Глава 9 - Дальнее зарево - Ч.4

К дому подъехала машина. Я поднялся с дивана.
Нацуэ гостила у меня уже три дня. Она была сама не своя и постоянно чего то боялась. Я недоуменно на все это смотрел, не находя логических оснований для подобных страхов.
Постояв перед картиной, я уже не хотел ни о чем думать. Лежал на диване, Нацуэ сидела рядом на расстоянии вытянутой руки.
– Что случилось?
– Это «ситроен». Я узнал по звуку.

Я встал у окна. «Ситроен» должен был навести меня на мысли об Акико, но вместо ее лица перед глазами предстал Осита. Брата его видно не было, но я чувствовал, что он где то поблизости.
Снег растаял – лишь в тени тут и там белели остатки былой роскоши – кое где на траве, на ветвях. Вот среди деревьев появился малиновый с черным силуэт «ситроена».
За рулем сидела Акико.
Я следил за машиной, Нацуэ стояла рядом. Из автомобиля вышла Акико в спортивной куртке цвета жухлой листвы. Она была совсем такой, как в первый день нашего знакомства.
– Та девушка.
Нацуэ тут же признала в Акико обнаженную модель с полотна. К моему удивлению, следом появился Осита – на пассажирском сиденье я никого не приметил.
– Это плохо.
– Не стоит беспокойства. Просто скажи, что я старуха, которая покупает и продает картины.
В голосе Нацуэ улавливалось напряжение, но мне было не до того, чтобы оборачиваться. Я сканировал взглядом окрестности, ожидая, что вот вот появится еще одна легковушка.
Осита с Акико, взявшись за руки и заливаясь смехом, направились к хижине. Хотелось окликнуть их, поторопить. Очевидно, Осита всю дорогу ехал пригнувшись. Если ему удастся дойти до хижины незамеченным, то, может, еще обойдется.
Я открыл дверь.
– Осита. Зачем ты здесь?
– Хотели показать тебе наше совместное творчество, сэнсэй, – сказал Осита, поднимаясь на крыльцо. Акико так и светилась от счастья.
– Заходите, раз приехали.
Они вошли, поклонившись Нацуэ. Похоже, присутствие в моем доме постороннего человека их нисколько не удивило.
– Ты, возможно, найдешь их скучными, сэнсэй. Акико начинала – у нее рука так и летает по холсту, потом я немного, а после – снова она. Так друг друга и сменяли. В общей сложности написали шесть картин. Все акварели.
Акико протянула мне альбом, который сжимала под мышкой, словно бы преподнося мне священный дар.
– А ты, Осита, в машине все это время прятался?
– Да, Акико сказала, что это забавно – я, будто гангстер, который спасается от преследования.
– Сейчас же возвращайся. Хотя подожди ка. Лучше побудь здесь какое то время.
– Что стряслось?
Эти двое производили впечатление самой обычной влюбленной парочки. Словно бы украдкой сбежали от родителей, чтобы побыть вместе.
– За домом наблюдает твой брат.
– Мой брат здесь?
– Возможно.
Лицо Оситы немного напряглось. Акико взглянула на своего спутника.
– Все нормально. Я никому не показывался.
– Надеюсь, тебе это удалось.
– Если он один, я это улажу.
– Пару раз приходил с полицией. Ладно, главное, чтобы он тебя не нашел. Возможно, он заметил ваш «ситроен».
– Он что, в прямом смысле следит за хижиной? – спросила Акико, не в силах поверить услышанному. Сейчас она производила впечатление самой заурядной женщины.
– Осите хорошо известно, на что способен братишка.
Осита криво усмехнулся. Не сказал бы, что он сожалел о собственной глупости – скорее усмешка выдавала затаенную ненависть.
– Как бы там ни было, а вам надо возвращаться в домик Акико.
– Так и поступим.
– Стой. Давай ка поменяемся пальто: я твое надену, а ты – мое. Я выйду из дома сразу за вами – может, кого и удастся одурачить.
Он без лишних слов стянул с себя пальто, а я передал ему свое. Мы вышли из дома. Я был в пальто Оситы.
– А этот Осита… – начала было Нацуэ.
– Некогда объяснять. Дашь мне свой «мерседес»? Я поеду за ними следом.
– Я с вами.
Нацуэ надела туфельки и выскользнула следом за мной.
«Ситроен» отъехал, я – следом. «Мерседес» был куда проворнее моей легковушки.
Мы быстро поравнялись с «ситроеном». Акико сидела за рулем. Осита пригнулся: его не было видно.
Я посматривал в зеркало заднего обзора – на хвост села знакомая двухместная легковушка. Заметил ли водитель Оситу? Или счел за Оситу меня?
Дорога круто пошла вверх, и «ситроен» начал терять скорость. «Переключи передачу», – шептал я. Наконец Акико переключилась с третьей на вторую, и автомобиль немного прибавил мощности.
Я увеличил дистанцию. Двухместный автомобиль не пытался обогнать наш «мерседес». Еще километр, и будет поворот на дорогу, ведущую к домику Акико. На участке, где дорога была покрыта нерастаявшим снегом, я снизил скорость. Легковушка начала стремительно покрывать разделяющую нас дистанцию. Я поднял воротник пальто. Дорога стала сужаться, и преследователь при всем желании не смог бы обогнать «мерседес» и заглянуть в салон.
– Ты прятал у себя этого Оситу?
– Нет, но знал, где он находится. Просто никому не хотел рассказывать.
– И девушка все это время находилась с ним?
– Я не утверждал, что ее там не было.
– Мне все равно, только скажи, кто за нами едет – полиция?
– Брат Оситы. Кстати, это его помешало бы проверить на предмет «вменяемости».
Заснеженный участок дороги кончился, стало просторнее. Я набрал скорость и, когда легковушка отстала, вырулил на дорогу, ведущую к домику Акико. «Ситроен» давно исчез из виду. Я поддал газу и на полном ходу проскочил поворот. Легковушка стабильно следовала за мной. Водитель, похоже, не заметил, что в «ситорене» прятался Осита – видимо, счел за Оситу меня.
Еще минут тридцать я ехал в гору, то сбрасывая скорость, то набирая ее. Когда мы выехали на широкий участок дороги, я остановился. Легковушка притормозила позади. Из нее выскочил мужчина.
Увидев мое лицо, он так и обмер.
– Что вам еще от меня надо? – заорал я.
– Это пальто моего брата. – Человек тяжело дышал. – Куда вы дели брата?
– Это мое пальто, и не надо со мной так разговаривать.
Мужчина словно обезумел: взгляд его задернула пелена, и он с воплем накинулся на меня. Я отшвырнул его одним ударом – утренние пробежки не прошли впустую: мышцы слаженно двигались, не дожидаясь команды мозга.
Еще раз оглянувшись на поверженного противника, который сидел на асфальте, медленно приходя в себя, я вернулся в машину.
– На первый взгляд цел. Обошлось? – спросила Нацуэ, которую явно беспокоило мое физическое благополучие.
Я развернул машину и направился обратно.
– Осита оторвался.
Я набрал скорость и быстро доехал до хижины. Звонил телефон. Это был Осита.
– Он обознался: принял меня за тебя.
– Да что ты? Значит, это все таки был брат.
– Затаись там. Мало ли чего еще ожидать.
– Понял.
– Акико зря не пугай.
– Не волнуйся, она уже… Он неожиданно дал отбой.
– Я могу еще чем нибудь помочь? – спросила Нацуэ. Она оставила попытки выудить из меня какую либо информацию.
– Подождем.
– Чего?
Требовалось время. Если Осита проведет у Акико еще несколько дней, ему легче будет перенести арест и суд, а Акико – ожидание.
Подспудно я считал их своими подопечными. Мне это не казалось странным, и в то же самое время ответственность за весь этот беспорядок всецело лежала на мне. Если бы я не привел Оситу в дом Акико, он, по всей вероятности, уже находился бы в больнице или сидел в камере предварительного заключения, а Акико по прежнему доводила бы меня до белого каления своими разговорами и рассуждениями.
Я просмотрел альбом – подбор блеклых, растекшихся акварелей, которые и картинами то назвать нельзя. Впрочем, в них с болезненной явственностью читался диалог двоих людей, изливавших на бумаге самое сокровенное.
Они нашли друг в друге идеальных собеседников – настоящее чудо.
– Поверить не могу.
– Не можешь поверить?
– Я превратился в самого настоящего сноба, который сидит на заднице и ждет. Чувствовал же, что рано или поздно эта ерунда случится.
– О чем ты? – спросила Нацуэ сиплым, уставшим голосом.
– Сам толком не знаю. Собеседница больше ничего не сказала.
Наверно, она лучше меня представляла, как дальше будут разворачиваться события. Я курил сигарету за сигаретой. Брат Оситы не стал преследовать нас до хижины.
Прошел час, второй. С небес снова закапал весенний снег. Я мог сколько угодно себя обманывать, что если за какой то промежуток времени не произойдет ничего плохого, то все образуется. Меня не оставляло сильное ощущение близящейся развязки.
Зазвонил телефон. Нацуэ вздрогнула.
Это был Осита.
– По снегу что то двигается.
– О чем ты говоришь?
– Кажется, это люди. Они приближаются к дому, перебежками, и маскируются. И их тут не один, и не два. Я насчитал уже пятерых.
Я закрыл глаза. Если подумать, полиции вовсе незачем держать под наблюдением мой дом. Всю грязную работу сделал брат Оситы. Полицейским достаточно было следить за ним и ждать своего часа. Более того, они располагали самым объективным видением ситуации.
Полицейские, видимо, заметили, как «ситроен» свернул к домику, пока я уводил брата Оситы.
– Вероятно, полиция.
– И мне так кажется.
Осита вдруг заговорил совершенно спокойным голосом, что было для него нехарактерно.
– И что собираешься предпринять?
– Не знаю. Акико первая заметила. Она закрыла все окна. Не думаю, что это поможет.
Я не мог понять, то ли Осита предельно собран, то ли попросту не осознает серьезности происходящего.
– Сбежать оттуда никак нельзя?
– Я не хочу бежать.
– Но послушай…
– Они придут и арестуют меня. Можно сидеть и дожидаться, либо…
Осита не договорил.
Я вспомнил тот миг, когда на меня надели наручники. Нет, подумал я, только не это. Размышляя, что наверняка должен быть выход из ситуации, я без всякого дискомфорта ощущал на запястьях холод металла.
Осита положил трубку.
– Полицейские обложили дом Акико.
– Ты уверен?
– Они с самого начала сохраняли целостность картины – не за одним мной следили. Профессионалы.
– И что теперь?
– Я ничем не могу помочь.
– Вот именно.
Нацуэ пристально на меня взглянула.
– Ты ведь пытался все это время что нибудь предпринять?
– Не знаю, зачем мне это было нужно – я поддерживал с ними связь, беспокоился о них. Наверно, я чувствовал, что этим все и закончится. Знаешь, мне сейчас кажется, что чисто умозрительно я знал: то, что вынуждало нас рисовать, обрело человеческую форму, воплотилось в жизнь.
Нацуэ закурила.
– Все настолько запущено, теперь бесполезно об этом говорить.
– Осита уже смирился, что полиция ворвется в хижину и его арестует. И еще у него предчувствие, что порядок вещей может измениться.
Я закурил и встал у окна. Террасу постепенно заносило снегом.
Я не думал, что теперь можно предпринять. В ушах звучали слова Оситы, снова и снова: «Я пришел из твоего сердца». На его месте должен был быть я, но я струсил, пошел на попятную, удалился туда, где был недосягаем для Оситы и Акико, как бы они ни старались до меня дотянуться. Сидел и наблюдал за ними.
Я сотворил несколько работ. Они были не настолько хороши, чтобы успокаивать себя мыслью, что друзей я принес в жертву искусству. Эти двое оставили после себя лишь альбом с бледными растекшимися акварелями, намалеванными по детски, но тем не менее стоящими – гораздо более стоящими, чем любая из моих картин.
Нацуэ рассматривала рисунки, перелистывая альбом, страница за страницей. В обшей сложности здесь было шесть работ. Осита с Акико переговаривались друг с другом посредством того, что не являлось словами.
– С точки зрения техники – дрянь.
– Тогда как назвать картины, в которых нет ничего, кроме техники?
– Верно улавливаешь. Это – шедевры. Тут без вопросов, истинное искусство. Этим все сказано.
– Старею.
– Сколько тебе, тридцать девять?
– Сорок исполнилось. Возраст тут ни при чем: просто чувствую, что я слишком долго рисовал. У них есть то, чего я уже напрочь лишен. Если на то пошло, то я – исчерпавший себя художник, который пытался их «ограбить».
– Ты это подразумеваешь под старостью?
– Пожалуй.
Я потянулся к телефону. Линия была занята. Либо кто то из них разговаривает по телефону, либо трубка плохо лежит.
– И что теперь?
– Подожду. Больше я не в силах ничего предпринять.
– Они друг друга любят. И ненавидят. Они чувствуют друг к другу то же самое, что и к себе.
К дому приблизилась машина, похожая на патрульную. Из нее вышли двое полицейских и направились к дому.
– Койти Осита взял заложницу и забаррикадировался в доме. Заложница – Акико Цукада девятнадцати лет. Она снимает дом у знакомых. Скорее всего вы о ней не слышали.
Я смолчал. Пока намерения полицейских были мне не ясны.
– Мы поддерживаем телефонную связь с домом. Трубку взяла Акико Цукада. Она сказала, что, если мы не отведем своих людей, Койти Осита с ней расправится.
– И что?
– Нам бы хотелось, чтобы вы поговорили с Оситой.
– Там его брат.
– Он уже пытался – ничего не вышло.
Без сомнения, брат был на взводе – до такой степени, что ему самому впору было оказывать психиатрическую помощь. По крайней мере это угадывалось в лицах полицейских.
– Откровенно говоря, мы в растерянности. Есть в этом деле один нюанс, который не вписывается в стандартную ситуацию взятия заложников. Складывается ощущение, что Акико Цукада защищает Оситу, человека, скрывающегося от закона. Впрочем, она настаивает на том, что ее взяли в заложницы.
– А что, полицейские не могут принять меры, которые сами собой напрашиваются?
– И какие же это меры?
– Прекратить осаду. Если вы отзовете силы и выждете три дня, я надеюсь, мне удастся уговорить Оситу добровольно сдаться властям.
– Вы действительно считаете, что полиция в силах принимать подобные решения, сэнсэй?
Детективу было не больше тридцати, однако он был мрачен, как старик.
– Я не смогу его убедить, пока вы не отзовете своих людей.
– У меня такое чувство, что случится трагедия. Я двадцать минут разговаривал по телефону с Акико Цукадой, и очень мне все это не понравилось. Оцепив дом, мы допустили трагическую ошибку. Теперь уже ничего не изменишь.
– А столичная полиция чем занимается? Они же не отступали от Оситы ни на шаг.
– Уже на месте. Это они окружили хижину силами местного подразделения. Я – из штаба префектуры. Когда мы прибыли на место, территория уже была взята в оцепление.
– Уникальный случай. От полицейских штучек тут толку никакого. А мне вы не собираетесь давать карт бланш, так я понимаю?
– Там телевизионщиков съехалось…
– Дайте подумать, каким образом я могу его переубедить. Как только что нибудь созреет, прибуду на место.
– Когда будете выезжать, сообщите. Столичная полиция против того, чтобы вас задействовать – распоряжение поступило с самых верхов.
Я кивнул.
– Что связывает этих двоих?
– Сложно объяснить.
Лицо детектива стало мрачнее тучи. Без лишних слов он кивнул и направился к патрульной машине.
– Этот легавый что то пронюхал, – поговорила Нацуэ. Мы долго молчали. Я понял, что наступил вечер, даже не глядя на часы. Раздался звонок.
– Это я, Осита. Мне названивают полицейские. Я постоянно кладу трубку. С трудом до вас дозвонился. У нас тут такое кино – прожектора на крыше, и снег кружится в лучах света.
Осита говорил ровным, спокойным голосом.
– Как Акико?
– Прикорнула на диване, но скоро, наверное, проснется. Она надеется, что это дурной сон, и когда она откроет глаза, все исчезнет. Наверно, поэтому ей удалось заснуть.
– Осита, ты не хочешь поехать в больницу? Какое то время порисуешь там.
– Это вы говорите, сэнсэй? Я не смогу там рисовать.
– Пожалуй, что так.
– Не волнуйтесь. Я пришел из вашего сердца, туда же и вернусь.
– А что с девушкой будет?
– Это ее дело. Ей самой решать – уйти или остаться, никто не неволит. Она сама ведет переговоры с полицией.
– Вряд ли она захочет тебя оставить.
– Я тоже не хочу, чтобы она уходила. Мне нечего было на это ответить.
– На улице яркий свет, но так тихо. Очень тихо. Ах да… Я хотел спросить вас кое о чем. Как вам те акварели?
– Истинное искусство. Ты понимаешь мои картины, а я – твои.
– Точно.
– Вряд ли кто то еще сможет их понять. Да тебе это и не нужно.
– Все верно. Я не собираюсь становиться художником. И она не собирается. Жаль, что вы не с нами. Акико говорит, что невозможно – вы можете рисовать только в одиночестве.
– Что сделать с акварелями?
– Выбросьте.
– А если я их оставлю себе?
– Пожалуйста, я не против. Делайте с ними что хотите, мы их уже нарисовали.
Последняя фраза пронзила все мое существо. «Мы их уже нарисовали».
– Все, я кладу трубку.
– Зачем ты показал мне картины, которые уже нарисовал?
Я с силой произнес эти слова.
– Потому что ты – наша часть, сэнсэй. Наша с Акико.
– У тебя есть она, а ты – у нее.
– Мы – единое существо, мы друг с другом нераздельны.
– Понятно.
– Акико проснулась. Не смотрит на меня. Расставляет в ряд бутылки со скипидаром.
Она не собиралась рисовать, но я не мог выдавить из себя слово «остановись».
– Я кладу трубку.
Он дал отбой, а я так и стоял, сжимая трубку в руках.
За окнами смеркалось, но непроглядной тьмы не наступало из за падающих на землю белых хлопьев. Я беспрерывно курил.
– Нацуэ, налей выпить.
– Не поедешь к ним?
– Я вижу цвет краха. Сейчас меня осенило, что именно этот цвет я и хотел увидеть, когда свел тех двоих. Я жаждал засвидетельствовать собственный крах. Просто если бы это случилось со мной, я бы уже ничего не увидел.
– Да нет, его можно увидеть в процессе. Ты хотел использовать этот цвет на полотне, на полотне жизни тех двоих.
– Считаешь?
– Я же спросила, к чему ты стремился в самом начале.
– Так я стремился увидеть цвет краха?
– Это не обычные картины. И крах – то, что ты пытался, но не смог изобразить на холсте. Так мне кажется.
Вдруг мне стало интересно, сумею ли я изобразить на полотне цвет, который в ту пору окутывал мое сердце. Самый обыкновенный цвет, цвет краха.
– Они погибнут?
– Скорее всего.
– Ты не можешь им помешать?
– Если они хотят умереть, я не властен что либо изменить.
– Но ты можешь помешать им физически.
– Погибнут их сердца.
– Поэтому лучше спокойно наблюдать?
– Смогу ли я это вынести, вот что меня сейчас беспокоит.
Весна так не шла тем двоим, неподходящее время года. Как и для меня. Стояла зима, и они готовились отойти ко сну. Где же та зима, которая успокоит меня?
– Поэтому ты решил пить.
– Ничего другого не остается.
– Тогда пей. Пей, сколько сможешь.
– Знаешь, хорошо, что ты рядом. Мне так легче.
– Когда протрезвеешь, окажешься в полном одиночестве. Даже если я буду рядом, даже если ты будешь стоять на улице, переполненной народом, все равно тебе будет одиноко.
– Наверно.
– По крайней мере у тебя остались силы рисовать. Нацуэ встала и принесла мне бутылку коньяка.
Я принялся заливать коньяк в свое тело, мало помалу. Нацуэ пила вместе со мной.
– Я пока оставлю альбом у себя.
– Зачем тебе?
– Подозреваю, ты все равно попытаешься довести себя до краха. На днях. А когда это произойдет, покажу тебе этот альбом.
– Я понял.
– А теперь пей, пей и ни о чем не думай. Когда протрезвеешь, сотвори полотно, которое покорит мир.
– Почему ты со мной?
Алкоголь начал циркулировать по моему организму.
– Не знаю.
– Тебе тоже одиноко.
– Когда ты пьян, тебя заносит на банальности.
Я потянулся к коньячной бутылке. Сколько часов я уже пью? Бутыль почти опустела.
– В небе красный лоскут.
– Правда?
– Облака низко висят, и в них отражается свет невероятно алого цвета.
Нацуэ стояла у окна.
Я уже начал сомневаться, что Осита с Акико вообще когда либо существовали. Может, они и впрямь пришли из моего сердца.
– Еще бутылку.
– Вот она, перед тобой. Открой сам.
– Как там снег?
– Идет, еще сильней повалил.
Я закрыл глаза и стал шарить по полу руками. Нащупал что то, напоминающее бутылку коньяка.