A PHP Error was encountered

Severity: Notice

Message: Only variable references should be returned by reference

Filename: core/Common.php

Line Number: 239

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: libraries/Functions.php

Line Number: 770

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: libraries/Functions.php

Line Number: 770

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: libraries/Functions.php

Line Number: 770

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: core/Common.php

Line Number: 409

Шкатулка сновидений — 7 скачать, читать, книги, бесплатно, fb2, epub, mobi, doc, pdf, txt — READFREE
READ FREE — лучшая электронная библиотека
Писатели
АБВГДЕЁЖЗИЙКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ

гарнитура:  Arial  Verdana  Times new roman  Georgia
размер шрифта:  
цвет фона:  

Главная
Шкатулка сновидений

7

Я попросил у графа бумагу и ручку и сказал ему, что хочу написать благодарственное письмо архиепископу.
— Это крайне мило с вашей стороны! — воскликнул граф. — Его Милость обожает признания и благодарности, особенно если ему пришлось устраивать публичный обряд.
— Это самое меньшее, что я могу сделать.

— О, раз мы заговорили о письме, быть может, попробуете убедить архиепископа, что ни пальцем не прикасались к его жене после того... случая?
— Но я действительно не прикасался!
— Что ж, значит, убедить его будет несложно. Я восхищаюсь, искренне уважаю мужчин, которые могут контролировать свои низменные сексуальные порывы. Понимаю, для вас это непросто. Ладно, а теперь я исчезаю! Сообщите мне, как только закончите, и я отправлю Димкинса с письмом в собор. Кстати, попросить миссис Кудль сделать вам несколько тостов?
— Честно говоря, граф, я бы предпочел что-нибудь более существенное. Дело в том, что с самого момента прибытия я не ел ничего, кроме хлеба.
Граф Вильгельм игриво, но увесисто толкнул меня кулаком в руку. Я поморщился.
— И чья же это вина, а? По правде сказать, продукты до сих пор не привезли, и на кухнях сейчас — шаром покати. Наверное, у старины Эрика Шлегерманна случился сердечный приступ, а другого извозчика пока не нашли. Эрик — это отец Густава. Помните, я рассказывал вам про Густава? Одна из моих коров оторвала ему яйца и петушок. Так вы хотите тост или нет?
— Спасибо, нет. Я попросил доктора Фрейда сообщить мне, когда прозвонят на обед.
— Как вам угодно! — весело отозвался граф и, выйдя из комнаты, шумно захлопнул дверь.
Я медленно подошел к стоящему у окна письменному столу и посмотрел вниз, на пачку ослепительно-белой графской бумаги. Поблизости расположились две ручки, маленькая баночка с черными чернилами и девственно чистая промокашка. Очень скоро я возьму одну из ручек и начну писать. Я сел. Секунду или две я глядел в окно, не думая ни о чем конкретном.
И тут же в дверь постучали.
— Да! — отрывисто рявкнул я, раздраженный тем, что мою задумчивость столь быстро прервали.
— Можно войти?
— Кто это?
— Это я, Малкович.
— Тогда нельзя.
— Хендрик... пожалуйста! Я хочу поговорить с вами!
— Хорошо, заходите, только давайте поживее, — немного помедлив, ответил я.
Дверь отворилась, и в комнату осторожно протиснулся Малкович. По-моему, он все еще немного боялся, что я всажу в него нож в приступе внезапного безумия. На самом деле, меня забавляла эта глупая идея. Точнее, забавляло ее воздействие на Малковича.
— Я вас побеспокоил? — спросил он.
— Вы всегда беспокоите меня, Малкович.
— Должен сказать, это взаимно!
— Вы за этим сюда пришли? Оскорблять меня? Ну, тогда...
— Нет, нет... не за этим, — ответил он, внезапно понизив голос, уже не так агрессивно.
— Ладно, и что вам нужно?
Не дожидаясь приглашения, Малкович грузно опустился на край моей кровати.
— Мне неловко, — начал он. — То есть, я не знаю, как, ну...
— Как что?
— Я подумал, что вы, учитывая, какой вы и все такое...
— Все какое?
— Послушайте, не воображайте, что это легко — прийти к вам вот так! Пришлось пробраться на кухню и уговорить миссис Кудль позволить мне добрый глоток абрикосового бренди. Только для храбрости, конечно.
Развернувшись на стуле, я оказался лицом к Малковичу.
— Знаете, Малкович, — издевательски сказал я, — это совсем на вас не похоже! Где мужчина, облеченный властью? Где кондуктор с особыми полномочиями, полученными от Министерства внутренней безопасности?
Тут, к моему изумлению, Малкович принялся всхлипывать.
— Я просто не знаю, что делать, — бормотал он, вытаскивая свой грязный носовой платок и шумно, долго сморкаясь.
Мне стало не по себе.
— Видите ли, Хендрик...
Обращение ко мне по имени, отличное от привычных «ты, мелкий негодяй» или «ты, грязная свинья», явно не сулило ничего хорошего.
— ... я вовсе не тот, кем кажусь — не сильный, уверенный, умный, хладнокровный и привлекательный...
— Не волнуйтесь, вы никогда таким и не казались. Похоже, Малкович слегка смутился. Он понимал,
что его оскорбили, только не понимал, из дружеских ли чувств или из неприязни.
— По правде говоря, — продолжил он, — я слабый, потерянный и беспомощный. Несмотря на мои особые полномочия. Да, я такой! Вы можете в это поверить? Я сам с трудом верю, Хендрик! Дошло до того, что я боюсь спать по ночам! Я держусь, сколько могу, потом, когда мои веки, наконец, слипаются, я опрокидываю полбутылочки и надеюсь, что теперь-то этого не случится. Но оно всегда случается.
— Надеетесь, что не случится чего? — поинтересовался я, ожидая отвратительных интимных откровений, включающих телесные жидкости какого-нибудь толка.
— Чего, сна, конечно же!
— Какого сна?
— О... о ней. Женщине из журнала. Ну, в общем, так все и началось. Видите ли, это произошло во время одного из долгих ночных перегонов в П..., когда поезд вел Хьюберт Данкерс. Да, в основном царило чудесное спокойствие, разве что около двух часов утра мадам Полински позвала меня и потребовала сделать массаж ног, а в оставшееся время я развлекался, листая старые журналы, которые люди часто забывают в купе. Мой любимый — «Светская беседа», но в ту ночь я нашел лишь один выпуск «Зубной гигиены» и одну «Моду для полных». Именно в ней-то я и увидел фотографию той женщины. Господь свидетель, настоящей красавицы! Я это сразу понял. Это, естественно, была реклама, и на женщине были только бюстгальтер и трусики, смоделированные для полных. Все на виду, если позволите так выразиться! Не скрою, мне нравятся зрелые женщины в теле — дамы с плавными изгибами и формами, а не вертлявые костлявые подростки. Поскольку я и сам отнюдь не скелет, думаю, это вполне естественно. Я не мог глаз от нее оторвать — от фотографии, я имею в виду. Я смотрел и смотрел, а потом, почувствовав определенные ощущения, забрался в туалет и взял себя в руки. Но ощущения не прекращались, и я не мог оторваться от женщины в трусиках и бюстгальтере. Она же смотрела в ответ, прямо сквозь меня, и, мне начало казаться, что она читает мои мысли. О, я понимаю, как странно это звучит! Даже глупо, но именно так все и было, поверьте мне! Я хотел, чтобы она сошла с фотографии, сбросила свое нижнее белье и занялась со мной любовью прямо на полу вагона. Я представлял, как подергивание и покачивание поезда возбудит нас, продлит удовольствие, присоединится к любовному трепету. Что ж, Хендрик, вы должны знать, как это бывает! К моменту прибытия в П... — около девяти утра — я по-прежнему таращился на нее, точно влюбленный молокосос, а мой пенис по-прежнему напоминал флагшток. Бедняга Хьюберт Данкерс очень переживал из-за меня. Он думал, что у меня случился припадок, но я так и не рассказал ему, что же произошло на самом деле. Ни в коем случае! К полудню об этом знало бы все Центральное бюро, и я выглядел бы форменным идиотом. И все-таки я вырвал фотографию из журнала, свернул ее и засунул спереди в свои трусы.
На следующую ночь она пришла во сне. Мне снилось, что мы встретились в спальне огромного современного дома на окраине города, где она жила. Она лежала на кровати, совершенно голая, и улыбалась мне, а в ее глазах застыло умоляющее ожидание. Без трусиков и бюстгальтера для полных она казалась еще красивей, чем на фото. «Тебе нравится мой дом?» — спросила она. Я ответил, что да. «Тебе нравится моя спальня?» Я снова сказал «да». «А я тебе нравлюсь?» В ответ я мог только кивнуть. Тогда она прошептала: «Займись со мной любовью! Немедленно, я вся горю от желания! Возьми меня много раз!» Что ж, меня не пришлось просить дважды! Я буквально сорвал с себя одежду и бросился на кровать. А потом — о Боже, лучше бы я никогда этого не делал! — потом, только я навалился на нее и приготовился войти, только я прижался губами к ее губам — о! Прямо на моих глазах она превратилась в самую отталкивающую, сморщенную каргу, какую только можно себе представить! Ей было не меньше восьмидесяти. Тошнотворно! Скажу вам, я моментально скатился на пол. «В чем дело? — спросила она дрожащим, хриплым голосом, полным ярости. — Ты же сказал, что я тебе нравлюсь!» Я ответил, что она действительно нравилась мне, но такой, какой была раньше, не сейчас. «То, какой я была раньше, всего лишь фотография, — прокаркала она. — Это ненастоящее. Иллюзия, созданная, чтобы убедить полных женщин покупать именно эти трусики и бюстгальтеры. А вот это — истинная я. Кроме того, фотография сделана двадцать лет назад». Когда я, как можно деликатней, попытался объяснить, что не смогу заниматься любовью с такой старой и омерзительной особой, она сказала: «О, но тебе придется! Иначе сон никогда не кончится. Ты больше не проснешься». Хендрик, у меня сердце ушло в пятки! Конечно, я не знал, правду ли она говорит, но я не смел рисковать! Поэтому я занялся с ней любовью, и это было еще отвратительней, чем я думал. Она вся состояла из перекрученных, сморщенных складок плоти, высохших, тонких и мешающих — точно пергамент, в ней не было ни капли естественного сока, а пахло от нее прогорклым жиром. Но самым ужасным оказался ее крик, почти визг, когда я, наконец, вошел в нее, она размахивала своими костлявыми руками и била меня по заду сморщенными голенями. Она хрипела, она сквернословила, она выкрикивала непристойности, она плевалась и извергала пену, словно бешеное животное, в жалком экстазе. Когда же все закончилось, она откинулась на подушки, задохнувшаяся и истощенная. «Что ж, — сказала она. — Тогда завтра в то же время?» И, мой друг, именно это и происходит с тех пор. Каждую ночь, регулярно, как часовая стрелка, я возвращаюсь в тот дом, в ту спальню и занимаюсь любовью с древней старухой. Я не могу убежать! Это настоящий ад, поверьте мне! Вот почему я всегда прошусь на ночные рейсы — там я хотя бы засыпаю в вагоне и не пугаю мою бедную жену. Ей и так тяжело приходится, с ее больными яйцеводами. Как я уже говорил, я пытаюсь бодрствовать как можно дольше, потом, в последнюю минуту, накачиваюсь абрикосовым бренди, или шнапсом, или тминной водкой. Но она всегда тут, обнаженная, отвратительная, ждущая меня. Боже мой, Господи, я схожу с ума! Почему она не уберется из моей головы, из моих снов и не оставит меня в покое? Вечно одно и то же: «Если ты не займешься со мной любовью, никогда не проснешься». Что ж, теперь я ей верю. Думаю, я поверил ей с самого начала.
Признаюсь вам, Хендрик, я начал избегать женщин. Иногда мне кажется, что, вместо того, чтобы заниматься любовью с проклятой старой ведьмой, я предпочел бы стройного молодого человека с хорошим хозяйством и без вопросов. Вроде вас, например. Ладно, скажу прямо, несколько раз я действительно смотрел на вас с интересом...
— Что?
— Но это не я, понимаете? Это она! Эта чертова жирная, безобразная, отвратительная старая корова, с которой я вынужден перепихиваться каждую ночь — ночь за ночью! О, хотел бы я никогда не видеть той фотографии!
— А вы не пробовали спровоцировать ее? — спросил я, уводя беседу подальше от сексуальной заинтересованности Малковича во мне.
— Что вы имеете в виду?
— Не пробовали отказаться заниматься с ней любовью, а потом просто подождать и посмотреть, проснетесь вы или нет?
Малкович уставился на меня, в его глазах мелькнуло презрение.
— О да, отличная идея! — фыркнул он. — А что если она говорит правду, и я никогда не проснусь? Проведу остаток жизни в коме? Или, еще хуже, навеки останусь в бесконечном сне рядом с этой ведьмой? Нет уж, слишком многое поставлено на карту!
— Это то, что сделал бы я, — заметил я. Малкович вскочил с кровати.
— Но я-то, слава Богу, не вы! И это лучшее, что вы можете предложить? Подвергнуть мою жизнь смертельной опасности? Какой я дурак, что решил обратиться к вам за помощью!
— Откровенно говоря, Малкович, в таких вещах я не специалист.
— Не то, что в пении йодлем, надо полагать? — злобно огрызнулся он. Потом, снова посмотрев на меня умоляющими глазами, произнес:
— Я боюсь заглядывать в журналы. По крайней мере, в те, с большими женщинами в нижнем белье.
— Почему?
— Однажды я попробовал — только посмотреть, что будет — и произошло то же самое. Великолепная, зрелая, пышная женщина превратилась в старую каргу, как только мы начали заниматься любовью. Она рекламировала смесь для выпечки с бананами и орехами в журнале «Дом и кухня», хотя я не представляю себе, как можно печь пироги в одном нижнем белье. О, женщины могут меняться, но сон остается прежним, понимаете? Клянусь, я схожу с ума! Иногда я ловлю себя на том, что гляжу на свою жену и словно ожидаю, что она тоже превратится в омерзительную старуху. Что ж, если подумать, она и так во многом омерзительная старуха, особенно когда переживает из-за яйцеводов... только самое ужасное, что она видит, как странно я на нее смотрю — с удивлением, и страхом, и злобой, все перемешано, понимаете? — и с некоторых пор она начала избегать любых... ну... интимных контактов. Я нормальный человек из плоти и крови, Хендрик, со всеми желаниями, нуждами и потребностями нормального человека! Я не могу и дальше переживать из-за приближения ночи, не могу ночь за ночью участвовать в этих тошнотворных, ужасных совокуплениях с мерзкой каргой, а потом обнаруживать, что моя собственная жена отворачивается, когда я ищу у нее утешения. Я пытался глядеть на другие фотографии — картинки с привычными, непримечательными вещами вроде стиральных машин, баров, пылесосов, чемоданов, вантузов — без толку. Вы даже не представляете, что можно сделать с пылесосом! Нет... она возвращается и насилует меня. Я слишком напуган, чтобы ложиться спать, и слишком утомлен, чтобы бодрствовать. Это должно прекратиться. Я больше не вынесу!
— А вы не консультировались с доктором Фрейдом?
Шишковатое лицо Малковича побагровело.
— Никогда! — воскликнул он. — Он перестанет меня уважать!
— А он вообще вас уважает?
— Конечно, да! Я не просто важный сотрудник Государственной железной дороги, я получил особые полномочия от Министерства внутренней безопасности! Не забывайте!
— Но доктор Фрейд — психиатр. Наверняка он может вам помочь!
— Хотите сказать, я сумасшедший?
— Нет, хочу сказать, что он может прекратить эти ваши ужасные сны.
— Лучше я буду видеть сны, чем расскажу о них доктору Фрейду. А если вы скажете ему хоть одно слово, уж я вас разукрашу, я...
Как и все толстяки, Малкович сыпал пустыми угрозами. Он знал это и знал, что я тоже это знаю.
— Не беспокойтесь, — небрежно отозвался я. — Ни слова о ваших ночных рандеву с жирной старухой.
Помедлив секунду, Малкович спросил:
— А что такое рандеву?
— Близкая встреча.
— Тогда, если вы откроете рот, ваши яйца получат рандеву с моим ботинком. Ясно?
— Вполне.
— Вообще-то...
Внезапно он понизил голос и перешел на неприятный доверительный шепоток.
— ... есть способ... остановить сны, вот так-то!
— О?
— Вот именно! Как-то ночью я взял с собой в постель нож и, прежде чем заснуть, сунул его под подушку. Я подумал, что, быть может, мне удастся как-нибудь использовать его во сне, расправиться со старухой, я хочу сказать. Понимаете, к чему я веду?
— Не совсем.
— Что ж, это сработало. Она лежала там, сладкая и улыбающаяся, с голой задницей, как обычно готовая превратиться в каргу; только на этот раз, прежде чем мы дошли до дела, я полез под подушку — и нашел нож! Я начал ей угрожать, и она запаниковала. Я приставил нож к ее горлу и сказал, что если она не уберется из моих снов по-хорошему, то я вскрою ей брюхо, как жирной свинье.
— Боже! — воскликнул я. — И что же произошло?
— Она начала хныкать и просить, умолять меня не причинять ей вреда. Я прижимал лезвие к разным частям ее тела, просто чтобы посмотреть, чего она больше боится. Когда я поднес нож к ее животу, чуть выше пупка, она почти завизжала. И, должен признаться, это взволновало меня! Возбудило, если вы понимаете, что я имею в виду.
— Вы ужасающий монстр!
Малкович, ухмыляясь, покачал головой.
— Ничего подобного! — прошептал он. — Но откуда вам знать, что чувствует настоящий мужчина, обладающий властью над женщиной?
— На что вы, черт побери, намекаете?
— Я ни на что не намекаю, я просто говорю: мне понравилось, когда она пресмыкалась, и рыдала, и чуть не описалась. Видит Бог, она достаточно мучила меня! Поэтому я вонзил острие в ее плоть — о, клянусь, совсем неглубоко, только поцарапал! — и увидел, как проступили круглые, яркие, крошечные капельки крови. Ощущения, которые я испытал от маленькой капли крови — ее крови! — были фантастическими... я был сексуальным, властным, подобным богу... и все одновременно. Я начал терять над собой контроль. Через несколько секунд она вскрикнула и исчезла. Испарилась! Я ее победил!
Малкович замолчал, чтобы перевести дух. В его свиных глазках блестело странное выражение, кожу покрывал пот.
— Но на следующее утро моя жена вышла из ванной и сказала: «Я, кажется, порезалась во сне. На моем животе запекшаяся кровь». Меня чуть не вырвало! Представляете, как я себя чувствовал? Я порезал мою бедную, дорогую жену, точно так же как и стерву из сна! С тех пор я больше никогда не брал с собой в постель нож. Я просто не смел. Поэтому она вернулась, зная, что под подушкой ничего не спрятано, издеваясь надо мной и грязно оскорбляя меня в лицо, выставляя себя напоказ и призывая доказать, что я все еще мужчина. Так оно и продолжается, ночь за ночью, и я ничего не могу с этим поделать, ничего. О, конечно, я хочу снова взять нож и напугать ее — а лучше прикончить, раз и навсегда. Но... о, святые небеса! Я слишком боюсь того, что найду рядом, проснувшись.
Малкович шумно засопел и вытер рукой красные щеки.
— Правда, в одну из ночей...
— Что? — испуганно прошептал я.
— ... она доведет меня до последней крайности, и тогда я возьму с собой нож. Я избавлюсь от нее навсегда.
— А как же ваша жена? — воскликнул я. Малкович пожал плечами.
— С ее больными яйцеводами, — сказал он, — это можно расценивать как милосердие.
— Нет!
— А что вы предлагаете?
— Помимо разговора с доктором Фрейдом...
— Ни за что!
— Боюсь, что ничего. Извините, Малкович.
— Можно было догадаться, что от вас помощи не дождешься.
Когда он выходил из комнаты, я спросил:
— Кстати, а что стало с той фотографией?
— Она по-прежнему в моих трусах. Хотите взглянуть?
— Пожалуйста, закройте за собой дверь с той стороны.
Некоторое время я писал. Потом выглянул из окна и увидел коров, мирно пасущихся на лугу возле края леса, на границе земель замка Флюхштайн. Они медленно бродили, пережевывая жвачку, их большие карие глаза изредка моргали на ярком солнечном свету. Это были довольные, безмятежные создания, такие, какими они и должны быть от природы. Из дома вышли две симпатичные юные молочницы, с табуретами и металлическими ведрами.
— Сюда, сюда, Цветочек! Пора опорожнить твое тяжелое вымя! — звонко прокричала одна из них высоким, мелодичным голосом.
— Ко мне, Персик! Сюда, Нарцисс! — позвала другая.
Коровы послушно побрели туда, где устроились на своих деревянных табуретах молочницы, чьи ловкие пальчики были готовы оказать помощь набухшим коричневым соскам...
Дверь снова открылась.
— Вы что, пустили весь хлеб на тосты, юный Хендрик? — спросил граф, просовывая в комнату голову.
— Нет. Я же сказал вам, что не хочу тостов!
— А я их вам и не предлагаю! Не могу. В доме нет хлеба. Миссис Кудль неистовствует. Она не может испечь свежий хлеб, потому что муки тоже нет.
— Что ж, как я уже говорил, я не хочу тостов. Значит, это не имеет значения, верно?
Последовала секундная пауза. Затем граф осведомился:
— Ты что, всегда думаешь только о себе, ты, маленькое ничтожество?
— В данный момент — только о себе. Жизнь заставила. Дверь с грохотом захлопнулась. Потом снова открылась.
— Я хочу извиниться за «маленькое ничтожество», — пробурчал граф. — Не знаю, что на меня нашло.
Я незаметно улыбнулся.
— Ничего страшного.
— А. Хорошо. Я так понимаю, вы заняты?
— Да.
— Не забудьте написать Его Милости, что с тех пор вы больше не прикасались к интимным частям его жены!
Когда дверь закрылась в третий раз, я погрузился в мечты о том, как приятно было бы сейчас, вместе с Адельмой, выпить чаю в гостиной замка Флюхштайн...
— Как фрау Димкинс? — спрашивает Адельма, ее мягкое сердце заботится даже о благополучии слуг.
— Очень хорошо, рад сообщить! — отвечает Димкинс. — По крайней мере, если судить по ее аппетиту. Эта милая женщина ест, сколько пожелает и когда пожелает — и не набрала ни унции лишнего веса! Все такая же стройная и бойкая, как в день нашего знакомства. Некоторые до сих пор принимают ее за школьницу. Благослови ее Господь! И вас тоже, мисс Адельма, за беспокойство!
— Оставьте засахаренные сладости на подносе и можете идти, Димкинс.
— Да, мисс.
— Какой милый, добродушный человек, — замечает Адельма. — Не знаю, что бы мы без него делали.
— А что бы я без тебя делал? — отвечаю я, глядя прямо в ее прелестные голубые глаза и кладя засахаренное лакомство — клубнику с кремом — целиком себе в рот. — Адельма, я весь горю, мое тело жаждет тебя! Это испепеляющий жар...
— А мое — тебя. Ты должен знать об этом, Хендрик. Скоро, совсем скоро мы соединимся в радостях плотской любви.
Она украдкой бросает на меня застенчивый, полный неподдельной скромности взгляд, потом смотрит вниз, на засахаренную сладость — шоколадно-вишневую помадку — по-прежнему лежащую нетронутой на ее тарелке.
— Ты бы назвал себя... большим... мужчиной?
— Уверен, что я, должно быть, больше среднестатистического! — гордо отвечаю я.
Адельма медленно подносит руку к сложившимся в маленькое «о» удивления и опасения губам.
— Тогда ты должен быть очень нежным со мной, — тихо произносит она. — Нежным, и внимательным, и заботливым.
— А ты сомневаешься? — восклицаю я, одновременно тронутый и возбужденный ее уязвимостью и деликатностью.
— Ты станешь моим учителем в искусстве и технике любви, — продолжает Адельма. — Ведь я невинна и неопытна. Ты покажешь мне, как правильно расположить себя, чтобы движения моего тела сопутствовали твоим, расскажешь, каких ощущений ждать и как предаться их сладости, объяснишь наступление моей кульминации по отношению к твоей и как использовать...
— Адельма, пожалуйста! — умоляюще прерываю я, роняя надкушенное лакомство на роскошный шелковый ковер. — Еще немного — и ты возбудишь меня до неконтролируемого состояния...
— Значит, я немедленно прекращаю. Наша любовь осуществится сегодня ночью, Хендрик, и ни моментом раньше. Когда мы, обнаженные, будем лежать в постели, архиепископ Стайлер проведет Обряд Плотского Блаженства. Все уже организованно. Этот человек — почти святой. Каждый день он не меньше трех часов стоит коленопреклоненный, погрузившись в созерцательную молитву. А его жена — просто монахиня, как я понимаю. Его благословение сделает наше соитие верхом совершенства.
— Это будет прекрасно! — вскрикиваю я, чувствуя необычайный прилив эмоций...
И тут мои восхитительные мечты внезапно оказались нарушены.
— Хендрик? Хендрик!
Я выронил ручку.
— О Господи, ну что на этот раз?
Адельма буквально ворвалась в комнату и бросилась ко мне.
— Адельма!
— О, мой дорогой, мой дорогой!
Упав на колени, она обхватила меня за талию. Ее лицо было мокро от слез. Я наклонился и коснулся нежной щеки.
— Что случилось? — спросил я, уже зная ее ответ, по крайней мере, его сущность.
— Я... я люблю тебя... — судорожно пролепетала она. — Я это сейчас поняла. А раньше не понимала! Я просто думала, о Боже, не знаю, что я думала! Но я действительно люблю тебя, всем сердцем и душой, Хендрик, мой милый Хендрик...
— Я всегда любил тебя, Адельма, — произнес я. — С того самого момента, когда увидел тебя, полуобнаженную, читающую «Историю кириллического алфавита с примечаниями». Помнишь?
— Ту глупую книгу, — фыркнула она. — В ней вообще не было убийств. Ни одного!
— Убийств? — слегка смущенно переспросил я.
— Ведь в книгах всегда должны быть убийства?
— Возможно, не в «Истории кириллического алфавита с примечаниями».
— Именно это Димкинс и сказал мне.
— Забудь, что тебе сказал Димкинс. Вернемся назад.
— Куда?
— Ну, ты говорила, что любишь меня, разве не так?
— Правда?
Внезапно она вскочила на ноги и вытерла остатки слез тыльной стороной руки.
— С чего бы это я стала говорить такое? — ее голос мгновенно стал резким и высокомерным.
В отчаянии я произнес:
— Если ты хочешь, чтобы мы спали вместе, можно попросить архиепископа Стайлера благословить нас, когда мы будем лежать обнаженными в постели.
— Хватит мерзостей! Ты безумен! Все говорят, что ты сумасшедший!
— Кто все?
— Папа, доктор Фрейд, Димкинс, архиепископ, жена архиепископа, этот ужасный толстяк, который воняет...
— Малкович?
— Да, он. Он тоже считает тебя сумасшедшим.
— Значит, ты меня не любишь?
Адельма откинула голову назад и расхохоталась, почти закричала, как осел. Потом она опустила голову, ее глаза остекленели, уставились в никуда, и она зашептала:
— Я желаю тебя, мой любимый! Я тоскую и жажду, чтобы мы были вместе! Конечно, пусть архиепископ благословит кровать! Это будет чудесно!
Быстро уткнувшись лицом мне в шею, Адельма начала посапывать, и вздыхать, и что-то тихо, мягко напевать мне на ухо.
— Хендрик, забери меня отсюда, — выдохнула она.
— Что?
— О да, да! После того как мы впервые займемся любовью — непременно с благословения архиепископа Стайлера — забери меня из замка Флюхштайн. Пожалуйста!
— Адельма...
— Заберешь, дорогой? Заберешь? — умоляла она. Я коснулся губами ее губ, потом запечатлел на лбу
Адельмы целомудренный поцелуй.
— Конечно, — сказал я. — Мы уедем вместе и никогда не вернемся. Вся жизнь будет в нашем собственном распоряжении.
— О, Хендрик!
В этот момент в дверь постучал доктор Фрейд.
— Какого черта вам здесь надо? — огрызнулся я.
— Вы просили сообщить вам, — медленно ответил он, пристально изучая нашу парочку.
— Сообщить что?
— Когда прозвонят на обед. Прозвонили. Он покачал головой и вышел из комнаты.
Обед я могу описать только словом «восхитительный». Ну, на самом деле, в голову приходят и другие прилагательные: богатый, экстравагантный, расточительный — и впервые бесхлебный. Сначала подали суп из кокосов и листьев лайма, приправленный имбирем, чесноком, чили, сочной кокосовой мякотью и свежими лаймами; затем жареные в масле цыплячьи печенки с фенхелем и ширазским винегретом, блестящие и темные, только что со сковороды; дальше шли подрумяненные филе тюрбо* с лесными грибами, жареный палтус, ягнячьи ножки с розмарином и лавандой в винном соусе и свиные отбивные с чечевицей; а на десерт — жареные сливы и черника в ароматном соку, пирог татин** с сыром марскапоне и мороженым и лимонные взбитые сливки. Я наелся почти до потери сознания.
— Отлично! — воскликнул граф, звучно испустив газы и вытирая платком блестящие от различных соков и соусов губы. — Миссис Кудль превзошла самое себя в кулинарном искусстве! Превосходно! Изумительно! Беззастенчиво греховно!
Внезапно он повернулся к двери, и на его лице появилось озадаченное выражение.
— Что это? — спросил граф, и в комнату вошла миссис Кудль с подносом, полным дымящихся тарелок.
— Antipasti assortiti***, — торжествующе провозгласила она, — pasta е cieci****, tonno e fagioli *****, funghi trifolati****** — и никакого хлеба, ни крошки, ни корочки!
Водрузив поднос на стол, она снова удалилась в направлении кухни.

* Тюрбо — большой ромб, рыба семейства ромбов отряда камбалообразных.
** Пирог татин (tarte tatin) — закрытый пирог из слоеного теста, обычно с яблоками.
*** Закуски ассорти (итал.).
**** Макароны с бобами (итал.).
***** Тунец с фасолью (итал.).
****** Тонко нарезанные грибы (итал.).

— Не думаю, что смогу съесть еще хоть что-нибудь, — пробормотал Малкович, громко рыгая. — Мне станет плохо...
— Но дорогая миссис Кудль так беспокоилась...
Тут она снова появилась, на этот раз сопровождаемая двумя неотесанными парнями в запачканных фартуках. Они тащили огромную стопку подносов, чашек и блюд.
— Petits legumes a la qrecques*! — вскричала миссис Кудль. — Salade Messidor**, mouclade***, daurade crue a I’aneth*****, foie de veau au vinaigre et aux deux pommes*****! Fruits de mer ******, poires el pruneaux au vin rouge*******...
Дальше шли все новые и новые блюда, и я заметил, что изо рта миссис Кудль пошла пена. Ее лицо побагровело. Она зашаталась.

* Молодые овощи по-гречески (фр.).
** Овощной салат, заправленный майонезом (фр.).
*** Мидии со сливками и белым вином (фр.).
**** Дорада (вид рыбы) в укропном соусе (фр.).
***** Печень теленка с уксусом и яблоками (фр.).
****** Морепродукты (фр.).
******* Груши и чернослив в красном вине (фр.).

— Довольно! — воскликнул граф, с трудом поднимаясь на ноги. — Что, во имя небес, на вас нашло?
— Жареные перепела в соусе из маринованных печенок их птенцов, яички барашка с фаршированным языком — о, гусиные потроха и требуха! — полные сока, сосиски размером с пенис, сдобренные гвоздикой, кардамоном и цедрой маракуйи! Двухдневные поросятки, надушенные лавром и тимьяном, натертые зернышками черного перца, с задницами, набитыми... ах!, помогите мне!..
Она упала на пол, и по ее бедрам побежали беспорядочные струйки мочи. Я услышал, как доктор Фрейд произнес:
— Позвольте мне осмотреть бедняжку. Я видная фигура в мире медицины. Дайте-ка ложку. Использую ее в качестве зонда.
Я торопливо покинул комнату.
Позже я сидел и представлял себе, как все будет. Сценарий был продуман до мельчайших деталей. Осуществление нашей любви...
Мы с Адельмой лежим в постели — огромной, завешенной бархатными и камчатными шторами, усыпанной розами из садов замка Флюхштайн. Воздух напоен их благоуханием. Бесчисленные свечи мерцают и подмигивают в медно-золотом сумраке. Под шелковыми простынями она берет мою руку и прижимает к своей левой груди — упругой и теплой, ладонью я чувствую твердеющий сосок. У меня эрекция.
Архиепископ Стайлер, в митре и ризе, изящно помахивает над нами кадилом, выписывая символ бесконечности. Позади него группа послушников, облаченных в белое и алое, звонко поет, заглядывая в свои обтянутые кожей требники. На их фоне возносится привлекательный тенор архиепископа:

Благослови сей искренний союз,
Излей с небес Божественный искус,
И вновь огонь возвышенных сердец
Зажжет безмерной страстности светец,
И пусть смущенье помыслов дурных
Не потревожит счастья молодых.
Всевышний! Души эти призови
На труд во имя сладостной любви!

Затем, подавшись вперед, он заговорщически шепчет:
— Это я сам написал. Что вы думаете? Напыщенная чушь, вот что я думаю.
— Очаровательно, Ваша Милость, — отвечаю я.
— Я думал переложить их на «Сумеречную задумчивость». Ну, вы знаете, декана Курмера.
Архиепископ передает кадило одному из послушников и берет у другого ветку мирта. Ее он погружает в серебряную чашу со святой водой.
— Я освящаю постель, в которой, обнаженные, как в первый день творения, вы лежите рядом, чтобы вскоре соединить ваши желания в священном акте сексуального соития. Это благородное и почетное действие, и его духовное, а также физическое понимание выражает то, что недоступно тварям на полях, но ведомо лишь мужчине и женщине: осмысленную самоотдачу друг другу. Так, сознательно и с радостью, истинно благословляю эту ночь любви. Аминь.
— Аминь, — хором отзываются послушники.
Они начинают медленно пятиться из комнаты, кланяясь и делая изящные ритуальные жесты, а архиепископ машет своей священной салфеткой, пока, наконец, не оставляет нас с Адельмой в одиночестве. Мы поворачиваемся, чтобы взглянуть друг другу в глаза.
— Ты готова, моя любовь? — шепчу я. Адельма кивает, застенчиво улыбаясь.
— Я готова, Хендрик. У тебя есть сливки?
— Да.
— А орудие?
— Да...
— А руководство в картинках?
— О да, да, да!
— В таком случае, любимый, думаю, мы можем приступить к соитию.
Я склоняюсь к ней и с почти математической точностью касаюсь ее губ своими, мои пальцы скользят по упругим грудям. Медленно перевалившись, оказываюсь между...
О, утешительное воображение! Мое сознание вернулось к тошнотворному мирскому настоящему.
— Что случилось с Адельмой?
— С Адельмой? Она больна? Она...
Вскочив из-за стола, я лицом к лицу столкнулся с доктором Фрейдом. Казалось, он постарел с момента нашей последней встречи, что, конечно же, было нелепо, ведь мы виделись за обедом всего полчаса назад.
— Так что с Адельмой? — настойчиво спросил я. Мой желудок трепыхался.
— После обеда она прибежала ко мне в слезах, — пробурчал доктор Фрейд. - Она просила меня освободить ее, но — к моему огромному сожалению — выполнить это оказалось не в моих силах.
— Господи, освободить от чего?
— Никогда не призывайте Бога в психологический анализ, — в голосе доктора зазвучали строгие нотки. — Он только усложняет дело. Бог — это невроз.
— Разве это не слова Фрейда?
— Да, это мои слова.
— Нет, я имел в виду другого... Ох, забудем! Значит, это психологический анализ?
— Это вскоре им станет, мой юный друг. Адельма повредилась умом. Она внезапно обнаружила, что ее мучают абсурдные, грязные фантазии...
— Какие такие абсурдные, грязные фантазии?
— Например, она вообразила, что влюблена в вас.
— Да как вы смеете! — воскликнул я, потрясая кулаком. — Что абсурдного или грязного в том, чтобы влюбиться в меня?
— Она вас ненавидит, — сказал доктор Фрейд. — Я сам видел, как она издевается над вами, как оскорбляет при первой возможности. Вы для нее отвратительны. А теперь ответьте мне, разве не абсурдно испытывать непреодолимое притяжение к чему-то, что вам противно?
— Я не что-то! — твердо ответил я. — И я ей не противен. Адельма действительно в меня влюблена.
— Откуда вам это известно? — поинтересовался доктор Фрейд, беспокойно постукивая тростью по полу.
— Конечно, это правда!
— Она отказывается от еды, кричит, и стонет, и все время зовет вас. Одно ваше имя, слетающее с ее губ, звучит как молитва! Когда вас нет рядом, она тоскует, не спит, чахнет...
— Так и должно быть!
— Вы чудовище!
— Не большее, чем вы, доктор Фрейд!
— Что вы имеете в виду?
— Бессердечный, жестокий «эксперимент», который вы проводите над собственной бедной дочерью, внушив ей, что в ее кишечнике поселилась змея...
— Она сама себя убедила...
— Да, с вашей помощью!
— Послушайте меня, Хендрик!..
— Где сейчас Адельма?
— В своей комнате, занимается любовью с Малковичем...
Я уставился на доктора Фрейда, не веря свои ушам.
— Что?
— Именно это я и пытался объяснить! Dummkopf*! Адельма твердит всем и каждому, что она безнадежно, отчаянно, безумно влюблена в вас, что без вас она хочет только умереть...
— Тогда зачем же, черт побери, она трахается с Малковичем? — вскричал я в яростном смятении.

* Тупица (нем.).

Доктор Фрейд неодобрительно прищелкнул языком.
— Она искала вас, но не нашла. Кто-то сказал ей, что вы ушли договариваться насчет вашего тайного побега и можете отсутствовать несколько дней. О, она впала в неистовство, рыдала и завывала, царапала себе грудь, выдирала пучками волосы, визжала, кричала, что не вынесет без вас и часа. Ее мучения, если, конечно, они подлинны, поистине достойны сострадания.
— Кончено, подлинны!
— Тогда ей сообщили, — продолжал доктор Фрейд, — что Малкович с удовольствием утешит ее до вашего возвращения — согреет кровать, удовлетворит телесные потребности. И она, кажется, успокоилась.
— Кто сообщил ей это?
— Малкович, естественно.
— Я убью его! — воскликнул я и ринулся к двери. — Разорву на части голыми руками!
— Подождите! Хендрик! Подождите!.. Но я уже добрался до лестницы.
— Не надо драки! — шуршал позади старческий голос доктора.
В комнату Адельмы я ворвался как раз в тот момент, когда Малкович опускал на нее свое голое, потное, волосатое тело. Бугорчатые, пятнистые ягодицы волновались и раскачивались.
— Нет! — закричал я. — Адельма, нет!
Ее глаза, устремленные поверх толстого плеча Малковича, встретились с моими — и расширились в радостном изумлении.
— Хендрик! — вскрикнула она, с неожиданной силой отталкивая Малковича. Он свалился с кровати и упал на пол, широко раскинув бедра, его мужское достоинство увяло и сморщилось.
— Ты невообразимый ублюдок! — процедил я сквозь зубы.
— Я только пытался помочь, — прохныкал кондуктор. — Пожалуйста, не причиняйте мне вреда...
— Вред? Да я намерен убить тебя! Бросившись на Малковича, я ударил его коленями в
живот и начал молотить кулаками по плечу. Он вскрикивал подо мной и извивался.
— Нет, нет, пожалуйста, не надо! — в его голосе звучал неподдельный ужас.
В этот момент вбежал граф Вильгельм, ему на пятки наступал запыхавшийся доктор Фрейд. Оторвавшись на миг, чтобы взглянуть на графа, я заметил, что он пребывает в крайне растрепанном состоянии: пиджак и рубашка порваны, брюки вымазаны грязью, один ботинок отсутствует. Граф посмотрел вниз, на меня — и у него отвисла челюсть.
— Чем вы таким занимаетесь? — прошептал он.
— Малкович...
— О, не отвечайте, я и так прекрасно вижу, чем!
— Послушайте...
— Содомируете Малковича прямо на глазах у моей дочери! У меня есть большое желание...
— Я не содомирую Малковича! У меня и в мыслях такого не было!
— Почему это? — капризно осведомился Малкович.
— Тогда почему он голый?
— Просто я собирался избить его до бесчувствия, вот и все.
— И для этого он разделся? — не унимался граф.
— Помогите! — взвыл Малкович. — Я не хочу быть избитым до бесчувствия...
— Заткнись! — рявкнул я, непроизвольно брызнув слюной ему в лицо — У тебя нет выбора!
— Я предупреждал его, — вставил, наконец отдышавшийся доктор Фрейд. — Я говорил ему, что здесь нельзя устраивать драки. Лично я порицаю жестокость.
— Как и любой нормальный человек, доктор Фрейд. Как мы все. Ну, мерзкая шавка, и что такого натворил несчастный Малкович, чтобы заслужить побои?
— Перечень его деяний бесконечен, — ответил я. — Однако этот конкретный случай — за попытку изнасилования вашей дочери.
Челюсть графа, совсем недавно вернувшаяся в свое естественное положение, снова отвисла. Он посмотрел на Адельму, которая по-прежнему лежала на постели обнаженной.
— Это правда, Адельма?
— Конечно же, нет, папа.
— Адельма!
— Я хотела, чтобы он это сделал. Я попросила его. Я слез с Малковича и встал на ноги.
— Послушайте, — произнес я. — Я пытался защитить ее. Она хочет меня, не Малковича.
— По словам Адельмы, все наоборот, — ответил граф. — Но обсудим этот отвратительный инцидент позже. Сейчас мне необходимо вывести на улицы войска.
— Зачем? — осведомился доктор Фрейд. — Какая-то опасность?
— Опасность? — переспросил граф. — Мой дорогой доктор Фрейд, там разворачивается полномасштабный бунт! А почему, вы думаете, я в таком виде?
— Но почему они бунтуют?
— Потому, — медленно произнес граф Вильгельм, по очереди оглядев всех нас и особо подозрительно — меня, — что нет хлеба.
— Нет хлеба?
Покачав головой, граф стер рукавом кровь с лица.
— Ни буханки, ни рулета, ни булочки — ничего. Магазины пусты, а пекари не пекут, потому что муки тоже нет. Люди уверены, что грядет голод. И так как я — Защитник Веры и Губернатор, они обвиняют во всем меня. Мне едва удалось спасти свою жизнь.
— А что со мной? — пробубнил Малкович.
— Вам-то голод не грозит! — фыркнул граф. — На своих жировых запасах вы протянете не один месяц!
— Я имел в виду его! — завопил Малкович, тыкая в меня обвиняющим пальцем, толстым, как сосиска. — Он все еще собирается избить меня до бесчувствия?
— Определенно, нет, — самоуверенно заявил граф Вильгельм. — Только не в моем присутствии. Ведь так, Хендрик?
Я молча кивнул и посмотрел на Адельму. Ее неожиданно ледяной, равнодушный взгляд встретился с моим и приковал меня к месту. Потом, с нарочитой, рассчитанной похотливостью, она подмигнула мне. Подмигнула!
— Отлично, господа, выведем войска и откроем арсенал!
— Я готов к битве! — воскликнул Малкович, неуклюже поднимаясь на ноги. Одной рукой он прикрывал гениталии. Учитывая недавние проявления его слезливой трусости, я счел это высказывание смехотворным.
— А я остаюсь здесь, — сказал я. — Вместе с Адельмой.
— О, нет! Если вы хотя бы на секунду вообразили, что я оставлю ее в обществе свихнувшегося сексуального маньяка вроде вас...
— Я сама могу о себе позаботиться, папа, — вмешалась Адельма.
— Нет, не можешь! Хендрик ненасытен! Я не буду так рисковать.
Граф попытался схватить меня за плечо, но я стряхнул его; за моей спиной возник Малкович, а доктор Фрейд неожиданно начал размахивать своей тростью, и я получил сильный удар по руке.
— Больно!
— Так и подразумевалось!
— Переломайте ему чертовы кости! Потасовка становилась все более яростной.
— Валите его! Бейте кулаками как можно сильнее!
Я двинул Малковича локтем в живот, и он вскрикнул; доктор Фрейд несколько раз ударил меня тростью по шее; потом Малкович с графом повисли на мне, сосредоточенно пытаясь повалить на землю. Я извивался и отбивался, но вскоре был прижат к стене. Я заметил, что у Малковича снова эрекция.
— Бейте по яйцам, туда, где больнее всего!
— О, нет, — задумчиво пробормотала Адельма. — Только не по яйцам.
В эту секунду я потерял равновесие и наполовину сполз вниз, тщетно пытаясь подставить руку. Малкович вцепился мне в голень. Падая, я ударился головой о подоконник, и где-то в моем мозгу, позади глаз, внезапно сверкнула резкая, пронзительно-болезненная молния. Веки закрылись. Крики превратились в приглушенное жужжание. Темнота.


назад  вперед

Наверх

О проекте Реклама на сайте Вконтакте Livejournal Twitter RSS

Система Orphus:  1. Нашли ошибку в тексте  2. Выделите её мышкой  3. Нажмите Ctrl + Enter
Система Orphus

© 2008–2015 READFREE