Глава 1 - Гостья Ч.2

В каждом близлежащем городишке имелся район, напичканный барами, обычно не в центре города, а подальше, на тихой окраине. В центре бары встречались редко – это были по большей части старые уважаемые заведения.

Бар, который назвал Номура, не мог похвастаться безупречной репутацией; здесь работали выходцы из третьего мира.
Едва я вошел, Номура помахал мне рукой. Он сидел в дальней части зала, по обе стороны от него расположились две филиппинки.
– Популярное заведеньице, говорят.
– В Синдзюку таких полно.
– Снять потаскушку можно почти в любом заведении, а здесь – экзотика.
Девочки по английски спросили, что мы желаем заказать. Пару раз я уже бывал в этом баре, и они знали, что я понимаю английский. Напрямую предложений не поступало, но в принципе было ясно, что девушки торгуют собой. Мне уже приходилось покупать их услуги.
– Настойчивый ты мерзавец.
– Так я строю отношения. Уже в привычку вошло. Номуре было под пятьдесят, он опубликовал несколько книг, причем не беллетристику. Он написал обо мне статью для журнала и, возможно, намеревался собрать свои исследования в очередной томик.
Как материал для статьи его интересовала моя вольная жизнь. Потом он осыпал меня вопросами на тему моей художественной карьеры, с самого начала.
Он бомбардировал меня вопросами, пытаясь все таки выяснить, почему я переключился с натюрмортов и пейзажей на абстракции. Видимо, решил, что если доберется до сути, то поймет мотив убийства. Все это напоминало психоанализ, только было не столь болезненно. Мне еще не приходилось вести такие разговоры с незнакомым человеком, и было интересно. Занятно, как уклончив бывает язык и иллюзорна мысль.
Номура досадовал. Как он ни подталкивал меня к развязке, я отказывался терять над собой контроль и взрываться в гневе. Напротив, на моем лице застывала задумчивая мина, словно бы я недоумевал не меньше него. У меня честно не получалось по другому. Когда я начал рисовать абстрактные картины, то передавал на холсте цвета и формы своего внутреннего мира, а не того, что меня окружало.
Для меня вопрос «Почему?» вообще не имел значения. Ничего обстоятельного я сказать не мог, чем вконец измотал журналиста. Не то чтобы у меня не было ответов. Ответы всегда находились – в цвете и форме. Просто Номура, чьим инструментом были слова, не мог извлечь смысла.
– Вы знали, что ваши картины выставляются в галерее? Две последние.
– Те, которые я продал.
Я потягивал виски со льдом. Мне уже доводилось однажды переспать с девушкой, которая теперь сидела рядом. Помню, что она с Филиппин, но ни имени, ни особенностей ее телосложения я не помнил.
– Галерея выставляет картины с разрешения президента Муракавы. Они, конечно, не продаются, но двое из Нью Йорка ими уже заинтересовались.
Картина, которую я выставил на небольшой нью йоркской экспозиции, произвела фурор. Я предложил другую работу на более известную выставку, и она завоевала гран при. Вот так и получились нью йоркские зацепки.
Поначалу я смотрел на все как будто со стороны, теперь же я радовался, что могу придерживаться избранной манеры. По настоятельной просьбе владельца галереи в Гиндзе я отдал ему на продажу двадцать полотен и с тех пор, с тридцати трех до тридцати шести, жил безбедно. Да и по освобождении я несколько месяцев не знал недостатка в деньгах.
– После убийства о тебе заговорили, но еще раньше ты завоевал внимание публики своей работой. Незачем тебе пресмыкаться перед этим Муракавой. Тебя и в Токио, и в Нью Йорке с руками оторвут.
– Если, конечно, захочу.
– Я что, в чем то не прав? Когда мы впервые встретились, ты был занят в основном выпивкой и женщинами. Больше выпивкой. Я все ждал, что ты выберешься из этой грязи и снова засияешь. А ты забился в горы вместо того, чтобы грести деньги лопатой.
– О деньгах я тоже думаю. Моя планка – пятьдесят тысяч, максимум сто. Больше я вообразить не могу.
– Забавный ты.
– Номура, сколько раз ты меня так называл?
– Столь жидкий эпитет из уст писателя… Я, конечно, понимаю, что не с моим опытом опускаться до такого примитивизма. Просто тебе только это слово и подходит. Ну возьми хотя бы сегодня. Самый обыкновенный мужчина среднего возраста: бабы, выпивка.
– Ну хватит уже. Шутка устарела. Уж кем кем, а забавным я себя не считаю.
– Постоянно это повторяешь. Пустые слова.
– Ты не закончил обо мне писать?
– Вернее было бы сказать, бросил. Пока я не хочу иметь с тобой ничего общего. Вот покажешь готовое полотно – тогда другое дело. Все течет, все меняется – другой вопрос, что это: река, канал или сточная канава.
– Какая наблюдательность. Я даже не пойму, что ты подразумеваешь под «рекой».
– Никак на разговоры за жизнь выводишь?… Тпру, дай передохнуть.
Честно говоря, меня не слишком трогали вопросы Номуры. Три года в тюрьме я был совершенно изолирован от внешнего мира. Моему знакомцу и невдомек было, что он невольно помогает мне расставить точки над «i».
Меня не слишком интересовал внешний мир, а вот мысленный ландшафт пребывал в неизменном движении – так времена года приходят на смену друг другу. Мне оставалось лишь наблюдать за этими переменами.
– Знаешь, а ведь я о тебе думал. Было у меня дело в Маусумото, вот и подумалось: заскочу к тебе. Я так решил, познакомиться с человеком, чьи картины нарасхват, не повредит. Мне то точно.
Номура засмеялся, запустив пятерню в свои нестриженые волосы.
Я потягивал уже вторую порцию виски со льдом. Перебравшись в хижину, я еще ни разу не засиживался до утра, но бывало, что пил ночи напролет. По ночам нет естественного освещения, а в искусственном свете внутренний ландшафт меркнет.
– Жди, слетятся желающие купить картины. Скорые на рукутипчики.
Уже слетаются. «Скорые на руку» в понимании Но муры – те, кто умеет делать деньги и знает им цену. Я тоже знавал цену деньгам, до ста тысяч иен. Я бы долго их прогуливал. Стоит только разменять десятитысячную купюру, и деньги текут сквозь пальцы, так что я подольше оттягивал этот миг.
Если бы Нацуэ Косуги попросила продать ей полотно за десять тысяч иен, я бы согласился. Несколько сотен тоже вполне приемлемо, но когда сумма превышает миллион, мозг отказывается это воспринимать.
– В ноябре собираюсь в Нью Йорк по делам. Тебе что нибудь нужно? Передать весточку друзьям, узнать, какими слухами земля полнится в мире искусства?
– Не утруждайся. Забавно, что хоть кто то считает, что из меня выйдет толк. Дело даже не в том, умею ли я махать кистью. Просто у меня слишком личный подход ко всему этому. Только я знаю, как надо. Трудно в моем направлении добиться признания.
– А что вообще такое признание? Контачишь с одним человеком, с другим, с третьим. Узнаешь достаточно людей, вот тебе и популярность.
– Да, если только ты не абстракционист.
– Не знаю, спорить не стану.
– Думаешь, живопись – что книги.
– Есть идиоты, для которых ничего, кроме искусства, не существует. Ты к ним не относишься. Другой уровень, поверь мне.
Я ждал, что Номура еще что нибудь скажет, но он смолчал. Он и без того извел порядком слов, стараясь охарактеризовать меня и то, чем я занимаюсь.
– Выпить не желаете, господин художник?
– Я пью. Просто еще не напился до твоего состояния.
– Тут уж в точку, я действительно набрался.
Номура не был журналистом искусствоведом. Он писал книги о преступлениях и кропал статейки для еженедельных журналов. В искусстве он был полным профаном, зато при виде художника, совершившего убийство – то есть меня, – тут же навострил уши. Не обязательно быть экспертом в искусстве, чтобы писать на подобные темы.
– Если покопаюсь, напишу статейку о ночной жизни в здешних кабаках. Накропал – тут же продал.
– Но если не хочется, то и не надо.
– Верно подмечено. Вы только посмотрите, все бросил ради этой встречи и, надо же, теперь засомневался. Слабенькая попытка оправдать встречу работой.
Девочки, которые едва понимали по японски, слушали молча. Возбуждались они, только если дело касалось караоке, секса и тому подобного.
– Трахал здешних девочек? – поинтересовался Номура.
– Отсюда двух.
– Хороши?
– Не помню.
– Услышь я это от кого нибудь другого, счел бы его позером, а вот тебе верю.
– Может, пора третью попробовать.
Желание оно и есть желание. В моем внутреннем ландшафте оно – не сильнее ветерка. Для меня потребность в сексе – все равно что аппетит к еде.
– Ну вот, встретился с тобой, тут же захотелось девочку снять. Я замараюсь, а ты – чистенький. Почему, интересно?
– Мне уже некуда пачкаться.
– Оставь свои парадоксы.
– Просто это меня не трогает. Оно в другой плоскости.
– Ладно, пойдет.
Номура хлопнул стопку бренди и принялся мять грудь девице, сидевшей по правую руку от него.