Крестовый поход детей

Она его пропустила. Никто ее за это не винил, но пропускать все же не следовало. В конце концов считалось, что она — одна из тех редких кудесников, что умеют расслышать отзвук действительного намерения, прозвучавший далеким ударом молотка по шляпке гвоздя, — как бы цветисто ни выражался звонящий, какой бы маловероятной ни представлялась угроза. Но она его пропустила. Когда ее соединили, она подумала: ребенок, белый, от почти тринадцати до пятнадцати с небольшим, обыкновенный компьютерный маньяк, дни и ночи проводящий в пахучей мальчишеской комнате, которую ничто на свете не заставит его прибрать, в окружении пластиковых стаканов из-под «биг-галп»[6] и дистанционных пультов; бледный, похожий на хорька задохлик с деревянными интонациями и жестами, неряшливый даже в тех редких случаях, когда примет душ, у которого есть один или два приятеля, в точности таких же, как он сам, — с ними-то он и общается, да еще с домашними, поскольку этого не избежать, и с кучкой сетевых знакомцев, с которыми он обменивается словами на особом языке — языке их общей страсти, заставляющей их пропадать в полутемной комнате пригородного дома, наедине с неверным светом монитора, среди запаха ног, пропотевших шерстяных фуфаек и давней спермы.

С такими детьми, в самых разнообразных воплощениях, Отдел профилактики преступлений сталкивался часто. Это была особая порода — унылые прыщавые десперадо, которые, сходя с ума от гормонов и одиночества, сидели с членом в одной немытой руке и сотовым телефоном в другом. Этот звонок ничем не отличатся от других таких же, ничто в нем не предвещало опасности. Или это ей теперь так казалось. Она помнила разговор в лучшем случае наполовину. Никаких указаний на цель нападения или на оружие, лишь подростковый голос, обещавший убить человека, из-за того, что люди… — что такого с людьми, скажи мне? — засерают мир, разрушают его — ты имеешь в виду кого-то конкретно, определенного человека, которого хочешь убить? — не важно, какая разница, все мы одинаковые — как же так, все ведь разные — я имею в виду, не важно для мира, для мироздания в целом — кто тебя обидел, по-моему, ты на кого-то обиделся, верно? — нет, вы не поняли, ни на кого я не обижен, просто собираюсь кого-нибудь взорвать и подумал, что хорошо будет об этом сообщить.

Связь прервалась.

Кэт не придала звонку значения и не стала о нем докладывать. Три дня спустя, когда пришло это сообщение, что-то щелкнуло у нее в голове. Взрыв на углу Бродвея и Кортленд, совсем рядом с Нулевым уровнем,[7] по крайней мере один погибший, возможно, и больше. За эти три дня через нее прошло несколько десятков звонков. Она беседовала с мужчиной, который сказал, что выдает себя за голубого и ходит в бары для голубых, чтобы там подсыпать яд в напитки, и тем самым помогает избавить планету от людей, понапрасну сосущих сок из Древа жизни. Она беседовала с пожилым латиноамериканцем, который обещал порубить мачете сотрудников публичной библиотеки, центрального ее отделения, если они не выследят того, кто пишет про него гадости в книгах.

Она снова начала записывать. Она пыталась бросить эту привычку, но после разговора с потенциальным убийцей библиотекарей перед ней уже лежал исписанный желтый стикер:

Вред от книг

Убивать безвинных

Новая метла?

Это был не бред. Это были ее заметки. Психологи во время разговора с пациентом записывают свои мысли. У нее, правда, они выходили более бессвязными. Она скомкала стикер и выбросила его в корзину. В нынешней ситуации не хватало только, чтобы кто-нибудь прочел эти слова, написанные ее почерком. Кроме того, ей совсем не нравилось, что пишет она, не вполне отдавая себе в этом отчет.

Что, если попросить Саймона увезти ее куда-нибудь на несколько дней? Может, пляж, завтраки в номере и Саймон, который весь и целиком будет ее, помогут снять напряжение. Его «Блэкберри»[8] она бы выкинула в прибой. Утопила бы в пинаколаде.

При известии о взрыве что-то щелкнуло у нее в голове, но о том разговоре она не вспомнила. Некоторые подробности происшествия стали известны через час с небольшим. Погибших оказалось двое, а не один, и, пока не поступило новых данных, считалось, что у того из них, кого разорвало без следа, была с собой взрывчатка. Второго удалось идентифицировать как Дика Харта, застройщика, участвовавшего в восстановлении Всемирного торгового центра, — средний палец левой руки с обручальным кольцом обнаружили на пешеходном светофоре.

Все правильно. Я собираюсь кого-нибудь взорвать и подумал, что хорошо будет об этом сообщить. Господи, помилуй!

Кэт нашла свой тогдашний отчет, показала его Питу Эшбери. Если мальчишка окажется тем самым, значит, она его пропустила.

Она отказалась от предложения Пита уйти домой пораньше. Она досидела до конца рабочего дня, дожидаясь, не найдут ли на месте взрыва новые фрагменты тел. Поговорила с мужчиной, который намеревался взорвать кофейню «Старбакс» (не важно, какую именно) за то, что тамошние хозяева упрямо продолжали нанимать на работу черномазых шлюх. (Дабы не нарушать правила, она не стала упоминать, какого цвета кожа у нее самой, но зато про себя пожелала засранцу поскорее сдохнуть.) Другой ее собеседник, мужчина со славянским акцентом, собирался убить заместителя мэра (отчего именно заместителя?) потому лишь — насколько она успела разобрать, пока он не повесил трубку, — что это казалось ему забавным.

Все свои авторучки она убрала со стола в ящик Это немного походило на попытку бросить курить.

Пит зашел к ней в отсек без пяти пять. Необъятный, как картотечный шкаф, и примерно такой же интересный собеседник, он при этом был достойным человеком, мужественно переносившим свалившиеся на него несчастья. Его жена слепла. Дочь вышла за безумного любителя природы, тот увез ее в Коста-Рику, чтобы жить там с ней на дереве.

— Что такое? — спросила Кэт.

Она была не в том настроении, чтобы любезничать. Заискивающий тон был бы кстати — в конце концов, это она, скорее всего, пропустила звонок, — но если сейчас начать лебезить и извиняться, если повести себя как человек, который вымаливает прощение, можно было навсегда застрять в этом образе. А не пошли бы все, кто ждет от нее смирения…

Пит стоял в проходе (никто бы не назвал это место дверным проемом; это была просто черта, на которой принадлежащие Кэт четыре на четыре фута соединялись с более обширным ярко освещенным пространством), плотно сжав губы. Кроме Кэт, он был единственным черным братом в отделе профилактики. Кожа — как полированное темное дерево, несообразно красивая седая шевелюра.

— Нашли левое предплечье, — сказал он. — А еще половину кроссовки с половиной ступни внутри. Это был ребенок.

— Господи!

— Продолжать? Ребенок подошел к тому парню, обнял его и привел в действие заряд.

— Обнял?

— Так говорят свидетели. Белый ребенок в бейсбольной куртке, на вид самый обычный. Так говорят оба очевидца. Один из них видел, как ребенок обнял жертву.

— Чтоб мне провалиться.

— Чтоб всем провалиться.

— А кем оказался этот Дик Харт?

— Спекулянт недвижимостью. Не Дональд Трамп, но и не из последних. Вкладывает деньги в небоскребы.

— Жулик?

— Пока не доказано. Жил в Грейт-Нек[9] со второй женой. В кругу детей и домашних животных. Как это обычно бывает.

— По-твоему, он был знаком с мальчиком?

— Хочется надеяться.

На его месте всякому бы хотелось. Всякий бы молился про себя о том, чтобы мальчик оказался незаконным сыном Дика Харта, или чтобы выяснилось, что они занимались сексом в парке в Грейт-Нек, или о чем-нибудь еще в том же роде. Лишь бы жертва не была выбрана наугад.

— Черт возьми.

Пит сказал:

— Неизвестно, с ним ли ты тогда разговаривала.

— У меня такое ощущение, что с ним.

— Ну, у меня, в общем, тоже: Хочешь, вместе послушаем пленку?

— Ты меня этим очень обяжешь.

Они с Питом вышли в коридор и пошли в аппаратную. По пути Пит заглянул в буфет и прихватил там стакан настоявшихся за день кофейных опивок, густых, напополам с гущей. Кэт от напитка вежливо отказалась.

Аппаратную Кэт всегда считала наименее неприятным местом во всей конторе. Тут было на десять градусов прохладнее, свет не так неистово бил в глаза. Они уселись в кресла, обтянутые серым синтетическим плюшем. Эрон перемотал пленку. Пит нажал кнопку.

Алло. Кэт Мартин слушает. Как и каждому из нас, собственный голос в записи ей не нравился. Слышимый изнутри, он не казался ей таким монотонным и таким резким. Он представлялся ей упругим и уверенным, чуть хрипловатым как у молодой Нины Симоне.[10]

Алло? Вот он снова, хрипловатый мальчишеский голос, совершенно заурядный.

Вы полицейская?

Как тебя зовут?

Я позвонил в полицию, и меня соединили с вами.

Чем я могу тебе помочь?

Ничем. Мне ничего от вас не нужно.

Его бедная мать, должно быть, слышала эти слова изо дня в день, с тех самых пор, как половое созревание превратило милого крошку в мрачного, замкнутого, дурно пахнущего подростка. Поразило ее это превращение или нет?

Тогда зачем ты звонишь?

Хочу вам кое-что сказать.

Что ты хочешь сказать?

Тишина. Она так и видела, как этот отчаявшийся маленький недоумок собирается с духом у себя в комнате, окруженный рекламными плакатами кинобоевиков. Ничего необычного, абсолютно ничего.

Я собираюсь кого-нибудь взорвать.

Кого?

Не могу вам сказать.

Почему не можешь?

Людей надо остановить.

Почему ты так думаешь?

Мы должны все начать заново.

Ты хочешь остановить кого-нибудь конкретно?

Кого именно — не имеет значения.

Имеет. Почему ты думаешь, что не имеет?

Я хотел сказать, не имеет значения для общества.

Какого общества?

Того, на которое мы все работаем.

А на кого ты работаешь?

Вы на него тоже работаете.

Это общество велит тебе кого-нибудь взорвать?

По-вашему, я сошел сума?

По-моему, ты злишься.

Пожалуйста, не надо разговаривать со мной как с сумасшедшим. Я имею в виду, что отдельный человек ничего не значит. Счет идет не на единицы.

Ты хочешь причинить зло кому-то, кто причиняет зло тебе? Я права?

Не могу вам этого сказать.

Нет, можешь. Как тебя зовут?

Я в семье. Мы отбросили имена.

У каждого есть имя.

Я просто хотел, чтобы об этом знали. Думал, так будет лучше.

Для кого лучше?

Я не должен был звонить.

Черт! Сейчас повесит трубку.

Для того чтобы со всем разобраться, не обязательно кого-нибудь убивать. Скажи мне, как тебя зовут.

Я никто. Я уже мертв.

Щелк.

Теперь было понятно, что она допустила большую ошибку. Ссылка собеседника на кого-то еще должна была прозвучать тревожным сигналом. Любой, кто утверждает, будто получает указания от друга, Иисуса Христа, соседской собаки или посредством радиосигнала, поступающего на вмонтированный в его зубную пломбу датчик, заслуживает пристального внимания. Сказав, что он не должен был звонить, мальчишка выразился довольно туманно, но все же. Она должна была сделать так, чтобы он не вешал трубку, не наседать на него с просьбами назваться.

Делала ли она во время разговора свои записи? Не исключено. А если бы не делала, внимательней бы она отнеслась к позвонившему? Надо надеяться, что нет.

— «Я в семье, — повторила она. — Мы отбросили имена». Что бы это могло означать?

— Ни малейшего понятия.

— У какой-нибудь рок-группы есть такая строчка?

— Проверяем.

— Хорошо.

— Семья… Что за семья такая?

— Семейка Брейди.[11] Мафия. Ай-би-эм. Что угодно — сама знаешь.

Все верно. На днях у нее был один. Обладатель вкрадчивого голоса говорил, что он собирается колесить на машине по всей стране и давить нелегальных иммигрантов, потому что ему так приказала Кэти Курич.[12] Всем им, как правило, нравится работать на знаменитостей или на международные корпорации.

— Да, — сказала она. — Знаю.

Пит сказал:

— Надо было сразу поднять тревогу.

В его словах не было упрека. Он просто констатировал факт. Всякое случается.

— Откуда он звонил, известно? — спросила она.

— Из телефона-автомата. С угла Бауэри и Второй улицы.

— Ага.

— Так должно было случиться, рано или поздно. — Он смачно отхлебнул кофе.

— Не думала, что и со мной случится.

— Иди домой. Попроси приятеля налить тебе стаканчик и отвести поужинать в какое-нибудь симпатичное местечко.

— По-твоему, ему было столько лет, как это кажется по голосу?

— Трудно сказать. Дождись результатов экспертизы.

— Откуда у ребенка бомба?

— Думаю, оттуда же, откуда они берут и остальные смертельные орудия, — от родителей.

— Пит…

— Что?

— Ничего. Увидимся завтра.

— Отлично. Выпей и хорошенько выспись. Тебе это поможет.

Она вернулась к себе в отсек, взяла сумочку. Эд Шорт должен был ее сменить только через полчаса, но уйти она все равно могла — людей, которые принимали звонки, хватало и без нее. Ей было неприятно в этом признаться, но сейчас, прослушав пленку, она хотела как можно быстрее покинуть это место.

На ходу она торопливо попрощалась с коллегами, которые были заняты на своих телефонах и, судя по всему, не обратили внимания, что она уходит до окончания смены. В холле она поежилась. Ей не хотелось об этом раздумывать, но здешний интерьер нарочно, видимо, был спланирован так, чтобы производить максимально мрачное впечатление. Можно сделать перегородки между отсеками цвета трехдневного трупа? Разумеется. А так, чтобы с потолка, покрытого молочно-белыми панелями, всех и каждого заливал зеленоватый свет? Пожалуйста. А чтобы кондиционеры распространяли по помещению запах горелого кофе? Как вам будет угодно.

Она спустилась в вестибюль и миновала пост охраны. Вечернее небо над Бродвеем было издевательски красивым, астральные ветры гнали по полям увядающей лаванды стаю розовато-дымчатых облачков. Здорово, что отдел профилактики разместили именно здесь, а не в полуподвале на Сентер-стрит, где сидели оперативники, юристы и секретариат. Поесть там можно только с уличного лотка или взять что-нибудь на вынос в китайской забегаловке, а в магазинах продаются безвкусные вечерние наряды, рассчитанные на ущербных покупателей, готовых расстаться с десятой частью заработка только ради того, чтобы потом хвастаться синтетическим свитером с блестками или парой туфель из поддельной кожи аллигатора. На углу Бродвея и Принс-стрит все было совсем по-другому. Здешние магазины ориентировались на продвинутую молодежь, торговали модными кроссовками и джинсами с явно избыточным количеством карманов и молний, футболками с анархическими лозунгами и физиономиями поверженных героев — Че Гевары, Джими Хендрикса[13] и «Грейтфул Дэд».[14]

Она посмотрела в сторону юга, туда, где все произошло. Место происшествия, должно быть, все еще оцеплено, полицейские прочесывают перекресток. Зияющая пустота