую прическу, горели медно-красным огнем; их усыпали крошечные белые камешки, прикрепленные к тонкой золотой сетке.
— Глупый, мы же не собираемся торчать здесь всю ночь! Замерзнем насмерть!
Одолев несколько каменных ступеней, я добрался до двери и вошел в облако яркого света. До меня тотчас донеслись веселые нотки старомодного вальса и оживленное жужжание голосов.
— Заходите, заходите. Я прикажу слуге взять у вас пальто... о! У вас его нет! Полагаю, это последняя мода.
— Что именно?
— Бродить полуголым и выглядеть, точно голодающий эмигрант.
— Я действительно голодаю.
— Не надеюсь, что мне удастся понять вас, но что же делать! Давайте, ради Бога, проходите!
Огромная комната — не меньше «бальной аудитории» замка Флюхштайн — была полна элегантно одетых людей, большинство из которых блистали обильными драгоценностями; кто-то потягивал шампанское, другие собрались в маленькие группки. Струнный квартет, благоразумно окруженный горшками с папоротниками, играл тот вальс, что я услышал из прихожей. Несколько пар пытались танцевать, но постоянно сталкивались друг с другом. В толпе сновали официанты с подносами, уставленными бокалами с шампанским и крошечными холодными закусками. Когда мимо меня проскользнул молодой слуга с надменным взглядом, я попробовал схватить одну.
— На вашем месте, я бы этого не делал, сэр.
— Но я голоден!
— Вам не понравился ужин? Мне казалось, жареный гвинейский петух удался на славу. Не говоря уже о глазированном диком лососе и...
— Я пропустил ужин. Я только что пришел.
— Ах, вот как. Но я все равно не трогал бы его, сэр.
— Почему?
Он заговорщически подался вперед и прижался пухлыми влажными губами к моему уху. На секунду я подумал, что сейчас он меня поцелует. Затем официант прошептал:
— Боюсь, что мадам Петровска уже подержала его во рту, не говоря уже о других вещах. Потом она заметила чесночный соус, который ей, конечно же, ввиду состояния здоровья строго запрещен. Поэтому она вытащила его и положила назад. Приглядитесь, сэр, здесь есть слабые отметки ее зубных протезов.
— А как насчет остальных? Ведь...
— Боюсь, она перепробовала все до единого. Они все с чесночным соусом. Говорят, это не заразно, но я бы не стал рисковать.
— Просто я очень голоден...
— Послушайте, я могу спуститься на кухню... за вознаграждение, естественно, вы же понимаете, сэр! И найти для вас что-нибудь. По-моему, осталось немало горячего, свежего хлеба.
— Нет! — воскликнул я несколько громче, чем намеревался; пара гостей с любопытством обернулись в мою сторону. — Только не хлеб, пожалуйста!
Официант отпрянул и весьма нагло расправил плечи.
— Что ж, сэр, — сказал он, — думаю, вы обойдетесь бокалом шампанского.
Я расслышал, как, отойдя, он шепнул кому-то:
— Наш хлеб для него недостаточно хорош! Надутое ничтожество!
В моем желудке по-прежнему было пусто, и шампанское почти мгновенно ударило мне в голову. В целях разведки я обошел комнату, стараясь выглядеть как можно естественней и непринужденней, но в грязном, разорванном полосатом костюме, в таком месте, среди таких людей, я чувствовал себя просто ужасно. Не раз я ощущал устремленные на меня осуждающие взгляды суженных глаз. До меня доносились перешептывания, я видел подталкивания, замечал сделанные украдкой оценивающие жесты. Куда, черт побери, я вообще попал?
— Наслаждаетесь собственным обществом?
Я повернулся. К моему полному изумлению, слова принадлежали — но разве такое возможно? — Адельме!
— Вы! — с трудом выдохнул я. — Как... я хочу сказать... как, ради всего святого, вы здесь оказались?
Она улыбнулась, и у меня задрожали ноги.
— Так же, как и вы!
— Но я не понимаю...
Тут ее рука скользнула в мою, и она медленно повела меня через комнату. Адельма выглядела просто ослепительно — персиковое платье из эластичной ткани, усыпанное блестками, облегало — целовало! — контуры ее совершенного тела. Я видел маленькие выступы сосков, ложбинку пупка, округлую линию... ах! С тем же успехом она могла и не одеваться. Ее бледное горло охватывала черная бархатная лента с единственной жемчужиной.
— Я все объясню, — произнесла она и снова улыбнулась, потом скорчила недовольную гримасу, округлив свои роскошные губы.
— Куда мы идем?
— В более спокойное место, Хендрик. Думаю, в спальню.
Я едва заметил устланные ковром ступени, завешанные картинами в позолоченных рамах стены и старинные гобелены; я не считал множество дверей, мимо которых мы прошли по тихому, залитому пламенем свечей коридору; знаю только, что, когда мы вошли в просторную спальню с золотыми жалюзи, полную шелков и камчатного полотна, с огромной, занимающей почти все пространство кроватью под пологом, с взбитыми вышитыми подушками, мое тело неудержимо дрожало и трепетало.
Адельма закрыла дверь.
— Ну что, — прошептала она, — ты одобряешь?
— Да... о, да.
— Садись на кровать, Хендрик.
Я выполнил ее приказ; правда, скажи она выпрыгнуть из окна — и я бы повиновался.
— А теперь снимай одежду. И ничего не забудь! Ты должен быть совсем, совсем голым. Я хочу видеть все.
— Обоюдное желание, — заметил я и начал раздеваться, поспешно, неумело нащупывая пуговицы и запонки, дергая завязанный невозможно сложным узлом галстук, стягивая носки, а потом, с некоторым опасением, и нижнее белье. Трусы упали на пол, и я отбросил их.
Адельма, уже обнаженная, стояла лицом ко мне. Она действительно была богиней! Идол, достойный безоговорочного поклонения, восхитительное безупречное божество какого-то иноземного культа последователей любви и красоты. О, как я жаждал стать посвященным! Я не мог отвести глаз от облачка огненно-рыжих волос, в котором таилась сладкая щель между ее белоснежными стройными бедрами. А зачаровывающий изгиб живота, нежные выпуклости грудей... ее рот, глаза...
— Это сон, Хендрик, — мягко сказала она.
— Райский сон...
— Нет. Просто сон.
Я смутился.
— Что ты имеешь в виду?
Она подошла и села рядом со мной на кровать. Я ощущал жар ее тела. Как это может быть сон? Она здесь, со мной... она настоящая, из плоти и крови...
— Я имею в виду, что ты спишь. Или мне надо рассердиться, и оскорблять тебя, и обзывать, ведь тебя это, кажется, так быстро возбуждает?
— Нет. Я хочу, чтобы ты, для разнообразия, была со мной милой, — прошептал я в ответ.
— Я буду такой, какой ты захочешь. В конце концов, это же твой сон.
— Но это глупо! Если бы я спал, меня бы здесь по-настоящему не было...
- Да.
— А если я не здесь... то где же?
— Ты уверен, что хочешь знать?
— Конечно! Ой... нет, подожди... я ведь не в поезде? Без билета?
Адельма покачала головой.
— В поезде? Нет. А почему ты так думаешь, дорогой?
— Давай не будем сейчас об этом говорить. Так где же я?
— Лежишь на земле возле замка Флюхштайн.
— Что?
— Тебя сбила лошадь — или это была корова? — но, слава Богу, серьезных повреждений нет. Просто несколько отвратительных синяков. Ты без сознания и насквозь пропитан коровьей мочой. Скоро кто-нибудь придет и унесет тебя в дом.
— О Господи... да... я припоминаю, как что-то ударило меня...
— Именно. Но беспокоиться не о чем. Коровы с позором бежали, а отец заполучил еще парочку трофеев, чтобы набить их и...
Немного лукавя, я робко посмотрел на Адельму.
— Говоря о набивке...
— Да, Хендрик?
Неожиданная мысль потрясла меня.
— Кстати, а где же находишься ты? — спросил я.
— В своей комнате, естественно. Я читаю книгу «Вывод уравнения Стокбиндера в квантовой механике». Я стащила ее из папиной библиотеки вместе с «Историей кириллического алфавита с примечаниями». Мне категорически запрещено туда заходить, но я не обращаю внимания.
— А почему запрещено?
— Всем запрещено. Отец считает, что это всего лишь миллионы слов. Слов, которые не из нашего мира, которые принадлежат...
— Миру снаружи, — закончил я. — Вне нас.
— Да. В общем, я ушла с твоей глупой лекции перед нападением коров. Честно говоря, Хендрик, я не верю, что ты — ведущий специалист в искусстве пения йодлем; по-моему, ты вообще ничего о нем не знаешь.
— Да, не знаю. Я даже не знаю, кто я такой. Хендрик — определенно не мое имя. По крайней мере, мне так не кажется, хотя, раз уж я не знаю своего настоящего имени, полагаю, меня могут звать и Хендриком. Быть может, я по-прежнему сплю в поезде и вижу во сне все это.
— Но я же сказала, что ты спишь.
— Я имею в виду совсем все: замок Флюхштайн, миссис Кудль, архиепископа и его жену, коров, твоего отца... тебя.
— О! Я до определенной степени вполне реальна, — медленно произнесла Адельма.
— Только до определенной степени?
— Да. Но не здесь. Сидя обнаженной, рядом с тобой, на роскошной кровати — всё это сон.
— По-моему, нам будет удобнее, если мы ляжем, тебе так не кажется?
Она посмотрела мне в глаза и улыбнулась.
— Все, что захочешь, Хендрик, — Адельма мягко усмехнулась.
Она оказалась всем — всем и даже больше — о чем я когда-либо мечтал. Но ведь, согласно Адельме, мне снился сон. Я целовал этот невероятный рот, и мой язык встречался с ее, и мы праздновали эту восхитительную встречу; я сосал ее упругие маленькие соски, обхватив руками груди и заглядывая ей в глаза, сужающиеся от наслаждения, удивления и растущего желания; затем я двинулся ниже, к нимбу сияющих волосков, охватывающих ее влажную, нежную щель, снова пустил в ход язык, потом пальцы, потом — не в состоянии дольше выносить всепоглощающую сладкую муку — приподнялся и вошел в нее. Ее ноги обхватили мою спину, пятки колотили меня по ягодицам — и тут non plus ultra* ее страсти, наконец, прорвалась и постепенно рассеялась.

* Вершина (лат.).

Адельма подобралась к моему уху и ласково прикусила мочку.
— Стоит мне проявить высокомерие и начать оскорблять тебя? — шепнула она.
Я продолжал свои размеренные движения, понимая, что очень скоро потеряю контроль и обильно, многократно, беспомощно извергнусь в ее сладкое тело. Так что момент для оскорбления был идеальный...
— Как ты смеешь! — пробормотала она, но нежность в ее голосе не соответствовала жестокости слов. — Как ты смеешь делать со мной это? Сначала ты таращился на мое обнаженное тело, потом бесстыдно лапал его своими грязными руками, а теперь — теперь ты заставляешь меня участвовать в этом отвратительном, ужасном акте совокупления!
— Да, о, да...
— Ты монстр, злобное животное! Что ты делаешь? Прекрати немедленно, слышишь? Я презираю, я ненавижу тебя...
После кульминации я, трепеща, упал на ее покрытую капельками пота грудь и прошептал:
— Адельма... Я люблю тебя.
И в тот момент я действительно любил ее.
Позже, когда она лежала в моих объятиях, и мы раскинулись на подушках и шелковых простынях, я сказал:
— Интересно, когда я проснусь? Я бы хотел вообще не просыпаться. Тогда мы остались бы здесь навечно.
— Таких вещей, как вечность, не существует, Хендрик. Ты же не можешь пролежать возле замка Флюхштайн всю ночь. Ты замерзнешь насмерть — и больше никогда меня не увидишь.
— Но ты, та, которую я увижу, проснувшись, будешь не той, что сейчас лежит рядом, правильно?
— К сожалению, да. Бодрствующая я не буду заниматься с тобой любовью, как это только что сделала я спящая. Или, наверное, правильнее сказать я, которая спала. Кажется, сон подходит к концу.
— Что это за место, Адельма? Кто такие баронесса и кто — мадам Петровска?
— Понятия не имею. Думаю, они на самом деле не существуют, только во сне. Это так важно знать?
— Может быть, и нет, но мне все равно любопытно. Почему мне приснились именно они? Я не знаю никого по фамилии Петровска. Или...
Призрачный луч забрезжил где-то в пыльных, темных подвалах моего сознания.
— Или что? — спросила Адельма. Она начала небрежно поигрывать одним из своих сосков, и я заметил, что он затвердел и напрягся.
— Или я действительно знаю кого-то по фамилии Петровска, только не помню. Может, в своем беспамятстве я забыл о ней, и она по-прежнему где-то на задворках, ждет, когда я вспомню. Это хорошо объясняет, почему она оказалась частью моего сна.
— И кем бы она могла быть?
— Я не уверен... но врач запретил ей есть чесночный соус из-за какой-то там ее болезни. Неужели мне могла бы присниться столь незначительная деталь, если бы никакой мадам Петровска не существовало на самом деле? С другой стороны, если в моей настоящей жизни—в жизни, которую я не могу вспомнить — я на самом деле знаю женщину, которой нельзя есть чесночный соус, почему бы ей не переселиться в мой сон? - Весьма возбужденный собственными рассуждениями, я повернулся к Адельме, но ее рука ускользнула под простыни и медленно, лукаво двигалась там. Глаза девушки приобрели отсутствующее выражение.
— Тебе так скучно, что ты предпочитаешь развлекать себя, пока я говорю? — раздраженно поинтересовался я.
— Вовсе нет, — промурлыкала она. — Я очень внимательно тебя слушаю.
— Неужели ты не видишь? Первая вероятность состоит в том, что я по-прежнему еду в поезде и мне все это снится...
— Почему ты так прицепился к поездам, Хендрик?
— Неважно. Это, конечно, был бы наилучший вариант, потому что, проснувшись, я вспомню, кто я такой. Вторая вероятность — что все произошедшее после того, как я сошел с поезда, правда... кроме сна, который мне сейчас снится.
— А снится тебе баронесса и мадам Петровска, потому что ты их на самом деле знаешь, — сонно вставила Адельма и зевнула. Она перестала ласкать себя. Вообще-то, она почти задремала.
— Именно. Что означает, что, как только я выясню, кто они такие, я начну вспоминать, кто я такой. Это ключ, мое собственное подсознание пытается мне помочь, я уверен!
— Для меня это совершенно безразлично. Сон или бодрствование, какая разница? Кроме того, если ты все еще спишь в поезде, значит, я — только часть твоего сна и на самом деле не существую. Такая идея мне совсем не нравится.
— Один человек в поезде сказал мне то же самое.
— Кто же?
— Доктор Фрейд. Ему это тоже очень не понравилось.
Наполовину уснувшая Адельма потянулась к моему мужскому достоинству, нежно сжала его, потом положила голову мне на плечо.
— На самом деле, — сказал я, — я и сам порядком утомился.
— Поспи, — посоветовала она невнятным, едва слышным голосом.
— Но я и так сплю! Сплю и вижу сон, помнишь?
— А ты не можешь заснуть внутри сна?
— Не уверен, что стоит.
Тем не менее, я закрыл глаза.
— Отчего же нет?
— Никогда не знаешь... Мне может присниться сон внутри сна.
— Это невозможно, ты, глупый мальчик, — пробормотала Адельма.
— Ты уверена? — спросил я.
— Конечно.
— Ты ни в чем не можешь быть уверена во...
— Сон во сне? Как глупо!
Но она ошибалась.


назад  вперед

Наверх

О проекте Реклама на сайте Вконтакте Livejournal Twitter RSS

Система Orphus:  1. Нашли ошибку в тексте  2. Выделите её мышкой  3. Нажмите Ctrl + Enter
Система Orphus

© 2008–2015 READFREE