A PHP Error was encountered

Severity: Notice

Message: Only variable references should be returned by reference

Filename: core/Common.php

Line Number: 239

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: libraries/Functions.php

Line Number: 770

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: libraries/Functions.php

Line Number: 770

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: libraries/Functions.php

Line Number: 770

A PHP Error was encountered

Severity: Warning

Message: Cannot modify header information - headers already sent by (output started at /home/t/tva79y5w/readfree.ru/public_html/system/codeigniter/system/core/Exceptions.php:170)

Filename: core/Common.php

Line Number: 409

Нексус — Глава 15 скачать, читать, книги, бесплатно, fb2, epub, mobi, doc, pdf, txt — READFREE
READ FREE — лучшая электронная библиотека
Писатели
АБВГДЕЁЖЗИЙКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ

гарнитура:  Arial  Verdana  Times new roman  Georgia
размер шрифта:  
цвет фона:  

Главная
Нексус

Глава 15

Все шло как по маслу. Жизнь была не хуже, чем в первые дни в нашем японском любовном гнездышке. Если я выходил на прогулку, то даже засохшие деревья вдохновляли меня; если навещал Реба в его магазине, то возвращался домой, полный новых идей, а также рубашек, галстуков, перчаток и носовых платков. При встречах с квартирной хозяйкой мне не приходилось теперь волноваться из-за задержанной квартплаты. Деньги текли к нам рекой, и, захоти мы получить кредит, отказа бы не последовало. Даже еврейские праздники проходили теперь не без приятности, мы отмечали их то в одном, то в другом доме. Стояла поздняя осень, но в этот раз я не переживал ее так тяжело, как обычно. Для полного счастья мне не хватало разве что велосипеда.

Я взял еще несколько уроков вождения и теперь мог сдать экзамен на права в любое время. Получив права, я смогу возить Мону на прогулки, как советовал Реб. За это время я успел познакомиться с неграми-квартиросъемщиками. Как и обещал Реб, все они оказались прекрасными людьми. В день сбора квартплаты мы всегда возвращались домой под хмельком и в приятном возбуждении. Один из жильцов, работник таможни, разрешил мне пользоваться его библиотекой — уникальным собранием эротической литературы. Все книги он выкрал на службе в порту. Столько непристойных книг, столько похабных фотографий я не видел за всю свою жизнь. Сколько же подобных запретных плодов таит Библиотека Ватикана, постоянно изымающая подобные изделия, подумал я.

Иногда мы ходили в театр, обычно на переводные пьесы — Георга Кайзера, Эрнста Толлера, Ведекинда, Верфеля, Зудермана, Чехова, Андреева… Заставил говорить о себе ирландский театр. Ирландцы привезли к нам «Юнону и павлина» и «Плуг и звезды». Шон О’Кейси — великий драматург. После Ибсена такого не было.

Солнечные дни я проводил в парке «Форт-Грин» за книгами — «Праздные дни в Патагонии», «Бедро, Брюшко и Челюсть» или «Трагическое ощущение жизни людей и народов» (Унамуно). Если хотелось послушать пластинку, которой у нас не было, я мог позаимствовать ее из фонотеки Реба или квартирной хозяйки. Когда все надоедало, мы с Моной играли в шахматы. Она не была сильным игроком, но и я тоже не блистал. Еще занятнее было разбирать партии из шахматных пособий, особенно полюбился мне учебник Пола Морфи. Или читать книги об эволюции шахматной игры или об интересе, проявляемом к ней где-нибудь в Исландии или Малайе.

Даже мысль о предстоящем визите к родным на праздник Благодарения не угнетала меня. Ведь теперь я имел полное право сказать им, что получил заказ на книгу, и это только наполовину было бы ложью. И мне за нее заплатят. Это им понравится! Теперь в моей душе зарождались только добрые мысли. Все то хорошее, что случилось со мной прежде, поднялось на поверхность. Хотелось сесть за стол и написать благодарственные письма такому-то и такой-то за то добро, что они мне сделали. А почему бы и нет? Хотелось выразить свою признательность также и некоторым местам, подарившим мне блаженные минуты. Я настолько впал в слабоумие, что специально поехал в «Мэдисон-Сквер-Гарден» и принес слова благодарности стенам, за которыми пережил восхитительные мгновения в прошлом, где видел игры «Баффало Буллс» [85], а также борца Джима Лондоса, «маленького Геракла», швырнувшего через голову гиганта поляка, шестидневные соревнования велосипедистов и другие невероятные подвиги мужества, при которых мне посчастливилось присутствовать.

Неудивительно, что, пребывая в таком радужном настроении — душа нараспашку, — я, встречаясь с миссис Сколски, подолгу говорил с ней, а она только восхищенно взирала на меня огромными круглыми глазами. Я мог простоять с ней полчаса или даже три четверти часа, выплеснув на нее за это время множество названий книг, заморских улиц, домашних голубей, буксиров, рассказать свои сны и много чего другого; я выбалтывал все, что приходило мне в голову, за словом в карман не лез, и все потому, что был счастлив, раскован, беззаботен и абсолютно здоров. Я всегда вел себя безукоризненно, хотя знал — и она знала, — что на самом деле должен привлечь ее к себе, расцеловать, приласкать, заставить почувствовать себя женщиной, а не квартирной хозяйкой. «Да», — говорили ее груди. «Да», — мягкий, теплый живот. «Да». Всегда да. И скажи я ей: «А ну-ка подними юбку и покажи, что у тебя там есть», — не сомневаюсь, она послушалась бы меня. Но у меня хватало ума не делать таких глупостей. Меня устраивало мое положение — вежливого, разговорчивого, весьма необычного (для гоя) жильца. И даже выйди она ко мне абсолютно голой, с блюдом картофеля под густым соусом, я и тогда бы пальцем ее не тронул.

Нет, я был слишком доволен судьбой, чтобы думать о случайных связях. Как я уже говорил, единственное, чего мне не хватало для полного счастья, был велосипед. Автомобиль Реба, который он усиленно мне навязывал, не мог его заменить. Сейчас я остался бы равнодушен даже к лимузину с шофером, предоставленному в полное мое распоряжение. Даже поездка в Европу не занимала меня теперь. На какое-то время Европа ушла в тень. Меня не тянуло туда. Приятно говорить о ней, мечтать, изумляться, и не больше. Мне было хорошо и здесь. Сидеть за работой, выдавать каждый день по нескольку страниц, читать любимые книги, слушать хорошую музыку, гулять, ходить на концерты, захочется — выкурить сигару — что еще нужно? Ушла в прошлое грызня из-за Стаси, не нужно больше шпионить и вынюхивать, просиживать ночи в томительном ожидании. Все шло как надо. И Мона была — что надо. Я надеялся, что скоро услышу рассказы о детстве — этом таинственном времени в ее жизни, которое разделяло нас. Как радостно видеть ее, возвращавшуюся домой с полными сумками, раскрасневшуюся, с блестящими от возбуждения глазами! Меня уже не волновало, где и как она провела день. Она была счастлива, я был счастлив. Даже птицы и те были счастливы. Они пели в саду целый день, а когда наступал вечер, указывали на нас клювиками и на своем птичьем языке говорили друг другу: «Давай споем для них перед сном!»

Наконец наступил день, когда мне предстояло покатать Мону по городу. Реб считал, что я достаточно овладел мастерством автомобилиста и могу ездить один. Но одно дело сдать экзамен по вождению и совсем другое — взять на себя ответственность за жизнь жены. Выезжая из гаража, я дрожал как осиновый лист. Чертова колымага была такой громадной и неуклюжей! И очень мощной! Меня бросало в пот, я боялся, как бы она не рванула вперед. Проехав несколько миль, я каждый раз останавливался, где возможно, чтобы успокоиться, и потом заводил снова. Я старался выбирать тихие улочки, но все они как назло выводили меня на шоссе. Через двадцать миль я был весь мокрый. Во мне теплилась надежда доехать до Блю-Пойнта, где я мальчишкой проводил летние каникулы, но это так и осталось недосягаемой мечтой. Возможно, и к лучшему! Позднее я побывал там, и у меня чуть сердце не разорвалось — так там все изменилось.

Пристроившись у обочины и глядя на идиотов, проносившихся мимо, я поклялся, что никогда больше не сяду за руль. Мона наслаждалась моим позором.

— Автомобиль — это не твое, — сказала она.

Мне оставалось только согласиться.

— Я даже не знаю, что делать, если лопнет шина.

— И все же, что бы ты сделал в этом случае? — спросила Мона.

— Вылез из машины и пошел пешком.

— Похоже на тебя, — сказала она.

— Ничего не говори Ребу, — попросил я. — Он думает, что очень помог нам. Не хочется его огорчать.

— Мы идем к ним сегодня на ужин?

— Конечно.

— Только давай уйдем пораньше.

— Тебе хорошо говорить, — отозвался я.

На обратном пути машина забарахлила. К счастью, нам помог водитель грузовика. Затем я врезался в ветхий драндулет, но шофер перенес столкновение стоически. И наконец — опять гараж… Ну как загнать такую махину в узкий проход? Я уже наполовину въехал, но вдруг передумал, дал задний ход и чудом не задел автофургон. В конце концов я бросил автомобиль на обочине. Его задние колеса утопали в грязи.

— Да пошел ты к черту! — сказал я в сердцах автомобилю. — Выпутывайся сам как знаешь!

Нам оставалось пройти квартал-другой, не больше. По мере удаления от четырехколесного чудовища, я веселел. Как прекрасно ходить на двух ногах! Я благодарил Бога за то, что Он сделал меня олухом в механике, а возможно, и в других областях. Есть рубящие дрова и черпающие воду [86], а есть чародеи механического века. Я, например, человек эпохи роликовых коньков и велосипедов. Как все-таки здорово иметь крепкие руки и ноги, быть ловким, иметь хороший аппетит! На своих ногах я с легкостью пройду до Калифорнии и обратно. Если считать, что, путешествуя на транспорте, делаешь в среднем по семьдесят пять миль в час, то я могу продвигаться гораздо быстрее — в мечтах. Моргнуть не успеешь, а я уже побывал на Марсе, и без всякого прокола шин…

Мы первый раз ужинали у Эссенов. Прежде нам не приходилось встречаться с его женой, сыном и дочерью. Нас уже ждали, стол был накрыт, свечи зажжены, огонь весело полыхал в камине, а из кухни доносился восхитительный аромат.

Реб сразу же протянул нам два бокала крепкого портвейна.

— Ну и как? Очень нервничали? — поинтересовался он.

— Ни чуточки, — ответил я. — Мы добрались до Блю-Пойнта.

— В следующий раз можно ехать в Монток-Пойнт.

В разговор вступила миссис Эссен. Славная женщина, Реб был прав. Может, только слишком уж утонченная. Что-то в ней омертвело. Должно быть, это связано с прошлым.

Я заметил, что она почти не обращается к мужу. Только иногда выговаривала ему за грубое выражение или неудачное слово. С первого взгляда ясно, что между ними чувства больше нет.

Мона произвела сильное впечатление на детей-подростков. (Никого похожего они до сегодняшнего дня не видели.) У рыхлой некрасивой дочери Реба ноги были как тумбы, и она, когда садилась, старательно их прикрывала, то и дело заливаясь краской. Сын же принадлежал к тому типу не по годам развитых детей, которые слишком много знают, слишком много смеются и всегда говорят невпопад. Энергия захлестывала его, и, находясь в постоянном возбуждении, он то опрокидывал вещи, то наступал кому-нибудь на ногу. А так симпатяга — мысли у него, как кенгуру, перескакивали с предмета на предмет.

Когда я спросил мальчика, ходит ли он в синагогу, тот состроил гримасу и провел рукой по шее, показывая, что с него достаточно. Мать поторопилась сообщить, что теперь они примкнули к обществу «Этическая культура» [87]. Ей было приятно услышать, что в прошлом я тоже посещал собрания этого общества.

— Давайте еще выпьем, — предложил Реб, которому явно наскучили разговоры об «Этической культуре», Новой мысли [88] и прочих пустяках.

Мы выпили еще портвейна. Он был совсем неплох, но слишком уж крепок.

— После ужина мы сыграем для вас, — пообещал Реб.

Под «мы» он имел в виду себя и сына. (Ужас какой! — испугался я.)

— Давно ли занимается мальчик музыкой и делает ли успехи? — поинтересовался я.

— Пока он еще не Миша Эльман, в этом нет сомнений. — Реб повернулся к жене: — Ужин готов?

Миссис Эссен поднялась, полная достоинства, со своего места, пригладила волосы и величественно прошествовала на кухню. В ее действиях было нечто сомнамбулическое.

— Прошу к столу, — пригласил нас Реб. — Вы, наверное, здорово проголодались.

Миссис Эссен оказалась хорошей кулинаркой, только уж слишком хлебосольной хозяйкой. Того, что она приготовила, хватило бы накормить вдвое больше народу. А вот вина были скверные. Я заметил, что евреи плохо разбираются в винах. Одновременно с кофе и сладким подали кюммель и бенедиктин. Мона оживилась. Она любила ликеры. Я обратил внимание, что миссис Эссен пила только воду. Что касается Реба, то он то и дело подливал себе щедрой рукой и был уже изрядно под мухой. Он говорил громче обычного и много жестикулировал. Мне было приятно на него смотреть — наконец-то он стал самим собой. Миссис Эссен делала вид, что не замечает его состояния. А вот сын был в восторге: когда еще увидишь, как отец валяет дурака.

Странная атмосфера царила за столом. Несколько раз миссис Эссен предпринимала попытки направить беседу в интеллектуальное русло и даже заговорила о Генри Джеймсе, по-видимому, считая такой объект достаточно сложным, но ее никто не поддержал. Реб явно торжествовал. Он уже открыто ругался и называл раввина болваном. Этот треп его больше не устраивает, говорил он. Теперь он увлекается борьбой и кулачным боем. Реб рассказал нам все, что знал о Бенне Леонарде, своем кумире, и в пух и прах разнес Стренглера Льюиса, которого терпеть не мог. Чтобы поразить его, я спросил:

— А что вы думаете о Редкэпе Уилсоне? — (Он одно время работал у нас ночным посыльным. Глухонемой, если не ошибаюсь.)

Реб отмахнулся:

— Третий сорт, барахло.

— Вроде Бэтлинга Нельсона, — сказал я.

Нашу беседу прервала миссис Эссен, предложив нам перейти в соседнюю комнату — гостиную.

— Там будет удобнее разговаривать.

Сид Эссен возмущенно стукнул кулаком по столу.

— Зачем нам переходить? — взревел он. — Нам и здесь хорошо. Тебе просто не нравится тема разговора, вот и все. — Он потянулся к кюммелю. — Давайте еще по маленькой. Хороший ликер, правда?

Миссис Эссен с дочерью стали убирать со стола. Они деловито наводили порядок — молча и быстро, как делали мои мать и сестра, оставляя на столе только бутылки и бокалы.

Реб ткнул меня локтем в бок и заговорил, как ему казалось, шепотом:

— Стоит ей увидеть, что мне хорошо, тут же все испортит. Вот они женщины!

— Пойдем, папа, достанем скрипки, — сказал сын.

— Доставай! Кто тебе мешает? — заорал Реб. — Только — чур! — не фальшивить. Я от этого на стенку лезу.

Мы все-таки перешли в гостиную и удобно устроились на диване и в креслах. Мне было наплевать, что и как они будут играть. От дешевого вина и ликеров я осовел.

Пока музыканты настраивали инструменты, подали фруктовый пирог и очищенные орехи.

Отец и сын выбрали для исполнения скрипичный дуэт Гайдна. Игра пошла не в лад практически с первых нот, но музыканты продолжали играть, видимо, надеясь, что со временем приспособятся друг к другу. От гнусаво-пронзительных звуков по спине у меня побежали мурашки. Приблизительно в середине дуэта отец сдался.

— К черту! — завопил он, бросая скрипку в кресло. — Музыка не звучит. Мы не в форме. А тебе я вот что скажу, — обратился он к сыну, — прежде чем выступать перед публикой, надо хорошенько позаниматься.

Реб огляделся, ища взглядом бутылку, но, остановленный недовольным взглядом жены, опустился в кресло и пробормотал что-то похожее на извинение. Он сегодня не в форме. Все молчали. Реб громко зевнул.

— Может, сыграем в шахматы? — предложил он усталым голосом.

Миссис Эссен подала голос:

— Не сегодня, пожалуйста.

Реб поднялся на ноги.

— Что-то здесь душновато, — сказал он. — Пойду прогуляюсь. Только не уходите! Я мигом.

После его ухода миссис Эссен попыталась оправдать «неподобающее» поведение мужа:

— Он ко всему потерял интерес — слишком много времени проводит один. — Она говорила о нем как о покойном.

— Ему нужно отдохнуть, — сказал сын.

— Да, — прибавила дочь, — мы уговариваем его совершить паломничество в святые места.

— А почему бы не отправить его в Париж? — предложила Мона. — Путешествие взбодрит его.

Сын закатился истерическим хохотом.

— Что с тобой? — удивленно спросил я.

Мои слова вызвали новый взрыв смеха. Отсмеявшись, он ответил:

— Если он поедет в Париж, мы его больше не увидим.

— Не говори чепухи, — осадила его мать.

— Ты не знаешь отца. У него сразу крыша поедет от всех этих кафе, девиц и…

— Что ты несешь? — строго спросила миссис Эссен.

— Ты его не понимаешь, — возразил мальчик. — А я понимаю. Он хочет жить. И я тоже.

— А почему бы им вдвоем не отправиться за границу? — сказала Мона. — Отец будет присматривать за сыном, а сын — за отцом.

Тут в дверь позвонили. Пришел сосед, он узнал, что мы в гостях у Эссенов, и хотел познакомиться. Его лицо лучилось радостью, на лбу выступили капельки пота.

— Это мистер Элфенбейн, — сказала миссис Эссен. Было видно, что она не очень рада его приходу.

— Какая честь! — воскликнул мистер Элфенбейн, склонив голову; затем схватил поочередно наши руки и яростно потряс. — Я столько слышал о вас. Надеюсь, вы простите мое неожиданное вторжение. Не знаете ли, случайно, идиша или русского? — Сгорбившись, он переводил взгляд с одного на другого, потом остановил на мне. — Миссис Сколски говорила, что вы любите кантора Сироту?

Я почувствовал себя как птичка, выпущенная из клетки на волю. Подойдя к мистеру Элфенбейну, я дружески обнял его.

— Из Минска или из Пинска? — спросил я.

— Из земли Моавитов, — ответил он.

Мистер Элфенбейн смотрел на меня добрым, лучистым взглядом, поглаживая бороду. Мальчик принес ему рюмку кюммеля. На лысой макушке соседа торчал, напоминая петуший гребень, хохолок. Он выпил ликер и взял кусок пирога. Покончив с угощением, мистер Элфенбейн прижал руки к груди.

— Как приятно встретить интеллигентного гоя, — сказал он. — Гоя, читающего книги и говорящего с птицами. Знающего русскую литературу и отмечающего Йом Кипур [89]. У которого хватило здравого смысла жениться на девушке из Буковины… цыганке. Да еще актрисе! А где этот бездельник, где Сид? Опять напился? — Сосед огляделся с видом старой мудрой совы, так и казалось, что он сейчас заухает. — Если человек все время сидит за книгами, а в конце жизни понимает, что остался дураком, прав ли он? Ответ: и да, и нет. В нашем местечке говорят: человек должен возделывать свою глупость, а не чужую. А в Каббале утверждается… но не будем вдаваться в подробности. Минск поставляет миру норковые манто, а Пинск — одну нищету. А с евреем родом из Коридора [90] даже дьяволу не совладать. Таким евреем был Мойше Эхт, мой двоюродный брат. Вечно ему влетало от раввина. Когда наступала зима, он запирался в амбаре. А по профессии был шорником…

Он вдруг замолчал и зловеще улыбнулся.

— В книге Иова… — начал я.

— Поговорим лучше об Откровении Иоанна Богослова, — прервал меня мистер Элфенбейн. — Оно дает больше эманации.

Мона захихикала. Миссис Эссен под шумок удалилась. Остался только ее сын. Встав за спиной соседа, мальчик крутил пальцем у виска — казалось, он набирает номер на невидимом телефонном аппарате.

— Когда вы приступаете к новой работе, на каком языке произносите первую молитву? — спросил мистер Элфенбейн.

— На языке праотцев, — тут же отозвался я. — Авраама, Исаака… И пророков — Иезекииля, Неемии…

— Давида и Соломона, Руфи и Эсфири, — отозвался как эхо он.

Мальчик снова наполнил бокал мистера Элфенбейна, и тот мигом, как и в первый раз, осушил его.

— Смекалистый парень растет, — сказал мистер Элфенбейн, облизывая губы. — Уже сейчас ему палец в рот не клади. Если ума хватит, будет malamed[91]. Помните, в «Осужденных и наказанных»?…

— Может, в «Преступлении и наказании»? — перебил его мальчик.

— Да, по-русски так. Лучше сядь и не маячь у меня за спиной и не строй рожи. Я знаю, что meshuggah[92], но джентльмен этого не знает. Пусть сам убедится. Правда, мистер Джентльмен? — Мистер Элфенбейн отвесил шутовской поклон. — Если еврей меняет религию, — продолжал он, явно намекая на миссис Эссен, — то всегда остается в проигрыше. Но лучше уж податься к христианам, чем к этим болтунам. — Он замолк, словно задумавшись над уместностью своих откровений. — Христианин — тот же еврей с крестом в руке. Он не может забыть, что мы убили Иисуса, который был таким же евреем, только более фанатичным. Если следовать Толстому, то христианином быть не обязательно, и еврей разделяет это мнение. Толстой сделал две замечательные вещи: нашел в себе мужество уйти от жены… и отказался от денег. Господь осчастливил этого сумасшедшего: он ни во что не ставил деньги. Христиане только притворяются сумасшедшими, а сами держатся за страховку так же крепко, как за четки и священные книги. Еврей не станет расхаживать с псалмами в руках: он их знает наизусть. Даже торгуя всякой мелочью, он тихонько напевает себе под нос какой-нибудь стих. Когда же поет гимн иноверец, кажется, что он объявляет войну. Вперед, христовы воины! Как там дальше? Что-то вроде походной песни. Но почему? Вечно они воюют, в одной руке — меч, в другой — распятие.

Мона поднялась, чтобы пересесть ближе к нам. Мистер Элфенбейн протянул ей руки, словно приглашая на танец, и смерил оценивающим взглядом с головы до ног. Потом произнес:

— В какой пьесе вы играли в последнее время, мой нарцисс саронский?

— В «Зеленом какаду», — ответила Мона. (Пошла игра в крестики-нолики.)

— А до этого?

— В «Козлиной песне», «Лилиоме»… «Святой Иоанне».

— Хватит! — Мистер Элфенбейн поднял руку. — «Дюббюк» больше подошел бы вашему темпераменту. А как называется та вещичка Зудермана [93]? Ладно, не важно. А, вспомнил… «Магда». Вы Магда, а не Мона Ванна. Скажите, как бы я смотрелся в «Боге мести»? Кто я — Шилдкраут или Бен Ами? Нет, если играть, то в «Сибири», а не в «Служанке в доме»! — Он ласково потрепал ее по подбородку. — Вы напомнили мне Элиссу Ланди. И чуть-чуть Назимову. А будь вы посолиднее, могли бы стать второй Моджеевской. Вам надо играть в «Гедде Габлер». Моя любимая пьеса — «Дикая утка». А на втором месте — «Молодец с Запада». Но только не на идиш, Боже упаси!

Мистер Элфенбейн явно любил поговорить о театре. В прошлом он сам был актером, сначала в Раммелдамвице или другой дыре, затем — в Театре Комедии. Там он и встретил Бен Ами. А где-то еще — Бланш Юрка. Он был также знаком с Вестой Тилли и с Дэвидом Уорфилдом. Считал шедевром пьесу «Андрокл и лев», но остального Шоу не ставил ни в грош. Ему также правились Бен Джонсон и Марло, Газенклевер и Гофмансталь.

— Красивые женщины редко бывают хорошими актрисами, — утверждал он. — Должен быть небольшой дефект — длинный нос, к примеру, или косые глаза. Но лучше всего иметь характерный голос. Люди всегда запоминают именно голос. Взять хоть Полину Лорд. — Он повернулся к Моне: — У вас тоже хороший голос. В нем мед, и клевер, и мускатный орех. Хуже всего голоса американцев — в них нет души. У Джекоба Бен Ами был превосходный голос… как густой суп… без прогорклости. Только он не берег его, трепал по подворотням. Женщине надо особенно заботиться о голосе. И еще больше думать, что хотел сказать автор в своей пьесе… а не только о своей тулье… я хотел сказать талии. Актрисы-еврейки жирноваты — идут по сцене, а тело дрожит как желе. Зато в голосе у них слышишь подлинное страдание… Им не надо представлять себе всякие ужасы, пытки — у них это врожденное. Да, грех и страдание — вот из чего рождается настоящее искусство. Плюс чуточку фантасмагории. Как у Уэбстера и Марло. Сапожник, говорящий с дьяволом всякий раз, как идет в уборную. Или девушка, влюбленная в фасолевый стручок, как в молдавских сказках. В ирландских пьесах полно безумцев и пьяниц, герои несут вздор, но это святой вздор. Ирландцы — тоже страдальцы. Кому понравится есть три раза в день одну картошку и ковырять в зубах вилами вместо зубочистки? Ирландцы — великие актеры, настоящие обезьяны. Англичане слишком утонченные, слишком рефлективные. В этой нации преобладает мужское начало, но оно кастрировано…

В прихожей завозились. Это вернулся с прогулки Сид Эссен, приведя с собой двух шелудивых кошек. Жена шикала на них и гнала прочь.

— Элфенбейн! — крикнул Реб, размахивая кепкой. — Привет! Какими судьбами?

— Какими судьбами? Да вот так и пришел, на двух ногах. — Сосед сделал шаг вперед. — А ну-ка дыхни!

— Ладно, ладно! Когда ты видел меня пьяным?

— Когда ты счастлив и когда не очень.

— Замечательный парень, этот Элфенбейн, — сказал Реб, любовно обнимая друга за плечи. — Еврейский король Лир, вот он кто… А это как понять? Почему бокалы пустые?

— Как и твоя голова, — съязвил Элфенбейн. — Пьяней от мысли. Как Моисей. Из скалы брызнет вода, а из бутылки — только глупость. Стыдись, сын Zweifel [94]!

Разговор стал беспорядочным. Миссис Эссен прогнала наконец кошек, убрала за ними в передней и вновь пригладила волосы. Настоящая леди — от головы до пят. Никаких упреков, никакого недовольства. Только ледяное высокомерие, говорящее об изысканности и высоконравственности натуры. Она тихо села у окна, надеясь, видимо, что беседа наконец станет более плодотворной. Ей, несомненно, нравился мистер Элфенбейн, но ее шокировали его старомодные разговоры, нелепые ужимки, пошловатые шуточки.

Еврейского короля Лира тем временем несло все дальше. Он распространялся теперь по поводу Зенд-Авесты [95], время от времени переходя на «Книгу о хороших манерах» (хороших — в еврейской среде, хотя по его отдельным замечаниям можно было подумать, что «среда» может быть хоть китайская). Закончил свою тираду он словами, что, согласно Заратустре, человеку предназначено продолжить дело Творца.

— Если человек не вступает в сотрудничество с Богом, он — пустое место. Одними молитвами и жертвоприношениями Бога живого не сохранить. Евреи забыли об этом, а неверные — вообще духовные калеки.

После этих заявлений последовали наши сбивчивые возражения, которые явно забавляли Элфенбейна. Посреди спора он вдруг во всю силу легких затянул песню: «Rumeinie, Rumeinie, Rumeinie… a mameligeli… a pastramele… a karnatsele… un a gleisele wine, Aha!» [96].

— Видите ли, — сказал он, когда все угомонились, — даже в кругу либералов опасно высказывать собственные суждения. А ведь было время, когда подобные разговоры услаждали душу. Раввин обычно вдавался в такие тонкости! Никто не спорил с ним, все понимали, что это ритуал. Он тренировал ум и позволял забыть ужасы жизни. Если играла музыка, вам не нужна была партнерша, вы танцевали с Zov, Toft, Giml [97]. А теперь, когда мы спорим, то надеваем повязку на глаза. Мы идем на Томашевского и ревем как белуги. Мы забыли, кто такой Печорин или Аксаков. Если на сцене еврей попадает в бордель — может, он всего-навсего заблудился! — мы краснеем за автора. Но правоверный еврей может сидеть хоть на скотобойне и молиться Иегове. Однажды в Бухаресте я присутствовал при том, как один служитель Господень выпил бутылку водки, а потом говорил три часа без передышки. И все о сатане. Под конец мне казалось, что я уже ощущаю запах серы. И даже когда вышел из кафе, все вокруг казалось проникнутым сатанинским духом. Чтобы освободиться от мерзкого ощущения, я отправился, прошу прощения, в публичный дом. Там все сверкало, как в огненной топке, женщины выглядели как розовые ангелы, даже сама мадам — настоящая кровопийца в жизни. Какую ночь я провел! А все потому, что цадик выпил слишком много водки… Что ж, иногда согрешить — не вред, но увлекаться этим не надо. Грешить надо с открытыми глазами. Предайся радостям плоти, но будь настороже. Вспомните о библейских патриархах — как они ублажали себя, но и о Боге не забывали. Да, наши праотцы были сильные духом люди, хотя состояли из плоти. Можно иметь наложницу и в то же время уважать и чтить жену. В конце концов, храмовые гетеры постигали ремесло у святого места. Да, тогда грех был на виду, и сатана тоже. Теперь мы изучаем этику, а наши дети становятся фабрикантами, гангстерами, концертными исполнителями. Скоро они будут циркачами или хоккеистами…

— Да, — отозвался Реб из глубины кресла, — мы все больше мельчаем. Когда-то у нас была гордость…

Элфенбейн перебил его:

— Теперь еврей все чаще говорит как иноверец. Для него главным становится успех. Еврей определяет сына в военную академию, где тот учится убивать своего соплеменника. А дочь посылает в Голливуд, где она добивается успеха под видом венгерки или румынки, демонстрируя свое обнаженное тело. Раньше у нас были великие раввины, теперь — призеры-тяжелоатлеты. У нас даже появились свои гомосексуалисты, web is mir[98]! He хватает только евреев-казаков.

Вздохнув, Реб согласно произнес:

— Нет больше Бога Авраамова.

— Ладно бы обнажались перед камерой. Но зачем притворяться иноверками? Зачем забывать отцов, которые были разносчиками и учеными и которых разные негодяи унижали, считая чуть ли не отбросами?

Элфенбейн говорил и говорил, перескакивая с предмета на предмет, как серна — с камня на камень. Слетавшие с его языка имена Мардохей и Агасфер чередовались с «Веером леди Уиндермеер», Содомом с Гоморрой. На одном дыхании произносил он «Праздник башмачника», названия погибших колен Израиля. И каждый раз, словно совершая круг, возвращался к иноверцам, говорил об их порочности и сравнивал с eine Arschrankheit[99]. Тот же Египет — только без былого размаха и чудес. Порочность и болезнь теперь перешли в их сознание. Теперь все с придурью. Даже евреи ждут воскресения из мертвых. Для них это все равно что война без разрывных пуль.

Элфенбейн говорил, еле поспевая за собственной мыслью. И пил только сельтерскую воду. Произнося слово «блаженство», он вдруг загорелся. Что такое блаженство? Долгий сон в фаллопиевых трубах? Или — Ганс без schrecklichkeit [100]? Дунай — всегда голубой, как в вальсе Штрауса? Да, признавал он, в Пятикнижии много всякой ерунды, но зато там есть логика. Книга Чисел тоже не фунт изюма! В ней есть теологический азарт. Что касается обрезания, то в нем смысла не больше, чем в нашинкованной капусте. Синагоги пропахли химикалиями и препаратами от тараканов. Амалекитяне были духовными тараканами своего времени, теперь их место заняли анабаптисты.

— Неудивительно, — воскликнул он зычно, отчего мы нервно вздрогнули, — что все находится в подвешенном состоянии! Прав был цадик, сказавший: «Удалившись от Него, ничего не видишь ясно».

Уф! Он еле перевел дух, но заканчивать речь не собирался, сделав еще один головокружительный прыжок на своем батуте. Ему хотелось бы назвать имена нескольких великих людей: Барбюс, Тагор, Ромен Роллан, Пеги. Все они друзья человечества. И все как один герои. Даже Америка и та оказалась способна подарить миру высокую душу — Юджин В. Дебс, к примеру.

— Крысы, — продолжал он, — носят маршальскую форму, а боги в нищенском одеянии бродят среди нас неузнаваемыми. Библия кишит великанами морали и духа. Кто может сравняться с царем Давидом? Кто столь могуществен и мудр, как Соломон? Лев иудейский все еще жив, он похрапывает во сне. Никакая анестезия не заставит заснуть его навсегда. Наступит время, — продолжал Элфенбейн, — когда дула пушек затянет паутина и армии растают, как снег. Идеи рушатся, как обветшавшие стены. Мир ссыхается, как скорлупа ореха, а люди жмутся друг к другу, как мокрые мешки, пропитанные страхом. Когда замолкают пророки, должны говорить камни. Патриархам не нужны мегафоны. Они молча стоят и ждут, когда дух Господень снизойдет на них. А мы прыгаем, как лягушки, от одной лужи к другой и несем всякий вздор. Сатана раскинул сеть по всему миру, и мы, попавшись в нее, ждем, когда нас бросят на сковородку. Когда-то человек пребывал в райском саду нагой и лишенный желаний. Каждому существу уготовано свое место. Знай свое место! — такова команда. Не «Знай себя!». А червь станет бабочкой, если только его опьянит великолепие и блеск мира. Мы впали в отчаяние. Былой экстаз уступил место пьянству. У человека, испытывающего восторг перед жизнью, возникают прекрасные видения, а не страшные картины. У него не бывает похмелья. В наши дни в каждом доме стоит эта отрава, разлитая в бутылки и запечатанная. Иногда у нее есть название, иногда даже лицензионный номер — Vat 69. В любом случае это яд, даже если его развести водой.

Элфенбейн замолк и плеснул себе в бокал немного сельтерской. Реб крепко спал. На лице его застыло выражение блаженства, будто он видел во сне гору Синай.

— Давайте выпьем, — сказал Элфенбейн, поднимая бокал, — за все чудеса Запада! Да сгинут они поскорей! Уже поздно, и я вас заговорил. В следующий раз поговорим на более общечеловеческие темы. Возможно, я расскажу о времени, связанном с «Кармен Сильвой». Я имею в виду кафе, а не королеву. Хотя, должен признаться, однажды я ночевал в ее дворце… правда, на конюшне. И напомните, чтобы я рассказал вам о Джекобе Бен Ами. Он славился не только своим голосом…

Когда мы уже стояли в дверях, он попросил разрешения проводить нас до дома.

— С удовольствием, — сказал я.

Шагая по улице, Элфенбейн вдруг остановился, охваченный вдохновением.

— Если вы еще не назвали свою книгу, — воскликнул он, — у меня есть для вас предложение! Как насчет «Этот мир иноверцев»? Хорошее название, даже если не соответствует содержанию. Подпишитесь псевдонимом — к примеру, Богуславский, это совсем запутает читателя. Я не всегда такой болтун, — прибавил он, — но вы оба Grenze [101] личности, а для отщепенца из Трансильвании это как аперитив. Мне всегда хотелось писать романы — забавные и нелепые, как у Диккенса. Что-то вроде «Пиквикского клуба». А вместо этого стал бездельником. Ну а теперь я пожелаю вам спокойной ночи. Элфенбейн — мой псевдоним. Услышав мое настоящее имя, вы бы очень удивились. Откройте Второзаконие, главу тринадцатую. «Если возникнет среди вас…» — Его охватил приступ чихания. — Это все сельтерская вода, — воскликнул Элфенбейн, — надо пойти в турецкие бани! Близится новая эпидемия гриппа. Спокойной ночи! Вперед, как на войну! Помните о льве иудейском! Его всегда можно увидеть в кино, с первыми звуками музыки. — Он изобразил звериный рык. — Так он показывает, что еще жив.


назад  вперед

Наверх

О проекте Реклама на сайте Вконтакте Livejournal Twitter RSS

Система Orphus:  1. Нашли ошибку в тексте  2. Выделите её мышкой  3. Нажмите Ctrl + Enter
Система Orphus

© 2008–2015 READFREE