11 июля

ВНИЗУ первая половина дня, и в вестибюле никого, кроме Полетт Хайленд за столом. Грэйс Уилмот может поведать, что Полетт носит фамилию Хайленд по замужеству, но до этого она была Питерсен, хотя ее мать была Нейман, потомок ветви Тапперов. Когда то это значило большое старинное состояние по обеим линиям ее родословной. А теперь Полетт за конторкой.
В глубине вестибюля, утонув в подушке краснокожего кресла качалки, сидит Грэйс, читая у камина.

Уэйтензийский вестибюль — десятилетия всякой всячины, слепленной в кучу. Это сад. Это парк. Шерстяной ковер зеленым мхом покрывает гранитные плиты, карьером стелящиеся неподалеку. Синий ковер, лежащий на лестнице— водопад, сбегающий по пролетам, каскадом падающий с каждой ступени. Ореховые стволы, выструганные, полированные и снова собранные в одно целое, образуют лес идеальных квадратных колонн, ряды темных поблескивающих деревьев, которые поддерживают лесной свод лепных листочков и купидонов.
Висит хрустальная люстра, — одинокий луч солнечного света, пробивающийся на эту лесную поляну. Хрустальные висюльки искрятся и кажутся крошечными на такой высоте, но если влезть на высокую лестницу, чтобы их почистить, каждая хрусталина размером с кулак.
Складки занавеса зеленого шелка почти скрывают окна. Днем они превращают солнечный свет в зеленые сумерки. Мягкие диваны и стулья, обитые цветущими кустами, мохнатые от длинной бахромы, свисающей до пола. Камин — как походный костер. Весь вестибюль — остров в миниатюре. Под крышей. Эдемский сад.
Просто на заметку: вот пейзаж, где Грэйс Уилмот чувствует себя почти как дома. Даже больше, чем у себя дома. Больше, чем в собственном доме.
В твоем доме.
Мисти на полдороги через вестибюль, пробирается между диванов и столиков, а Грэйс поднимает взгляд.
Зовет:
— Мисти, иди посиди у огня, — заглядывает в раскрытую книгу и спрашивает:
— Как твоя головная боль?
У Мисти нет головной боли.
У Грэйс в подоле лежит ее раскрытый дневник в красной кожаной обложке, — и она всматривается в страницы, и спрашивает:
— Какое сегодня число?
Мисти сообщает ей.
Камин выгорел до слоя оранжевых углей под решеткой. Ноги Грэйс, обутые в коричневые туфли с пряжками, висят носками вниз, не касаясь пола. Шапка длинных белых кудрей нависает над лежащей в подоле книгой. Возле кресла светит торшер, и свет отражается яркими отблесками от серебряной оправы увеличительного стекла, которым она водит над каждой страницей.
Мисти просит:
— Матушка Уилмот, нам нужно поговорить.
А Грэйс переворачивает пару страниц и отзывается:
— О Боже. Ошиблась. Жуткой головной боли у тебя не будет еще до послезавтра.
А Мисти заглядывает ей в лицо и спрашивает:
— Как ты смеешь настраивать моего ребенка на душевную травму?
Грэйс поднимает взгляд от книги, лицо ее расслаблено, обвисло от удивления. Подбородок так сильно опущен, что шея смялась в складки от уха до уха. Вся подкожная мышечно аневротическая система. Подбородочный жир. Сморщенные платизмальные складки у шеи.
Мисти спрашивает:
— Чего ты добиваешься, повторяя Тэбби, что я стану знаменитой художницей? — она смотрит по сторонам, а вокруг по прежнему никого, и она продолжает. — Я официантка, и обеспечиваю нам крышу над головой, и этого довольно. Я не хочу, чтобы ты забивала моему ребенку голову ожиданиями, которые я не смогу оправдать.
На последнем дыхании Мисти выжимает из груди:
— Ты представляешь, как я буду выглядеть?
А лицо Грэйс расплывается в мягкой широкой улыбке, и она возражает:
— Но, Мисти, ты будешь знаменитой.
Улыбка Грэйс — раздвигающиеся кулисы. Премьера. Грэйс распахивает свой занавес.
А Мисти отвечает:
— Не буду, — говорит она. — Я не могу.
Она просто обычный человек, который проживет и умрет без внимания, незаметным. Ординарным. Не такая уж это трагедия.
Грэйс прикрывает глаза. Все улыбаясь, начинает:
— О, ты станешь так знаменита в момент, когда…
А Мисти говорит:
— Хватит. Хватит уже, — Мисти обрывает ее, и продолжает. — Как легко тебе вселять надежды в людей. Ты что, не видишь, что подставляешь их? — говорит Мисти. — Я чертовски хорошая официантка. Если ты не заметила — мы больше не правящий класс. Мы не верхушка.
Питер, проблема твоей матери в том, что она не жила в трейлере. Не стояла в магазинной очереди с талонами на еду. Она не знает, как жить в нищете, и не хочет учиться.
Мисти говорит, что есть вещи и хуже, чем воспитать Тэбби так, чтобы она вжилась в эту экономику, чтобы смогла найти работу в мире, который она унаследует. Нет ничего плохого в том, чтобы обслуживать столики. Убирать комнаты.
А Грэйс закладывает место в дневнике кружевной ленточкой. Поднимает взгляд и спрашивает:
— Тогда почему ты пьешь?
— Потому что люблю вино, — отвечает Мисти.
Грэйс возражает:
— Ты пьешь и шляешься с мужчинами, потому что боишься.
Под мужчинами она, должно быть, подразумевает Энджела Делапорта. Мужчину в кожаных брюках, снявшего дом Уилмотов. Энджела Делапорта с его графологией и фляжкой хорошего джина.
А Грэйс заявляет:
— Я точно знаю, что ты чувствуешь, — складывает руки на дневнике в подоле и продолжает. — Ты пьешь, потому что хочешь самовыразиться, и боишься.
— Нет, — отвечает Мисти. Склоняет голову на плечо и смотрит на Грэйс искоса. Мисти говорит. — Нет, ты не знаешь, что я чувствую.
Рядом трещит уголь, посылая в трубу спиральный сноп искр. Из камина плывет запах дыма. Их походный костер.
— Вчера, — объявляет Грэйс, зачитывая из дневника. — Ты начала откладывать деньги, чтобы вернуться в родной город. Ты складываешь их в конверт, а конверт прячешь под край ковра у окна в твоей комнате.
Грэйс поднимает взгляд, выгибая брови, — складочная мышца плиссирует крапчатую кожу лба.
А Мисти спрашивает:
— Ты шпионила за мной?
А Грэйс улыбается. Постукивает по открытой странице увеличительным стеклом и говорит:
— Об этом сказано в твоем дневнике.
Мисти отвечает ей:
— Это твой дневник, — говорит. — Нельзя писать дневник за кого то другого.
Просто чтоб ты знал: эта ведьма следит за Мисти и вписывает все в злую записную книжку в красной кожаной обложке.
А Грэйс улыбается. Говорит:
— Я не пишу. Я читаю, — переворачивает страницу, смотрит сквозь увеличительное стекло и объявляет. — О, завтра будет здорово. Тут сказано, что ты, скорее всего, повстречаешь милого полицейского.
Просто на заметку: завтра Мисти сменит замок на двери своей комнаты. Мигом.
Мисти требует:
— Хватит. Повторяю — хватит уже, — говорит Мисти. — Речь идет о Тэбби, и чем быстрее она научится жить средней жизнью с нормальной ежедневной работой и стабильным, надежным, обычным будущим, тем счастливее она будет.
— Вроде работы в конторе? — спрашивает Грэйс. — В собачьем питомнике? С милым еженедельным жалованием? Вот почему ты пьешь?
Твоя мать.
Просто на заметку: она это заслужила
Ты это заслужил
И Мисти отвечает:
— Нет, Грэйс, — говорит. — Я пью потому, что вышла замуж за глупого, ленивого, витающего в облаках мечтателя, которого воспитали в духе, что однажды он женится на знаменитой художнице, и который не вынес разочарования, — говорит Мисти. — Ты, Грэйс, засрала мозги своему ребенку, и я не позволю тебе засрать их моему.
Склоняясь так близко, что можно рассмотреть лицевую пудру в морщинах Грэйс, в ее ритидах, и красные паутинки в местах, где помада Грэйс просачивается в морщинки у рта, Мисти требует:
— Немедленно прекрати врать ей, или, клянусь, я завтра же соберу сумки и увезу Тэбби с острова.
А Грэйс смотрит мимо Мисти, на что то позади нее.
Не глядя на Мисти, Грэйс вздыхает. Говорит:
— Ах, Мисти. Для этого уже слишком поздно.
Мисти оборачивается, а позади нее стоит Полетт, женщина с конторки, в белой блузке и черной плиссированной юбке, и Полетт произносит:
— Простите, миссис Уилмот?
Одновременно — Мисти и Грэйс — спрашивают в один голос — «Да?»
А Полетт извиняется:
— Не хочу прерывать вас, — говорит. — Мне нужно только подложить полено в камин.
А Грэйс закрывает книгу в подоле и произносит:
— Полетт, мы хотим, чтобы ты разрешила наш спор.
Поднимая мышцу frontalis, чтобы выгнуть лишь одну бровь, Грэйс спрашивает:
— Желаешь ли ты, чтобы Мисти побыстрее нарисовала шедевр?
Погода сегодня местами злобная, тяготеющая к отказам и ультиматумам.
И Мисти отворачивается, готовясь уйти. Приостанавливается и чуть оглядывается.
Снаружи шипят и бьются волны.
— Спасибо, Полетт, — говорит Мисти. — Но пора уж всем принять факт, что я так и умру большим жирным ничтожеством.