Глава 8

Сын закрыл молнию на втором чемодане и встал перед дверью в комнату бывшей подруги.
— Джейн?
Опять никакой реакции.
— Джейн, ты слышала новость? Клинические исследования показали, что хлопчатобумажные матрасы увеличивают нагрузку на поясницу на тридцать процентов.
Молчание.

— А еще в хлопковых волокнах может содержаться почти на двести процентов больше клещиков, чем в шестидюймовом пенопропиленовом полотне. Лучшим средством от бессонницы будет новый удобный матрас прямо от производителя с пенным теплоизоляционным слоем по сходной цене.
Молчание.
— А также новый пружинный матрас с дюпоновской пропиткой, которая не только поможет легко справиться с поверхностными загрязнениями, но также сократит популяции чесоточных клещиков и урон, который они еженощно наносят нашему драгоценному эпителию.
Молчание.
— А для тех, кто купит пружинный матрас прямо сейчас — в подарок бесплатный цветной телевизор «Самсунг» с двадцатидюймовым экраном или электрическая жаровня от «Джорджа Формена» для дома и дачи.
Джейн открыла дверь.
— Ну и чем ты теперь накачался?
— Совершенно ничем. Я просто нашел работу.
— Что что?
Подруга вопрошающе взглянула на меня.
— Это правда.
— Отлично. Тогда, я полагаю, ты отдашь мне двести баксов, которые занял прошлой осенью, чтобы купить римские свечи из индейской резервации.
Я сказала:
— Джейн, давайте перекурим, пока Джереми упаковывается.
— Идет.
Мы поднялись на крышу, с которой открывался прекрасный панорамный вид на город: горы и чайки, офисные высотки, суда на стоянках — совсем как в детской книжке с заданием на наблюдательность, где читателя просят найти как можно больше знакомых предметов.
— Я, конечно, кажусь вам последней гадиной. Так вот, вы не правы.
— А я разве что нибудь подобное говорила?
К моему удивлению, Джейн от сигареты не отказалась, и мы закурили.
— Хотя ни за что бы не подумала, что вы из тех, кто швыряет проигрыватели с балкона.
— Ух, какой балдеж.
На перила нагло уселась чайка. Смекнув, что пищи у нас нет, птица улетела.
— При вас у него уже были видения?
— Да.
— У меня от них мурашки.
— А мне интересно. На поэзию похоже.
— Три дня назад он сообщил, что небо погаснет. Не как при затмении, а — хлоп! Будто лампочка. Жуть.
— Думаю, в этом надо искать зашифрованное послание. С первого взгляда, может, все и кажется полной чушью, а если копнешь поглубже…
— Нет. По мне так это ужас чистой воды. Неделю назад он рассказывал про двух любовников, которые встречались на улице, проходя мимо. Они страшно разругались, и в наказание при встрече, раз за разом, чуть чуть ржавели, как роботы. В конце концов обоих заклинило: они так и застыли друг перед другом. По вашему, как такое называется?
— Красиво. В некотором смысле.
— Или вот еще. Офисные здания обрушатся, и среди обломков будут находить людей, которые от силовой волны сжались в алмазы.
— Как мило.
Она вздохнула.
— А поучаствовать в своих бредовых идейках он вас еще не подбивал?
— В каком смысле?
— Да в любом, этот друг на все способен: лазать по деревьям в поисках монет или вырыть яму и наполнить ее воздушными шарами.
— Мы с ним ползли на четвереньках по шоссе среди бела дня.
— Ну вот, об этом я и говорю…
Я спросила Джейн, почему ее так напрягают видения Джереми.
— Потому что это не сны, от них так просто не отмахнешься. Он действительно что то видит.
— И что же тут плохого?
Очевидно, это было очень важно для Джейн, и она старалась подобрать верные слова.
— Проблема в том, что я атеистка. И мне не понятно, откуда берутся видения. Глядя на Джереми, я начинаю сомневаться в своем неверии. — Собеседница затушила сигарету. — Ему с детства забивали голову религиозной болтовней, совсем заморочили этим бредом. Я то надеялась, со мной он поправится — не вышло.
Я смолчала. Пусть у меня никого и не было, но даже я знаю: пытаться кого то переделать — труд неблагодарный. Поэтому мы переключились на обсуждение болезни Джереми. Все это напоминало передачу домашнего питомца от одного хозяина к другому:
— От жары он может вырубиться, так что горячие ванны отпадают. Я нашла в сети охлаждающий жилет — вроде как помогает. Если нет кондиционера, обязательно купите. И еще, никакой пшеницы — кишечник не воспринимает.
Джереми обещал стать прихотливым подопечным.
— А кто нибудь из прежних семей не может помочь?
— О, не советую к ним обращаться. Эти так называемые родственнички давно мозгами тронулись. Первым делом они вас на «бабки» раскрутят, затем что нибудь сопрут — и поминай как звали.
Это меня меньше всего беспокоило. Решение впустить Джереми в свою жизнь напоминало первый поцелуй.
Мы стащили его багаж вниз; я выбрала ношу потяжелее. В машине я поинтересовалась у сына, когда он успел столько узнать о матрасах.
— Да по ходу дела выдумал.
Дома меня ждало десять сообщений — личные, от домашних.
Джереми вконец измотался.
— Давай просто поваляемся на диване, посмотрим новости, а там, может, что нибудь и придумаем.
— Одобряю.
И так мы вместе смотрели вечерний выпуск новостей. Приятно делать что то скучное не в одиночестве, а с кем то. Обычно я избегаю новостей: закат мне тяжело дается — в это время суток сильнее чувствуется одиночество. Порой, если я в хорошей форме, включаю шестичасовой выпуск, но и тогда все затмевают мысли о собственной участи; я почти не слежу за происходящим, а когда рассказывают о какой нибудь собаке, попавшей в полынью, — так вообще выть хочется. При совсем поганом настроении я съедаю тарелку разогретых в микроволновке булочек с корицей и выезжаю покататься. Когда я в таком состоянии веду машину, так и подмывает посостязаться с лихачами. Я готова в сильнейший ливень мчаться за каким нибудь автомобилем, чтобы, поравнявшись с ним, крикнуть водителю «Как не стыдно!» за то, что он выбросил окурок в окно у «Глубокой бухты». Не знаю, чего я этим пытаюсь добиться, да только меня так и подмывает.
Посредине выпуска, сразу после рекламы, показали репортаж о животноводческом комплексе. Я — человек плотоядный, но, как и многих в наши дни, от мяса порой начинает воротить.
— Ты что фыркаешь?
— Мясо.
— Все, понял.
Мое отношение к мясу замешано на неприязни к собственному телу: мы — узники плоти. Мне всегда казалось, что обычные, нормальные люди рады своим телам, в то время как одинокие жаждут поскорее покинуть бренные тюрьмы. Одинокие вообще желают позабыть о том, что они сделаны из плоти и крови. Наверное, нам легче поверить в переселение душ — просто не хочется проживать отпущенное в твердом убеждении, что лучше этих мясных темниц не видать. Одинокие стремятся к смерти, но и с жизнью распрощаться не спешат — как же иначе узнать, что там еще уготовано судьбой, кому в следующем году вручат «Оскар»? А правильнее сказать, одиноким, как и остальным людям, хочется встретить того единственного, с которым перестанешь волноваться из за заточения в мясокостное вместилище души. О Боже, я начала говорить, как тюремный надзиратель.
Зазвонил телефон, однако мы с Джереми не стали дергаться. Вероятно, мать или Лесли.
Семья… Мой образ жизни повергает родных в недоумение. Сомневаюсь, что Лесли или Уильям хоть раз оставались без пары. Мать? После смерти отца она так и не вышла замуж. То и дело с кем нибудь встречается, но ее уж слишком отвлекают микронужды внуков и слюнтяйские подружки, которым постоянно надо вправлять мозги. Вряд ли мамуля когда нибудь чувствует себя одинокой. Хотя, с другой стороны, кто бы мог подумать, что она молится в кладовке?
У Лесли есть муж Майк — «мужчина грудничок» и дети. Боюсь, если сестрица однажды перестанет гнать свой «внедорожник» под сто миль в час и спокойно поразмыслит о жизни, результаты ее не порадуют. Посмотрите на меня: я — классическая озлобленная старая дева; но кто знает, все ли у счастливых парочек так гладко, как кажется со стороны?
— Джереми, я не могу больше скрываться.
— Сколько времени?
— Полседьмого.
— Тогда перезвони, но помни: у тебя на руках все козыри.
Когда телефон снова ожил, я сняла трубку. Это был Кен, консультант по сну. Он сообщил, что Джереми наутро выходить к девяти тридцати. Только я успела дать отбой, проявился Уильям.
— Лиззи, это я. Только что из Европы, прилетел повидаться с новым племяшом.
— Ты сейчас где?
— В такси. В пяти кварталах от твоего дома. Спустись и открой мне. Мать сказала, у тебя домофон неисправен.
Уильям работает в компании под названием «Иммунодинамика». Названьице занудное и вроде бы не обещает ничего интересного. Но это лишь на первый взгляд. Брат колесит по миру и, подкупая правительственных служащих, получает доступ к базам данных на старейших граждан страны. Если вам еще не исполнилось сто десять, не тратьте попусту его время. Той возрастной категории, которой занимается Уильям, даже название не придумано. Стодесятилетние с гаком? По словам Уильяма, старые клюшки солидарны в одном: отсчитайте им штуку зелененьких и, пожалуйста, получите пробирку насыщенной долгоиграющими ДНК кровью.
Что он делает с этой кровью? Ее отправляют — может быть, провозят контрабандой — к месту назначения в наполненных льдом сумках холодильниках. Образцы изымают и крутят в центрифуге или каком нибудь ином приспособлении. Таким образом медики надеются выяснить, чем же обусловлена необычайная живучесть этих стариков. Смысл в том, чтобы размножить искомый ген и придать ему удобоваримый вид, в виде кусочка сыра или болонской колбасы, а затем подпитывать им те слабые места в нашей генной системе, какие требуется. Уильям говорит, что в каждой семье есть несколько «ахиллесовых пят»: слабые сердца, раковая грудь, простата, вялая печень, болезнь Альцгеймера — добавьте то, чем страдаете сами. Стоит только залатать дыры, и можно жить, пока не надоест. Откровенно говоря, я этих восторгов не разделяю — наше существование и без того достаточно скучно и отвратительно; а с другой стороны, я не восьмидесятишестилетний основатель компании, входящей в перечень «Форчун 500», с подагрическими пальцами ноги и раком почки.
— С минуты на минуту подъедет Уильям.
— Вернулся из Европы?
— Ага. Как самочувствие?
— Спорим на полтинник, он у меня купит матрас?
— Уильям? Ну ну. Удачи.
Когда я спускалась по лестнице, у меня было такое чувство, будто мы с Джереми превратились в парочку цирковых клоунов. В дверь уже стучался мой брат.
— Уильям, выглядишь неважно.
— Ты тоже. Как только узнал, сразу помчался.
— Не стоило беспокоиться.
— Лиззи, мне просто приятно.
Войдя в квартиру, я без лишних предисловий представила друг другу дядюшку с племянником, и Джереми пожал Уильяму руку, не вставая с кушетки. Братец прищурился, точно желая сказать: «А сопляк то грубиян, даже подняться ему недосуг».
— Уильям, у Джереми рассеянный склероз.
— Ах ты, вот черт! Лиззи, есть что выпить?
— Анисовый ликер. Не представляю, какой он на вкус. Стоит у меня еще со времен администрации Рейгана.
— Рискну. — Уильям обернулся к племяннику. — Да уж, самый настоящий племянник.
— Точно, настоящий.
— Дай ка я хоть посмотрю на тебя как следует.
— Уильям, это не кокер спаниель…
Но Джереми не возражал:
— Пусть.
Уселся прямо.
Уильям, как водится среди мужчин, все выискивал свои черты на лице моего сына. Я вошла в комнату с ликером и бокалом, и брат проговорил горделиво:
— Есть в нем что то мое, правда?
— Ну просто вылитый.
— А а, вот и ликерчик. Что ж, на безрыбье, как говорится…
Он повернулся к Джереми и поднял бокал:
— За знакомство. Жаль, со здоровьем тебе не подфартило. — Хлопнул стопочку. — Черт, какая гадость. Еще плесни, будь добра.
Джереми, то ли в шутку, то ли всерьез, поинтересовался, какой фильм крутили в самолете.
— Знаешь, что то про зомби. Там еще машины постоянно врезались. В конце концов разбитные девицы с грудями, как арбузы, спасли планету.
— Я почти все время чувствую себя как зомби.
— А что делать…
— Хорошо хоть можно поспать всласть.
— Неудивительно.
— Да, крепкий здоровый сон важнее всего.
Джереми безжалостно атаковал ничего не подозревающую жертву. Я решила применить обходной маневр.
— Кстати, а кто нибудь знает, откуда вообще берутся зомби?
— В каком смысле?
— Они ведут себя как нормальные люди, пока их не укусит ходячий мертвец. Почему после укуса они не умирают, а тоже превращаются в зомби?
Сын пояснил:
— Когда человек превращается в зомби, у него исчезает душа. Больше для него нет ни ада, ни рая — совсем ничего, поэтому они такие злые. У них из жизни пропало самое главное, и безвозвратно.
Уильям взболтал ликер, оставшийся на донышке.
— Да уж, весело.
Джереми проговорил:
— В детстве родители использовали слово «зомби» в переносном смысле, когда говорили о ярых гуманистах.
Я сочла нужным пояснить:
— Джереми несколько раз попадал в религиозные семьи.
— Несколько раз? — Уильям решил сменить тему. — А где мать? Где Лесли?
— Я им еще не перезвонила.
— И правильно. Советую попробовать ликер, племяш. И ты присоединяйся, Лиззи.
Я сходила за бокалами. Уильям налил нам и произнес тост:
— Что ж, за тебя. С возвращением.
Мы чокнулись и выпили греческое зелье — настоящий скипидар. Брат зевнул.
Джереми поинтересовался:
— Устали?
— Смена часовых поясов. В первом классе было битком, да еще этот аэропортовский «икарус» — уф ф. Намучился.
— Отсутствие хорошей опоры для позвоночника пагубно отражается не только на сне, но и на периоде бодрствования.
— И не говори.
— Вы обычно сколько спите?
— Я? Часов шесть — шесть с половиной в лучшем случае.
— Ну, при желании это легко поправить. И без всяких таблеток.
— Правда?
— Конечно.
Через полчаса Уильям уже храпел на моей постели, Джереми продал огромную двуспальную кровать, а я стала беднее на пятьдесят долларов. Скоро за Уильямом должна была заскочить Нэнси, моя вечно недовольная невестка. Братца совсем развезло от недосыпания и ликера, который он поносил на чем свет стоит.
— Чистый растворитель — хоть краску снимай.
— Пойди умойся. Знаешь ведь, сейчас Нэнси устроит тебе досмотр с пристрастием.
Из гостиной отозвался Джереми:
— Я хочу покрасить одну стену.
— Зачем?
— Не понимаю людей, которые считают, что достаточно замалевать всю комнату одним цветом. Или того лучше: въедут в дом, расставят мебель — тут диван, там столик, картинку на стену пришлепнут и довольны: «Порядок. С этой комнатой навеки покончено». Дом — такое же живое существо, как и тот, кто в нем живет.
— Так какую стену? В какой цвет?
— У телефона. Красной японской глазурью.
В тот момент мое воображение оказалось не способно переварить мысль о красной глазури.
— Вот как?
— Придется наложить пять слоев, зато дом заиграет.
— У маляров тяжелая работа.
— Пф ф. Чепуха. Проще простого. Я и стены красил, когда попадал к очередным приемным родителям. Чтобы от меня толк был.
В окно кто то швырнул камешек. Посмотрела — Нэнси. Я спустилась и открыла. В лифте невестка выговаривала Хантеру и Чейзу, а потому задавать вопросы ей было просто некогда. Вошли в квартиру: Уильям выглядел скверно. Женушка скомандовала:
— Причешись.
Затем я представила ее Джереми. В приветствиях Нэнси была сдержанна, зато Чейз не растерялся:
— Мама сказала, у тебя та болезнь, о которой по телику рассказывали: как только сел в кресло каталку, так летишь под откос и умираешь.
Уильям с семейством устроили перепалку, а мне захотелось немного побыть одной. Я проскользнула в спальню, закрыла дверь и заперлась на замок. Села на постель — такую мягкую, удобную. Прилегла на прохладные простыни и почувствовала, как те вбирают в себя тепло разгоряченного тела. Как же хорошо, когда есть собственная комната, та, куда можно удалиться ото всех.
В дверь постучал Уильям.
— Лиззи? Давай выползай оттуда и помоги мне навести порядок — совсем от рук отбились.
Я не ответила.
— Ну, как хочешь.
До меня донеслась реплика Нэнси:
— Что с ней опять?
— Как всегда не в духе; настроение плохое.
Что? Я подбежала и открыла дверь, не обращая внимания на брата.
— Нэнси, у меня нормальное настроение. Я всего один единственный раз была не в духе, и ты это прекрасно знаешь. У меня вообще ровный характер. И неужели нельзя хотя бы иногда промолчать?
Уильям спохватился:
— Нам пора. Завтра позвоню.
Проводив гостей, мы с Джереми отправились по постелям и к наступлению темноты уже тихо посапывали.
Летом 1997 го несколько недель подряд в ночном небе над Холлиберн Маунтин можно было наблюдать комету Хейла Боппа. Порой она походила на маслянистое тусклое пятно, иногда казалась куском войлока, искромсанным тупыми садовыми ножницами — привыкнуть к этому сверхъестественному зрелищу было невозможно. Все в небе, кроме солнца и звезд, — нереальное. Даже луна будто проходит испытательный срок. Меня бесит, что она не может оставаться одной и той же. Прибывает, убывает, стареет, молодеет. Выбери уж наконец что нибудь одно.
Впрочем, пустое.
Итак…
Наверное, в этом месте повествования важно еще раз подчеркнуть, что я страдаю от излишнего веса — да что там, от ожирения. Мне кажется, все мы мыслим стереотипно, читая ту или иную книгу. Меня приводили в замешательство авторы, которые слишком много значения придавали внешности персонажей: «У нее были молочно миндальные локоны и заметная хромота», или «Он был жилист и подтянут. Волосы разлетались нимбом над его головой». Ну, вы понимаете, к чему я клоню. Этакий шаблонный герой не обманет ваших ожиданий. Не важно, о чем роман, где и когда происходили описываемые события, на первом месте стоят люди, которых услужливо рисует нам воображение — столь же незамысловатые и предсказуемые, как ведущие вечернего выпуска новостей. Осмелюсь предположить, что универсальная героиня представляется большинству этакой всеобщей мамашей в вечернем платье, а герой вполне может оказаться кровельщиком во фраке. Разумеется, я — не то и не другое. Необходимо взглянуть правде в глаза — пусть даже в таких мелочах. Давайте ка я немного опишу себя…
У меня избыточный вес, и поэтому я предпочитаю одежду… удобную в обращении. Свободный покрой хорошо скрывает пышные формы. Бюстгальтеры? Лучше и не спрашивайте. Люблю плетеные сумочки из ротанга за их вместительность — можно прихватить с собой пару книжек, усесться за свободный столик в кафе и спокойно почитать в ожидании заказа. Впрочем, реакцию окружающих на свое присутствие я тоже подмечаю. Молоденькие девочки подростки в джинсовках с блестками и бриллиантовым блеском на губах бросают на меня только один взгляд и, распознав в толстой тетке намек на колоссальную угрозу, больше в мою сторону не смотрят. Мужчины вне зависимости от возраста меня не замечают — и точка. Я для них — папоротник. Женщины старше тридцати реагируют по доброму, хотя когда им кажется, что я не вижу, на их лицах проступает предательское огорчение: я — то, что их ждет, если они вовремя не напрягутся. Подозреваю, что официанты видят во мне брюзгу, которая отошлет назад гамбургер из за того, что начинка пережарена, или пожалуется, что подали не вино, а уксус. Почему? Может, считают, что я ради общения готова даже ввязаться в потасовку.
Я иногда подумываю: а не разориться ли на пластическую операцию? Сделаю из себя этакую миоклоническую копию или, попросту говоря, клона Лесли. Впрочем, на такие жертвы я никогда не пойду по одной причине: пациента должен забирать кто то из родственников; таковы правила больницы. Даже такси вызвать не разрешается. Не хватало еще, сидя в бинтах с ног до головы, всю дорогу выслушивать мамочкины нотации. Увольте, мне и операции на зубах хватило. Конечно, я ничего не имею против своей красотки сестрицы, «механической доилки» с дирижаблями вместо грудей, однако нас с ней ничто не сближает: она красавица, а я невидимка. Итак, сестра придумает, как отвертеться, чтобы не пришлось меня везти. Уильям, может, и согласится, но… я просто не хочу ничего переделывать. Не хочу. Словами этого не передать — инстинкты.
Так что не воображайте меня типичной героиней. Я не Жаклин Смит и не Кристи Тарлингтон. Я не Деми Мур и не столь же популярная звезда вашей эпохи. Я — это я. Самая заурядная.
Мне было неловко подвозить Джереми на работу с его складным креслом каталкой. Он же, напротив, нисколько не смущался.
— Как бы ни было, а мне она может и в самом деле понадобиться.
— Думаешь, что то стрясется?
— Да нет: я сейчас опять лекарства начал принимать, так что вряд ли меня скрутит.
— Значит, и с видениями покончено?
— Наверное.
— Ну, решай сам.
Мы зашли в «Скалу» с ее жутковатой атмосферой безвременности: запах химии, блеклая мебель в странном освещении. Я попрощалась с Джереми, и он, сидя в «хромлымаге», направился к прилавку. Впервые мне довелось со стороны взглянуть на то, как реагируют на сына окружающие. Когда он проезжал мимо, женщины вздыхали, всплеснув руками: «Ах, какой красавчик — и такое несчастье». Покупатели замечали его за милю и почтительно расступались. Так бывало, пожалуй, только в школе, в старших классах, когда мимо проходил какой нибудь юный футболист: тут же смолкал девчачий щебет, и девчонки начинали наматывать локоны на пальцы.
Джереми, само собой, все прекрасно понимал и играл на публику в свое удовольствие. Я была за него, конечно, рада, хотя и немного беспокоилась из за того бесстыдства, с которым он действовал. Когда я в то утро ехала по мосту, меня посетило странное чувство, будто я переступаю некий новый рубеж и в то же время еще сильнее втягиваюсь в прежнее существование. Жизнь до Джереми осталась далеко позади. Обычно по пути на работу я как одержимая планировала, чем заняться предстоящим вечером, чтобы как можно меньше вспоминать об одиночестве. Теперь же я размышляла, прекратятся ли у сына видения, раз он начал принимать лекарства. Я думала, что он, возможно, будет расстроен, если так произойдет. Пусть видения причудливы и непонятны; все же они принадлежали ему и никому больше.
Потом я задалась вопросом: каково было бы, если бы вместо Джереми у меня родилась девочка? Я бы, конечно, так же стремилась ее защитить и так же радовалась ее возвращению, но не смогла бы честно посмотреть ей в глаза. Почему? Загляните в глаза одинокой женщины в двадцать, в тридцать и в сорок лет. Вот вам прекрасный пример: Джейн. В двадцать она пылает внутренним огнем, горит до головокружения и ждет не дождется, чтобы ее соблазнили: «Используй меня! Брось меня! Давай кайфовать! Эфир! Плетки! Только подцепи меня!» В тридцать на том же лице читается другое: «Я уже не раз обжигалась, так что не пытайся меня опалить, ясно? Я заметила светлую полоску от кольца на безымянном пальце, а по данным справочной, ты живешь в пригороде, где много зелени, начальных школ и футбольных площадок». Очевидно, у женщины еще есть порох в пороховницах — ровно столько, чтобы благополучно вернуться к цивилизации, если все пойдет наперекосяк.
И взгляните в эти глаза в сорок лет. В них слышится мощный отголосок двух прошедших десятилетий: «Используй меня! Брось меня! Давай кайфовать! Подцепи меня!» А в то же самое время пороховница почти пуста, и вовсе не хочется, чтобы ее использовали, бросали и стегали плетками. Страшно, что первый же встречный заглянет в душу, где давным давно никого не было, и молча пойдет своей дорогой. Может, он и есть тот самый, кто исковеркал ей жизнь, — какая теперь разница? Через минуту после того, как мужчина высадил ее в последний раз, он уже напевал вместе с «Супертрамп». Она даже не воспоминание; она — «лежачий полицейский» на полосе его жизни. Разве бедняжка многого просила? «Не старайся изменить моих привычек и смотри вместе со мной „Закон и порядок“.
Не думаю, что мне хотелось бы прочесть все это в глазах собственной дочери, сколько бы ей ни исполнилось лет. Слишком тяжело.
Мое возвращение на работу ни для кого не стало событием. Такое чувство, что я — волшебный камешек, который даже зыби на воде не оставляет. Донна выглянула из конторки и поинтересовалась моим самочувствием; я едва успела проговорить «прекрасно», как ее голова скрылась за перегородкой, и она спокойно продолжила болтать по телефону с парнем, который торговал материнскими платами.
Я запустила компьютер и уставилась в экран. Мой рабочий день всегда начинался со своеобразного ритуала: я подсчитывала, сколько дней осталось прожить. Согласно данным официальной статистики, женщины, рожденные в 1960 году, доживут примерно до семидесяти шести. Иначе говоря, день рождения, который я справлю в 2036 году, станет датой моего отбытия из этого мира. Звучит жутковато, но ведь многие из нас так тихонько и проматывают отмеренный срок. Мы относимся к жизни, как к помеченной штрих кодом баночке со сметаной, которая медленно скисает на средней полке холодильника рядом с обреченным пакетиком латука. А вот в тот день впервые за много лет мне не захотелось вычислять, когда же истечет мой «срок годности».
Еще у меня есть программа, которая подсчитала, что мой тысячный день рождения придется на пятницу, а пятисотый выпадет на понедельник. Ради забавы я даже поинтересовалась, не совпадет ли мое миллионолетие с каким нибудь государственным праздником. Что же до того памятного утра, когда я снова вышла на работу?… Выяснилось, что через миллиард лет я справлю свой день рождения в среду, и как то сразу продолжительность собственной жизни перестала казаться актуальной. Все мои прежние мысли о смерти стали напоминать разглядывание фальшивых трупов на телеэкране.
Заскочили Теодор с Майком из локальной вычислительной сети, чтобы поинтересоваться, не скинусь ли я на лотерею. Я недолго поразмыслила и отказалась.
— Точно? Подумай, какой заголовок: «Кровавая бойня: проигравшая в лотерею сотрудница устраивает расправу на рабочем месте».
— С меня на эту неделю везения хватит.
Они тупо на меня посмотрели.
— В другой раз, ребята.
— Что ж, многое теряешь. — И ушли.