Глава 20

Когда Фрост и Фред Эйхнер доехали до дома доктора в Лорд Каньоне, было уже понятно, даже когда они только поднимались по дорожке, что вечеринка уже началась. По широкой площадке разносились звуки мягкой музыки и девичьих голосов, звенящих и смеющихся.

— Хорошо, — сказал Фрост, помогая доктору подниматься по ступенькам, — Джин отлично устроилась.

Дом доктора был большим и красивым — белый, в колониальном стиле, с огромными французскими окнами, выходящими на широкие террасы.

За всем длинным фасадом дома располагалась гостиная, просторная комната в жемчужно-серых элегантных тонах, с изысканными пропорциями, тихая и спокойная, с мебелью из черного и атласного дерева и парой темно-красных портретов, повешенных на дальних стенах. Из одного угла этой комнаты, того, где, как в синхронном плавании, курсировали гости, был виден затемненный кабинет, с наполовину закрытой дверью, богато обставленный и уютный, в мягких бликах от сияющего огня за каминной решеткой, которые переливались оттенками красного, синего и золотого, играя по обшитым стенам и пергаментным и замшевым томам книг болотных, кровавых и солодовых расцветок.

Войдя в дом, доктор, казалось, моментально пришел в себя и, неожиданно вспомнив, что он здесь хозяин, начал носиться по комнате, желая заняться всем и сразу. Однако гости, казалось, уже нашли себе занятие. Джин привела трех других молодых девушек, и две из них, лаская друг друга, медленно, порочно извивались в танце в центре комнаты, а третья раскачивалась рядом, как лангур, с закрытыми глазами, в такт звучащему каплями саксофону, выводящему «Зов индийской любви».

Сама крошка Джин хозяйничала за стойкой бара, раскладывая канапе из пластинок гашиша, махджунга и пасты мескалина — последнюю она приготовила, нарезав съедобную часть луковицы кактуса и вывалив ее в домашний блендер.

— Ну вот, — сказал Фред Эйхнер, добравшись до нее и теряя равновесие, — мой человек займется буфетом, а ты только…

— Этот подонок, — сказала крошка Джин, большой ложкой выгребая влажную массу из блендера и размазывая поверх вафель с гашишем, — я сказала ему проваливать отсюда! — Она повернулась к Фросту с предупреждающим взглядом. — Не надо сюда пидорасов, Марти, они нам все обломают. Я сказала котику, чтобы прекратил.

— Она ведь права, Фред, — сказал Марти. — В любом случае, береженого Бог бережет, да?

Доктор Эйхнер казался сбитым с толку, и Мартин Фрост взял его руку.

— Устраивайся удобней, Фред, а я прослежу за подготовкой, — и, говоря это, он подвел доктора к большому, мягкому, глубокому креслу, которое стояло там, где танцевали девушки, и усадил его. И доктор, казалось, тут же замер в ожидании, словно в коме, глядя на грациозные движения танцующих девушек, кивая в такт и хихикая с удовлетворенной улыбкой на лице. Две девушки двигались по огромной комнате, сплетая полный грез узор на сцене и временами кружась вокруг кресла доктора.

— Сделай это, — сказала крошка Джин Фросту, когда тот вернулся к стойке бара, — это накроет тебя по полной!

— Хммм, — скептично произнес Фрост, нахмурившись глядя на приготовления, но тем не менее взял одно канапе и, попробовав его, скорчил болезненную мину.

У стойки бара, на фоне темных бутылок в желтых лакированных ведерках со льдом, также стояло несколько бутылок с превосходным шампанским, одна из них была откупорена, и Джин протянула ему наполненный до краев стакан.

— Запей это соком, папашка, это газировка.

Фрост сделал большой глоток.

— Прекрати выражаться на своем жаргоне, — спокойно сказал он ей, — или я тебе башку напополам расколю.

Джин изящно подняла брови домиком, воздев голову, и отошла от стойки с подносом с приготовленными канапе, которые она стала предлагать гостям.

Доктор Эйхнер, казалось, от вида канапе стал вдвойне довольным, и основной его мыслью была мысль, что все идет своим чередом.

— Я не часто развлекаюсь, — сказал он Джин, взяв одно канапе, — я скажу, что случайные развлечения, как вот это, очень приятны. — Он попытался взмахнуть рукой, словно в подтверждение своих слов, но у него получилось только слегка шлепнуть по ручке кресла.

— Это правда под газом, — сказала Джин. — Хотелось бы мне вот так приколоться по перцу.

Фрост, съев еще несколько вафель, начал обследовать обстановку, медленно прогуливаясь по комнате и заглядывая в выдвижные ящики и под диванные подушки.

— Кто эта девушка у двери? — спросил он у Джин и доктора, продолжая осматривать все вокруг, он добрался до них. Казалось, что доктор Эйхнер не совсем его расслышал и продолжал лучезарно улыбаться, кивая головой.

— Ты шутишь? — высоким голосом сказала Джин, глядя туда, где девушка извивалась в экзотичных па. — Ты, должно быть, окончательно обалдел. Это, видишь ли, та самая чувиха, которую ты выбрал для ловли на живца, господи ты мой! — Она уставилась на него в изумлении. — Что, как ты думаешь, ты делаешь, тыкаясь вот так по всей комнате?

Фрост выглядел раздраженным.

— Это обычная проверка, — сказал он и двинулся по направлению к кабинету.

— Да, у него крыша съехала, — сказала Джин, глядя ему вслед, — с ума сошел от своего весла. Теперь, я полагаю, я должна сама все это увидеть.

Доктор Эйхнер счастливо улыбнулся, чавкая одной из вафель. Он уже больше не поворачивал головой, следя за танцовщицами, и казалось, обращал на них внимание только тогда, когда они танцевали прямо перед ним, и в эти моменты он улыбался и покачивал головой.

В танце девушек прослеживалась некая напряженная внимательность, в том, как они двигались, не меняя выражений лиц и, видимо, не отдавая себе в этом отчета.

Фрост внезапно вышел из кабинета с маленьким деревянным ящиком, который он нес доктору.

— Посмотри-ка на это! — сказал он почти гневно и упал на колени, пытаясь поставить ящик на пол рядом с креслом.

Это была широкая мелкая коробка, проложенная войлоком, в которой хранилась коллекция доктора, состоящая из миниатюрных спортивных машин. Собранные в Швейцарии, крошечные точные копии, четкие и красиво отделанные, все в масштабе 1 к 1000, каждая размером с маленькие продолговатые наручные часики, эти машинки гнездились в коробке, дорогие, с серебряными спицами, они мерцали, эмалированные и хромированные, напоминая содержимое шкатулки ювелира.

Доктор Эйхнер уставился на них, несколько мгновений не выражая никакой реакции.

— Хорошо, — затем произнес он, — очень хорошо.

Он высвободился из кресла и встал на пол.

— Очень хорошо, — продолжил он, — очень хорошо.

Потирая руки, он начал вынимать машины из коробки и выстраивать их в ряд на ковре.

Фрост встал и коротко взглянул на него.

— Хорошо, — сказал он и стал пробираться туда, где Джин, сидя в углу, с закрытыми глазами, выбрасывала черный перец пригоршнями себе в лицо и вдыхала, время от времени давясь. Когда Фрост подошел, она открыла глаза.

— Чувак, хули толку от этого пиздежа, ты думаешь, что киска высадилась?

— Оставь свой жаргон, — сказал Фрост. — Мне от этого плохо.

— Ты оставишь свой жаргон, папашка, — сказала Джин весело, — а я оставлю герыч, — и она кинула пригоршню перца в воздух и попыталась поймать, подставив лицо.

Фрост вцепился ей в плечо.

— Выше голову! — театрально произнес он, мрачно глядя в сторону двери. — Это панк.

В этот момент вошли Тривли и его друг. Они мило болтали, словно два графа, неторопливо прогуливающиеся по Туллерис.

Фрост пошел их встречать.

— Как хорошо, что вы пришли, — сказал он с причудливой гримасой, — хорошо, что вы пришли.

— Мы польщены, — сказал Тривли, — восхитительно. Восхитительное место. Правда, Сил?

— Да, восхитительное, — сказал второй молодой человек, который каким-то образом был похож на Тривли, хотя и не совсем в его стиле.

Фрост повел их к стойке бара и жестами показал, чтобы они угощались.

— Забавно, — сказал Сильвестр. — Не правда ли, Фи?

— Поразительно, — сказал Тривли.

Фрост съел несколько канапе, явно в спешке.

— Я просто наблюдаю за вещами, — сказал он, открывая ящик буфета и заглядывая вовнутрь. — Обычная рутина.

— Да, конечно, — сказали Тривли и второй молодой человек в унисон, широко улыбаясь.

— Я просто проверяю, — продолжил Фрост, отступая прочь, — просто рутина, конечно.

Кто-то поставил долгоиграющую пластинку, и музыка, меняясь, звучала бесконечно, сейчас играла «История солдата» Стравинского, и на композиции с танго Тривли и второй молодой человек начали танцевать. Они танцевали эксцентрично, отбивая ритм кичливыми и жеманными па. Вскоре они уже по-настоящему скакали, словно безумные, сохраняя при этом серьезные, замороженные, неподвижные лица.

Это было настолько необычным, что привлекло внимание трех девушек. Они прекратили танцевать и теперь молча смотрели на отплясывающих Тривли и его приятеля, кивая в такт и вежливо поаплодировав в конце композиции, перед тем как запись снова заиграла.

Фрост между тем шел своим собственным путем, продолжая обыскивать комнату, в то время как крошка Джин лежала на спине, вытянув вверх одну руку и подкидывая перец, пригоршню за пригоршней, и большая часть перца оседала у нее на волосах. Затем Фрост вынырнул из комнаты, на секунду замер, осмотрелся вокруг с безумным видом и удалился в глубины дома.

После махджунга и мескалина доктор Эйхнер настолько сконцентрировался на своих машинках, что не заметил даже прибытия Тривли, а несколькими минутами позже он сполз с кресла вниз и теперь сидел, развалившись, на коленях посреди груды машинок, в состоянии, близком к коме.

Затем случилось так, что Тривли, выполняя нечто вроде фантастического кружения дервишей, споткнулся о доктора, и когда он, раздосадованный этим, стал вставать, то наконец узнал его. Его реакция напоминала реакцию разъяренной кошки.

— Ээээээээээээээээщщщщщщ! — прошипел он сквозь зубы, отпрыгивая назад и съеживаясь на диване. — J’accuse![1] — закричал он, наполовину присев и глядя бешеными глазами и указывая на доктора. — Voyeur! Voyeur![2]

Доктор Эйхнер, с наполовину прикрытыми глазами, подернутыми коматозной пеленой, оставался неподвижным, и казалось, слышал только так, как человек может слышать во сне.

Тривли в свою очередь набрался наглости и, поднимаясь из своего полуприседа, снова указал на доктора, а затем повернулся к девушкам со словами:

— Вы видите здесь помешанного человека! Этот человек… одержим!

Между тем его друг к нему присоединился и, стоя над доктором, издавал короткие бессвязные издевательские звуки и прикусывал свой палец перед недвижным телом как повторяющий жест краткого роспуска. Неожиданно Тривли взял его за руку для поддержки.

— Я теряю силы, — сказал он, кладя его руку себе на голову. — О, как я ненавижу эксцентричных людей! — вскричал он страдальчески. — О, как я их не выношу! — Затем, словно волна прошла, он подтянулся, встал и заговорил с угрожающим спокойствием: — Видимо, он не смеялся последним, в конце концов!

И сказав это, с гордо поднятой головой он снова отошел, он и его друг, отбивая ритм высокомерными размеренными шагами.