Глава 11

Несколько дней спустя у Джереми случился рецидив: его охватил злостный, отвратительнейший грипп. Бедняга горел и метался в поту; он взмок, как подмышки у гориллы, им словно полы мыли в борделе, будто… не знаю, добавьте сюда первую же омерзительную метафору, какая придет вам в голову. Я целыми днями не отходила от кровати, отирала ему пот со лба и делала все, что полагается хорошей сиделке. Практических навыков по этой части почти не требовалось; должно быть, умение ухаживать за больными заложено в нас природой, как у птиц — умение строить гнезда.

Заботиться о человеке — занятие не из простых, утомительное и все же не тягостное. Бывает, ты дома одна, и вдруг раздается какой то шорох; замираешь и вслушиваешься, не повторится ли необычный звук. С больными — похоже; только тут постоянно находишься в неком умственном ступоре, тонко подмечая изменения в самочувствии опекаемого.
Как то раз Джереми попробовал нанести пару безжизненных мазков на красную стену в кухне, но я отправила его обратно в постель.
Когда ему становилось легче, он пытался развеять меня и задавал глупые вопросы.
— Мам, а почему вода не имеет вкуса?
— Потому что мы сами состоим из воды, вот почему.
— Мам, а почему так приятно, когда есть деньги?
— Потому что… — Вопрос поставил меня в тупик. А правда, почему хорошо себя чувствуешь, имея что нибудь за душой?
Джереми сказал:
— Мам, ты не похожа на человека, которому нравится сорить деньгами.
— Я? Нет, конечно. Я же не дурочка — с деньгами то всегда спокойнее. Незамужняя женщина моего возраста нуждается в защите, хотя бы в финансовой, какое бы место в обществе она ни занимала.
— А ты никогда не раскошеливалась на что нибудь клевое, но совершенно бесполезное?
— Например?
— Ну, не знаю. Нижнее белье из шиншиллы. Пламенный танцор, от которого мурашки по коже и дым из ушей, и чтобы он стаскивал с тебя трусики зубами.
— Нет.
— Тебе непременно надо что то сделать. Если бы я не был таким пропащим, я бы с радостью потратил «бабки» за тебя.
— Не будь пессимистом. Ты вовсе не пропащий, и я с удовольствием помогу тебе потратить мои деньги.
Вообще то я немного поскромничала в начале сего повествования. У меня кое что припрятано на черный день. Зарплата у меня не маленькая, денег я не транжирю. К тому же играю на бирже, принимая решения по наитию, и до сих пор интуиция меня почти не подводила. В большинстве случаев достаточно руководствоваться здравым смыслом. В начале девяностых я купила акции, в названиях которых фигурировал корень «майкро». Впоследствии я вовремя подсуетилась и выгодно их продала, одним махом обеспечив себе безбедную старость. В то же самое время надо обязательно вкладывать в компании, которые производят суп и зубную пасту, потому что, что бы ни случилось с экономикой, на их товары всегда будет спрос.
Откровенно говоря, я богата, и потому действительно странно, что не трачу на себя. Просто когда вы одиноки, начинаете понимать, что деньги — это единственная защита. От чего? От того, что вас вытащат из постели посреди ночи и пустят на протеиновые вафли для семейных везунчиков. Хочется быть уверенной, что восьмидесятилетней старухой тебя поселят в дом призрения, где ты будешь биться об заклад с такими же денежными мешками, кто из нянечек сегодня меняет подгузники. Богатый мужчина — это неизменно просто богатый мужчина, а богатая женщина — это всего навсего несчастная бабенция, у которой водятся деньжата. Я сказала:
— Вообще то я использую свои деньги: держу семейство в узде.
— Каким образом?
— Ну, грубо говоря, решаю, кто попадет в завещание, а кто — нет. Знаю, низкопробно и избито, но это власть, и мне она нравится. Если меня завтра собьет автобус, соблюдут минимум формальностей и бросятся читать «последнюю волю».
— Ты к себе несправедлива.
— Единственным исключением будет, пожалуй, мать. Финансово она во мне не заинтересована, зато ей будет любопытно узнать, кто что отхватил.
В комнате повисло молчание. Я сказала:
— Нет необходимости повторяться, сын мой, но с твоим появлением все изменилось.
— А Ральф Лорен не изготавливает дизайнерские аппараты для искусственного дыхания?
Вернемся к событиям недельной давности: к той поздней ночи, когда я прошла в гостиную проверить электронную почту и обнаружила послание герра Байера с иконкой приложением. Я несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула, прежде чем щелкнуть мышкой по кнопке «загрузить».
Я знала, что сейчас увижу, и после двадцати бесконечных секунд ожидания уже рассматривала интересующего меня человека из Вены, Клауса Кертеца, бесспорного отца Джереми. Пусть он набрал вес, покрылся щетиной и в нем проскальзывало нечто необъяснимое, неизменно отличающее европейцев, и все же это был он. Видно, я и впрямь здорово набралась в тут ночь на крыше ночного клуба, раз смогла забыть такое лицо. Теперь же при виде его я будто упала и грохнулась головой о разделочный столик. В ушах звенело.
Даже не знаю, на счастье или на беду я снова его увидела. Он — отец Джереми, и в то же время… насильник, растлитель, неизвестно кто. Единственное, что мне пришло в голову, — сбегать за ниспосланным свыше счастливым камешком, с которым мы были неразлучны.
И вот прошла уже неделя, а я до сих пор не позвонила герру Байеру и не послала ему ответа. Сижу за компьютером и филоню, так и эдак прокручивая в воображении физиономию Клауса Кертеца, представляя его стройнее и моложе, как Джереми. Я постоянно посматриваю на лицо сына на фотографии, которая стоит на моем столе, и не нахожу ни малейшего сходства с собой. Я чувствую себя пустым квадратиком из игры «Эрудит», затерявшимся среди клеток с буквами. Я — пенопластовый наполнитель в упаковке, салфетка в «Макдоналдсе», прозрачная изолента. Счастливчик принц Уильям, ведь он так похож на мать.
Я до сих пор ни словом не обмолвилась об участии родных и Донны в судьбе Джереми. Я думала, теперь они будут частыми гостями в моем доме, но едва спало ощущение новизны, близкие стали наносить визиты все реже и реже. Надо упомянуть об одном неприятном случае, связанном с Уильямом. Как то мы разговаривали по телефону, и брат сказал:
— Знаешь, хотел спросить из чистой предосторожности: тебе не показалось, что сынуля — «охотник за сокровищами»?
—Думаешь, наденет мне на голову пакет от «Чудо хлеба» и квартирку на себя перепишет? Не смеши.
— А кто знает…
— Уильям, новенький «бумер» ему не светит. Блестящие побрякушки безделушки — еще куда ни шло. Я в жизни ни на кого не тратилась. Извини, в этой области я полный профан.
Часом позже зазвонил телефон. Сестрица:
— Что я слышу? Ты собираешься подарить Джереми дизайнерскую бижутерию?
Что касается матери — у нее снега зимой не допросишься, даже если речь идет о прихворнувшем ребенке.
— Вот вы у меня болели, так, бывало, выгонишь на улицу — крепенькие как огурчики возвращаетесь. Ему надо в прохладе побыть, на свежем воздухе.
Конечно, она руководствовалась лучшими побуждениями, просто ее разум не мог объять всех проявлений неподатливого недуга. Кстати говоря, матушке не терпелось представить Джереми своим подругам, и ее останавливало одно: раскрылся бы позорный факт, что дочурка забеременела совсем соплячкой. Некоторое время наша благоверная лелеяла надежду выдать Джереми за «блудного племянничка», но семейство пресекло сию кощунственную мысль на корню.
Наконец мать привела с собой пугливую подружку Шейлу. Пока они сидели у нас в гостях, женщина не задала ни одного вопроса о прошлом Джереми; могу лишь догадываться, какую приторную историю скормила ей мамуля. Парень, конечно, был само обаяние, и впервые в жизни я подумала, что у матери есть повод мной гордиться. Я была столь потрясена таким откровением, что удалилась в спальню и заперлась ото всех и вся, дабы вдали от суеты спокойно поразмыслить и посмаковать новое чувство. Когда я вернулась в гостиную, Джереми распаковывал коробки с подарками. Мать завалила его дорогими дизайнерскими шмотками. Денег она никогда не жалела, но и расточительной ее назвать нельзя. Подозреваю, бабуля пыталась откупиться. Впрочем, эти соображения я решила оставить при себе. Джереми был и сам далеко не глуп — мгновенно ее раскусил. Когда гости разошлись, он спросил меня:
— А мать в детстве жалела на тебя денег?
—Да нет вроде бы. — Честно говоря, родительница, может, по своему гордилась предполагаемой девственностью дочурки и в то же время пыталась разодеть меня как конфетку, покупая непомерно дорогие наряды. Не скупилась она и на косметику — что угодно, лишь бы усилить сексапильность неприметной толстушки. «Пусть мальчики заинтересуются упаковкой и снимут тебя с полки, чтобы рассмотреть получше». Если бы я проявила хоть толику интереса, кожаные прибамбасы с шипами и клепками, а также комплект наручников давно были бы моими — что угодно, лишь бы подчеркнуть интерес к противоположному полу. Думаю, поставь перед матерью выбор, кем она хочет видеть дочь: девственницей или шлюшкой, подозреваю, выбор бы пал на последнее. К счастью, Лесли с куда большим энтузиазмом участвовала в маменькиной кампании за пропаганду секса.
Джереми оказался прав насчет Донны: очень скоро она начала проявлять бешеную активность в моей квартире, будто тинейджер, который зарабатывает билеты на концерт. Не хочу умалять ее намерений, но она умудрилась превратить единственный поход в боулинг клуб в пожизненную связь с мужчиной. Донна с такой остервенелой горячностью опекала Джереми, что невольно приходили на ум фильмы про сестер милосердия.
— Как страдает, бедняжка.
— Джереми просто спит.
— Представь, какая боль.
— Как раз наоборот. Он ничего не чувствует.
Я, наверное, казалась ей ведьмой.
После недели таких «сеансов» Джереми не выдержал.
— Помяни мое слово, скоро ее озабоченность перейдет в сексуальное русло. У нее болезненная потребность опекать, а я — мечта женщины с нереализованными материнскими инстинктами. Не хочу становиться узником. Донне придется нас покинуть. Что предпримем?
— Самое лучшее — просто сказать ей, чтобы больше не приходила.
— Разбираться тебе. Ну и скандал же будет…
Предчувствия его не обманули. Произошла некрасивая и утомительная сцена. Меня упрекали в неблагодарности, а Джереми поставили в вину, что он симулирует болезнь, намеренно вызывая жалость… Одним словом, вспоминать тошно. Не переношу эту женщину. Стоит единожды увидеть, как человек психует, больше никогда не будешь воспринимать его по прежнему. Можно сто раз услышать от других, что такой то и такой то с заскоками; со стороны такие истории кажутся забавными, а реально столкнешься — все, отношения сразу оборвутся.
Вскоре после тех неприятностей заскочил Лайам: выкроил время в обеденный перерыв.
— Донна очень расстроена.
— Она психопатка, — прокомментировал Джереми.
В тот день он чувствовал себя прилично — чужой человек и не догадался бы, что парень разваливается на куски.
Лайам был достаточно умен, чтобы оставить неприятную тему.
— Со мной приехали трое друзей из хора. Они внизу, в машине. Можно я приглашу их послушать, как поет Джереми?
Это была такая беспардонная и неожиданная просьба, что мы с радостью пригласили гостей: двух женщин и мужчину. Они вели себя вежливо и тихо, и впервые мне представилась возможность угостить визитеров чем то кроме пудин га в стаканчиках и анисового ликера. Одна из посетительниц захватила кассетный магнитофон и пользовалась им, страшно смущаясь — и зря. Она спросила Джереми, исполняет ли он классический репертуар.
— Могу, хотя не знаю теории, пою по наитию.
— Это ничего.
— Так что вам спеть наоборот? Не забывайте: тридцать секунд — мой предел.
— Вообще то у нас тут списочек имеется…
И в самом деле, они подготовили целый перечень. Мы два часа занимались только записью. Во время исполнения некоторых произведений Лайам старался поддерживать беседу, чтобы обезопаситься от обвинений в монтаже.
Потом гости вчетвером ушли — и вечер закончился.
Опять обнаружила его записки на клочках бумаги…

Новый порядок, холодные белые лампы горят и гаснут.
Торнадо с нимбом.
Какой то человек бросает растерзанный труп в багажник «шевроле».
«Боинг 747», отель на крыльях, летит в Иерусалим, со складными стульями вместо кресел.

В конечном итоге полицейские все таки выяснили, кто прикончил парня трансвестита в далеких семидесятых. Убийцей оказался кондуктор Бен, тот самый, что так горевал при виде тела — на пару с человеком, который подвез меня со станции. Ведь меньше всего подозревают того, кто находит жертву. У них произошла какая то ужасная размолвка на почве секса; кстати, впоследствии выяснилось, что у Бена случились столь же чудовищные «неувязочки» еще с тремя несчастными.
На следствии Бен сам признался, что накричал на девчонку, потому что хотел, чтобы тело сильнее разложилось, прежде чем его найдут. Глупец. Если уж так боялся, что покойника обнаружат, прошел бы четверть мили до туннеля.
Я подумала о той чудовищной находке и сразу вспомнила Джереми — таким, каким я впервые увидела его в больнице. Ощущение присутствия какого то божественного промысла объединяло оба происшествия. Я решила снова наведаться к железной дороге. Может, аура того места подстегнет что то внутри, наведет на воспоминания о римской ночи на крыше дискотеки. Одним словом, не повредит.
Я доехала до бухты Подковы — день выдался чудесный! — припарковала машину и взобралась на железнодорожное полотно. Все выглядело, как и раньше, даже запах стоял прежний. Приятное чувство, будто время не коснулось этих мест. Я сорвала веточку молодой ольхи, в точности такую же, какой проверяла труп. Подошла к месту, где когда то лежал покойник: ничто не напоминало о том, что человек встретил здесь свой конец — не было ни выцветшей на солнце пластмассовой маргаритки, ни пары колышков, вбитых наподобие креста.
Я прошла чуть дальше. На кустах висела ежевика, и птицы устроили здесь настоящее пиршество. Казалось, теперь на путях меньше мусора, чем в прежние времена, ну а в остальном — семидесятые, да и только.
Как я ни старалась, ничто не навевало воспоминаний о той ночи в Риме: не помню ни группового изнасилования, ни назойливых приставаний. Я была с собой полностью честна; если бы могла забыть о беременности, давно бы выкинула все те события из головы.
Послышался какой то шум: приближалась тележка, какие гоняют по железной дороге по мелким поручениям. Тележка замедлила ход, и управлявший ею человек что то проговорил в устройство связи, а затем обратился ко мне:
— Эй, здесь ходить нельзя. Это частная собственность.
— Разве?
— Вы что, про одиннадцатое сентября не слышали?
Я удивленно вытаращилась на него.
— Все, я вызываю копов.
— Валяйте.
Мы оба понимали, что разговор ни к чему не приведет. Он ушел, а я вернулась к машине. Кое что в этой перепалке подкинуло мне одну мыслишку. Вот что я сделаю: закажу билет на завтра до Вены. Полечу через Франкфурт первым классом — плевать на деньги, буду путешествовать как самый настоящий толстосум. И еще я сообщила о времени своего прибытия герру Байеру. В желудке вьюжит, в голове туман; на сердце то ли свинец, то ли золотой слиток — не разобрать.
И последнее перед отъездом: несколько лет назад я начала вести список дел, в которых не сильна, и дала зарок больше ими не заниматься. Например, я перестала выковыривать застрявшую в ксероксе бумагу; ломать голову над тем, как устроена моя машина; искать логику в насквозь фальшивом шоу «Мисс Америка». Мне казалось, что отныне жизнь моя станет легче и рациональнее — и в какой то степени так и получилось. Но теперь я поняла, что, отказавшись от определенных вещей, я лишила себя миллионов нитей случайностей, которые привели бы меня к новым людям, к новым возможностям — к тому, из чего складывается жизнь. Так что теперь я буду набивать шишки — начну браться за то, чего никогда не делала. И даже не пыталась делать.
Ну что ж.
Эти строки я пишу в тюрьме где то в окрестностях Франкфурта — в Морфельдене, если не ошибаюсь. Когда меня сюда везли, кто то открыл дверь машины, и я увидела надороге знак с этим названием. Последние три часа я провела в одиночной камере, что само по себе является какой то грандиозной шуткой судьбы, поскольку всю жизнь я провела в одиночку. А теперь вам, наверное, захочется узнать, как я сюда попала?
Похоже, тюрьма не настолько страшное место, как говорят. Никаких татуированных зеков, которые режут себе вены и поливают кровью охранников. Никаких грязных камер с многолетними слоями блевотины, дерьма и порнографии. Никаких художеств на стенах, вырезанных опасными бритвами. Вообще эта камера — чистое помещение с белыми стенами размером, положим, с мою спальню. Здесь никоим образом невозможно определить время суток и на удивление тихо. Могу привести в пример куда более страшное наказание, чем одиночка в немецкой тюрьме. Здесь и кормят неплохо — за три часа меня уже покормили капустой, свиными колбасками и свежими овощами. Персонал довольно дружелюбен.
Попробую рассказать, как я докатилась до тюремной камеры. Когда я взяла билет до Вены, на меня вдруг снизошло удивительное спокойствие — так бывает, когда примешь какое то трудное решение: оставляешь сомнения, и наступает блаженный покой. Карлик и все подхалимы из нашей конторы откровенно ликовали, когда я рассказала, что улетаю в Австрию. Уверена, рабочий закуток, где я провела столько лет, теперь незаметно сольется с остальными, не оставив и следа от моего пребывания в «Системах наземных коммуникаций». Если бы сослуживцы узнали о необычных обстоятельствах, сопутствующих моей поездке, обо мне еще некоторое время поговорили бы; но делиться своим секретом с другими — то же, что показывать всем подряд метеорит: едва о нем узнают, он утратит для меня всяческую ценность.
Не открыла я истинной причины своей поездки и родным. Зачем? Неординарное происшествие в моей жизни, может, и заставит их оторваться от повседневной суеты, да и только. Через пару минут они позабудут о моем откровении, как об очередной пустой байке, какими и без того изобилует их жизнь. А моя тайна — не пустышка, и принадлежит она лишь мне.
Должна признаться, когда первое потрясение от покупки билета поутихло, я прокатилась по центру и порядочно потратила на смену имиджа в одном из самых дорогих салонов города. Все без толку. При моем приближении визажисты тихонько смылись, чтобы в задней комнате тянуть жребий, кому предстоит со мной работать. Надо отдать специалистам должное: они действительно старались — просто у меня, как видно, непрошибаемая внешность. Попытки обновить гардероб, которые мы с Джереми предприняли несколько лет назад, тоже ни к чему не привели; просто нет смысла. Я — славная, чистенькая, прилично одетая и обутая блеклость. Я даже в массовке не буду смотреться. При виде меня режиссер завопит: «Стоп! Вытащите ее оттуда! Она слишком серая для массовки!»
Еще должна заметить, что есть некоторая разница между полетом в Европу на чартерном «Боинге 747» в 1976 году и путешествии первым классом на судне компании «Люфт ганза» «Шлезвиг Гольштейн» в 2004 м. Я (!) поднимаюсь по аккуратной лесенке в «пузырь» — длиннющий добавочный салон, где пассажирам подают деликатесы и предлагают широкий ассортимент художественных и документальных фильмов и телепрограмм. Теперь понимаю, почему правящий класс так любит отделяться от низших слоев общества. Пролетарии взбунтуются, если увидят, какова сладкая жизнь наверху, в «пузыре». Единственное, что вызвало мое неудовольствие, — небольшая карта, вмонтированная в потолок, на которой отслеживались текущее местоположение нашего самолета, температура за бортом и предполагаемое время прибытия. Такое чувство, что я вижу свою жизнь в миниатюре. Секундная стрелка движется и, как выразились Джереми и «Пинк Флойд»: «Дышать тебе все меньше, и ты на день ближе к смерти»  . Или, как сказал Джереми: «Зато, если перепеть наоборот, получается, что ты на день ближе к рождению».
Только что навестила некая госпожа Гринуэй, сотрудница канадского правительства; интересовалась, устраивают ли меня условия содержания в тюрьме. Пока это единственный человек, с которым мне разрешили пообщаться.
— Устраивают? Да я бы с радостью здесь поселилась.
— Не надо ерничать, мисс Данн. Я здесь для того, чтобы с вами обращались надлежащим образом.
— Я не ерничаю. Меня здесь все устраивает. — Я не стала распространяться о своем твердом убеждении: людской презренной породе столько с рук сходит, что мы заслуживаем куда более сурового наказания.
Госпожа Гринуэй промолчала — было ясно, что она больше не сомневается в моей серьезности. Мы сидели в белой комнате кубической формы с единственным окошком размером с игральную карту. За стенами тюрьмы стояла ночь. Я пристально разглядывала пол, разыскивая потертости, пятна, любую грязь с намеком на биологическое происхождение, однако не заметила ничего.
— Мисс Гринуэй, окажите любезность, объясните, почему меня держат в тюрьме?
— Ох, не надо об этом…
— Нет, правда.
Она взглянула на меня, как на идиотку.
— А вы сами не догадываетесь?
— Нет.
После многозначительной паузы мисс Гринуэй снизошла до комментария:
— Я не уполномочена сообщать вам какие либо сведения: это не в моей компетенции.
— Как скажете.
Она была явно раздражена.
— Вы хотите сказать, что действительно не имеете представления, за что вас арестовали?…
— Я должна повторить? Нет, конечно.
Мисс Гринуэй начала терять терпение.
— Я должна связаться с кем то из вашего окружения. У; вас есть родные, друзья?
— Друзей у меня нет. — Я подумала о родственничках. Если близких поставят в известность о случившемся, будет страшная сцена, скандал, которого легко избежать. — У меня есть брат, Уильям. Он много ездит по делам фирмы. Позвоните ему на мобильник. Хотя жена у него — дура, и поэтому ни вам, ни мне от ее вмешательства легче не станет.
Я продиктовала номер Уильяма и поинтересовалась дальнейшим.
Собеседница пожала плечами. Она явно прикидывала, как бы не оплошать.
— Утром кое кто придет с вами пообщаться.
— И мне объяснят, за что задержали?
— Этого я сказать не могу.
— Господи Боже ты мой, мисс Гринуэй, я же не маленький ребенок. Вы прекрасно осведомлены о том, что произошло в аэропорту — сейчас об этом, наверное, на каждом перекрестке твердят. Для таких действий должны быть серьезные основания.
— Мое служебное положение не позволяет вести подобные разговоры. Простите. До свидания.
Она ретировалась с деловитостью Донны. Рада признаться, что ни страха, ни сожаления из за ее стремительного ухода я не испытала. В тюрьме для человека перестают существовать «если бы, да кабы» и прочие превратности жизни, каждая его минута продумана и расписана, ему не о чем волноваться; тюрьма — нечто противоположное свободе, и тем не менее тоже сбрасывает с людей оковы. Впрочем, не знаю, мне ли судить.
Во время беседы с мисс Гринуэй я разглядывала пятачок ночного неба в окне — и, наверное, поэтому меня вдруг стало клонить в сон. Спокойной ночи.
Словами не выразить, как сын переживал, что у него прекратились видения. Когда Джереми возвращался с небес на мой диван, то, если его не бил озноб, мы вместе выворачивали наизнанку рок гимны или просто убивали время перед телевизором, просматривая бессодержательные дневные программы.
Мы старались не поднимать больную для Джереми тему: время. Жизнь не бесконечна, а ему было отпущено меньше других. Трудно расстаться с жизнью, даже если она не больше, чем привычка.
Иногда мне кажется, что видения — способ оказаться в будущем, которого ты скорее всего не увидишь. Те, кому грезится апокалипсис, просто не представляют себе жизнь после смерти. И если им придется покинуть этот свет, они готовы забрать с собой весь мир.
Учитывая вышесказанное, несчастные фермеры все таки затронули некие струны моей души. Как то раз я наведалась в библиотеку и взяла для Джереми несколько книг по сельскому хозяйству. Задумка ерундовая, зато сын оказался на седьмом небе.
— Я вечно попадал в фермерские семьи, но мне никогда не давали работать на земле. Забавно, ведь это занятие я наверняка бы полюбил.
— Правда?
— О да. Мне бы парочку акров, я бы бросал в землю семена, смотрел, как они растут, цветут, плодоносят, а осенью обращаются в почву — и как бы я был рад!
— И ты бы нисколько не скучал по городу?
— Вряд ли.
— И не наскучило бы?
— Какое там! Когда твоя жизнь зависит от растений, всегда думаешь на год вперед. Наверное, поэтому я все время фермеров вижу: у них другого выбора нет, как только верить в будущее.
Признаюсь честно, я не понимаю прелести работы на земле — слишком однообразно. Хорошее, грамотно устроенное хозяйство обречено веками оставаться одним и тем же. Прямая противоположность путешествиям во времени. Представьте: трудиться не покладая рук — и все зачем? За этим нет идеи, нет «Эврики!». Производство еды целыми днями, днями, днями… И погода.
Джереми мечтательно произнес:
— Да, вот бы стать фермером…
Я помалкивала. Вспомнилось застолье на Пасху, когда мы собрались всей семьей. Уильям хорошенько поддал и пустился в разглагольствования на тему будущей профессии своих протравленных телевидением крысенышей.
— Только неудачники принимают серьезные решения в момент кризиса. Чесаться надо раньше, когда внешне все благополучно. Смотришь: выпал краткий период затишья — двигайся, подтянись на следующую ступеньку.
Как видно, Уильям уверен, что страдания меняют человека не в лучшую сторону. Я не согласна, однако предпочитаю держать рот на замке.
Теперь, видимо, уже утро. Понятия не имею, сколько я проспала. Какая жестокая выходка фортуны — запереть измотанного перелетом и сменой часовых поясов человека в помещении, где невозможно определить, который час. Попробую вычислить, какое теперь время суток по количеству сахара в еде, которую будут просовывать через дверь. Ударная доза сладкого — значит, утро.