Глава 14

  – Самое главное в твоей работе, – сказал Джордж, один из сотрудников «Нового пути», – это туалеты. Полы, раковины и особенно унитазы. В здании три туалета, по туалету на каждом этаже.
  – Да, – отозвался он.
  – Вот швабра. А вот ведро. Ну как, справишься? Сумеешь вымыть туалет? Начинай, я погляжу.
  Он отнес ведро к раковине, влил мыло и пустил горячую воду. Он видел перед собой только пену. Видел пену и слышал звон струи.. И еще едва доносящийся голос Джорджа:
  – Не до краев, прольешь.
  – Да.

  – По-моему, ты не понимаешь, где находишься, – помолчав, сказал Джордж.
  – Я в «Новом пути».
  Он опустил ведро на пол, вода выплеснулась. Он застыл, глядя на лужицу. Джордж поднял ведро и показал, как ухватиться за ручку.
  – Думаю, позже мы переведем тебя на ферму.
  – Я бы хотел жить в деревне.
  – Посмотрим, что тебе подойдет... Здесь можно курить.
  – У меня нет сигарет.
  – Мы выдаем пациентам по пачке в день.
  – А деньги? – У него не было ни гроша.
  – Бесплатно. У нас все бесплатно. Ты свое уже заплатил.
  Джордж взял швабру, макнул ее в ведро, показал, как мыть.
  – Почему у меня нет денег?
  – И нет бумажника. И нет фамилии. Тебе все вернут. Это мы и хотим сделать – вернуть тебе то, что было отнято.
  – Ботинки жмут.
  – Мы живем на пожертвования. Потом подберем. Начинай с туалета на первом этаже. Когда закончишь – по-настоящему закончишь и блеск наведешь, – бери ведро и швабру и поднимайся. Я покажу тебе туалет на втором этаже, а потом и на третьем. Но чтобы подняться на третий этаж, надо получить разрешение кого-нибудь из сотрудников – там живут девушки.– Джордж хлопнул его по спине. – Понял, Брюс?
  – Да, – ответил Брюс, надраивая пол.
  – Молодец. Будешь мыть туалеты, пока не выучишься. Главное – не престижность работы, а то, как ее выполняешь. Своей работой надо гордиться.
  – Я когда-нибудь стану таким, каким был прежде? – спросил Брюс.
  – То, каким ты был, привело тебя сюда. Если снова станешь таким же, рано или поздно опять очутишься здесь. А может, в следующий раз сюда не дотянешь. Тебе и так повезло, еле-еле добрался.
  – Меня кто-то привез.
  – Тебе повезло. В следующий раз могут не привезти – бросят где-нибудь на обочине и пошлют к чертовой матери... Сперва надо вымыть раковину, потом ванну и унитаз. Пол в последнюю очередь. Тут нужна сноровка. Ничего, освоишься.
  Он сосредоточил внимание на трещинах в эмали раковины; он втирал порошок и пускал горячую воду. Поднялся пар, и Брюс застыл в белесом облаке, глубоко втягивая теплый воздух. Ему нравился запах.
  Прибыла огромная охапка пожертвованной одежды. Кое-кто уже примерял рубашки.
  – Эй, Майк, да ты клевый парень!
  Посреди гостиной стоял плечистый коротышка с кудрявыми волосами и, нахмурив брови, теребил ремень.
  – Как им пользоваться? Почему он не отпускается?
  У него был широкий ремень без пряжки, и он не знал, как застопорить кольца.
  – Должно быть, подсунули негодный!
  Брюс подошел к нему и затянул ремень в кольцах.
  – Спасибо, – сказал Майк и с поджатыми губами перебрал несколько рубашек.– Когда буду жениться, на свадьбу надену такую.
  – Хорошая, – отозвался Брюс.
  После ужина он уселся на лестнице между первым и вторым этажами, обхватил себя руками, съежился.
  – Брюс!
  Он не шелохнулся.
  – Брюс!
  Его потрясли. Он молчал.
  – Брюс, идем в гостиную. Ты должен сейчас находиться у себя в комнате, в постели, но нам надо поговорить.
  Майк провел его в пустую комнату и прикрыл дверь. Потом сел в глубокое кресло и указал на стул напротив. Майк выглядел усталым, его маленькие глазки припухли и покраснели.
  – Я встал сегодня в пять тридцать. – Стук. Дверь приотворилась.– Не входите, мы разговариваем! Слышите?! – во весь голос закричал он.
  Приглушенное бормотание. Дверь закрылась.
  – Тебе надо менять рубашку несколько раз в день, – сказал Майк.– Ты сильно потеешь.
  Брюс кивнул.
  – Когда тебе снова будет так плохо, приходи ко мне. Я прошел через это года полтора назад. Знаешь Эдди? Такой высокий, тощий? Он меня восемь дней катал, не оставлял одного.– Майк внезапно заорал: – Вы уберетесь отсюда?! Мы разговариваем! Идите смотреть телевизор! – Он перевел взгляд на Брюса и понизил голос.– Вот приходится... Никогда не оставят в покое.
  – Понимаю, – сказал Брюс.
  – Брюс, не вздумай покончить с собой.
  – Да, сэр, – ответил Брюс, глядя в пол.
  – Не называй меня «сэр»!
  Он кивнул.
  – Ты закидывался или кололся?
  Он молчал.
  – Сэр, – сказал Майк, – я десять лет мотал срок. Однажды восемь парней из нашего ряда в один день перерезали себе глотки. Мы спали ногами в параше, такие маленькие были камеры. Ты сидел в тюрьме?
  – Нет, – ответил Брюс.
  – Но, с другой стороны, я видел восьмидесятилетних заключенных, которые радовались жизни и мечтали прожить подольше. Я сел на иглу еще совсем сосунком. Я кололся и кололся, и больше ничего не делал, и наконец загремел на десять лет. Я так много кололся – героин с препаратом С, – что ничем другим никогда не занимался. И ничего больше не видел. Теперь я сошел с иглы и очутился на свободе, здесь. Знаешь, что я заметил? Что сразу бросается в глаза? Я слышу журчание ручьев, когда нас пускают в лес. Я иду по улице, по самой обыкновенной улице, и вижу кошек и собак. Никогда их раньше не замечал. Я видел только иглу.– Майк посмотрел на свои часы.Так что я понимаю, каково тебе, – добавил он.
  – Тяжело, – пробормотал Брюс.
  – Я сам прошел через это. Теперь мне гораздо лучше. Ты с кем живешь?
  – С Джоном.
  – А, значит, твоя комната на первом этаже?
  – Мне нравится.
  – Да, там тепло. Ты, должно быть, все время мерзнешь. У меня было то же самое. Все время дрожал и мочился в штаны. Так вот, тебе не придется переживать это заново, если ты останешься в «Новом пути».
  – Надолго?
  – На всю жизнь.
  Брюс покачал головой.
  – Я не могу отсюда выйти, – сказал Майк.– Сразу сяду на иглу. Слишком много дружков осталось. Опять на улицу – толкать и колоться, – загремлю в тюрягу лет на двадцать. А знаешь, мне тридцать пять, и я женюсь в первый раз. Ты видел Лауру, мою невесту?
  Брюс колебался.
  – Хорошенькая, полненькая?
  Майк кивнул.
  – Она боится выйти. Ее всегда должен кто-то сопровождать. Мы собираемся в зоопарк... На следующей неделе мы ведем сына директора-распорядителя в зоопарк Сан-Диего. Лаура перепугана до смерти... Даже больше, чем я.
  Молчание.
  – Ты слышал, что я сказал? – спросил Майк.– Я боюсь идти в зоопарк.
  – Да.
  – Не припомню, чтоб я был в зоопарке... Что там делают? Ты не знаешь?
  – Смотрят в разные клетки.
  – Какие там животные?
  – Всякие.
  – Дикие, небось.
  – В зоопарке Сан-Диего представлены почти все виды диких животных.
  – А у них есть эти... как их... медведи коала?
  – Да. – Я раз видел их по телеку. Прыгают. И вообще прямо как игрушечные. Наверное, их встретишь только в Австралии? Или они там вымерли?
  – В Австралии их навалом, – сообщил Брюс.– Но вывоз запрещен.
  – Я никогда нигде не был, – сказал Майк.– Только возил героин из Мексики в Ванкувер. Всегда одним и тем же путем. Жал на всю катушку, лишь бы поскорее покончить с делом. Здесь мне доверили машину. Если тебе станет невмоготу, я тебя покатаю. Покатаемся и поговорим. Я не против. Эдди и другие – их уже нет – делали это для меня. Я не против.
  – Спасибо.
  – А теперь нам обоим пора спать. Увидимся за завтраком. Сядешь ко мне за стол, и я познакомлю тебя с Лаурой.
  – Когда вы женитесь?
  – Через полтора месяца. Были бы тебе рады. Впрочем, бракосочетание, конечно, будет происходить здесь, так что придут все.
  – Спасибо.

  Девочка смотрела на него, широко раскрыв глаза.
  – Тебя как зовут?
  Он молчал.
  – Я говорю, тебя как зовут?
  Он осторожно дотронулся до отбивной на тарелке; она уже остыла. Но он знал, что рядом ребенок, и чувствовал тепло. Нежным мимолетным движением он коснулся волос девочки.
  – Меня зовут Тельма. Ты забыл свое имя? – Она похлопала его по плечу.– Чтобы не забывать имя, напиши его на ладони. Показать как?
  – А не смоется? – спросил он.
  – Действительно...– согласилась девочка.– Что ж, можно написать на стене над головой, в комнате, где ты спишь. Только высоко, чтобы не смылось. А потом, когда захочешь вспомнить...
  – Тельма,– пробормотал он.
  – Нет, это мое имя. У тебя должно быть другое.
  – Попробую,– задумчиво сказал он.
  – Хочешь, я дам тебе имя? – предложила Тельма.
  – Ты здесь живешь?
  – Да, но моя мама собирается уехать. Она заберет нас – меня и брата – и уедет.
  Он кивнул. Тепло стало рассасываться. Неожиданно, без всякой видимой причины, девочка убежала.
  Я должен найти имя, подумал он, это мой долг. Он стал рассматривать свою ладонь и тут же удивился: зачем – там ничего нет. Брюс, вот мое имя. Но имена должны быть лучше...
  Тепло исчезло. Он почувствовал себя одиноким и растерянным. И очень несчастным.

  Майка Уэстуэя послали на грузовике за полусгнившими овощами, пожертвованными «Новому пути» местным магазином. Убедившись, что за ним не следят, он сделал звонок из автомата и в закусочной Макдональда встретился с Донной Хоторн. Они сели на улице, поставив на деревянный столик гамбургеры и кока-колу.
  – Он не вызывает подозрений? – спросила Донна.
  – Нет, – ответил Уэстуэй. Но подумал: парень слишком выгорел.Боюсь, что все это бессмысленно. Я сомневаюсь, что мы чего-нибудь достигнем. И все же иного пути не было.
  – Вы убеждены, что препарат выращивают?
  – Я – нет. Убеждены они.– Те, кто нам платит, подумал он.
  – Что означает название?
  – Mors ontologica? Смерть духа. Личности. Сути.
  – Он сможет выполнить свою задачу?
  Уэстуэй мрачно промолчал.
  – Не знаете...
  – Это никому не дано знать. Память. Несколько оживших клеток. Словно рефлекс. От него требуется не выполнять – реагировать. Мы можем лишь надеяться.
  Уэстуэй смотрел на темноволосую девушку, сидящую напротив, и, кажется, понимал, почему Боб Арктор... Нет, я должен всегда думать о нем как о Брюсе...
  – Он был отлично натренирован, – произнесла Донна сдавленным голосом. И вдруг на ее красивое лицо легло выражение скорби, выделяя и заостряя все черты.– Господи, какой ценой...пробормотала она и залпом выпила стакан кока-колы.
  Но иного способа проникнуть нет, думал Майк. Я не смог, сколько ни пытался. Туда допускают только абсолютно выгоревших, безвредных, от которых осталась одна оболочка. Вроде Брюса. Он должен был стать таким... каким стал.
  Иначе ничего бы не получилось.
  – Правительство требует от нас невозможного, – сказала Донна.
  – Этого требует от нас жизнь.
  Ее глаза сузились и засверкали.
  – В данном случае – федеральное правительство. Конкретно. От вас, от меня. От...– Она запнулась.– От того, кто был моим другом.
  – Он до сих пор ваш друг.
  – То, что от него осталось.
  То, что от него осталось, думал Майк Уэстуэй, все еще ищет тебя. По-своему.
  Им тоже овладела тоска. Но день по-прежнему был хорош, люди веселы, воздух свеж. И впереди возможность успеха – это больше всего придавало ему сил. Они многого достигли. Цель близка.
  – Наверное, нет ничего ужаснее, чем жертвовать живым существом, которое даже не догадывается. Если бы оно понимало и добровольно вызвалось...– Донна взмахнула рукой.– Он не знает. И не знал. Он не вызывался...
  – Вызывался. Это его работа.
  – Он и понятия не имел. И не имеет, потому что сейчас у него нет вообще никаких понятий. Вы знаете не хуже меня. И не будет. Никогда-никогда, сколько бы он ни прожил. Это произошло не случайно, все было запланировано. Мы на это рассчитывали. На мне тяжелейшая вина. Я чувствую на плечах... труп – труп Боба Арктора. Хотя формально он жив.
  Ее голос поднялся. Люди за соседними столиками отвлеклись от своих гамбургеров и с любопытством смотрели в их сторону. Майк Уэстуэй сделал знак, и Донна с видимым усилием взяла себя в руки.
  – Существо, лишенное мозга, нельзя допросить и разоблачить.
  – Мне пора возвращаться, – сказала Донна, взглянув на часы.– Я сообщу руководству, что, по вашему мнению, все в порядке.
  – Надо дождаться зимы, – сказал Уэстуэй.
  – Зимы?
  – Не спрашивайте почему. Уж так есть: либо получится зимой, либо не получится вовсе.
  – Подходящее время. Когда все мертво и занесено снегом.
  Он рассмеялся.
  – В Калифорнии-то?
  – Зима духа. Mors ontologica. Когда дух мертв.
  – Только спит.– Уэстуэй поднялся, положил руку ей на плечо. В голову почему-то пришла мысль, что этот кожаный пиджак, возможно, в былые счастливые дни подарил Арктор.
  – Мы слишком долго над этим работали, – сказала Донна тихим ровным голосом.– Скорей бы все кончилось. Иногда по ночам, когда я не могу заснуть, мне кажется, что мы еще хуже, чем они. Чем враги.
  – Я смотрю на вас и вижу самого теплого человека из всех, кого знаю.
  – Я тепла снаружи: это то, что видят люди. Теплые глаза, теплое лицо, теплая фальшивая улыбка. Внутри я холодна и полна лжи. Я не такая, какой кажусь; я отвратительна.– Она говорила спокойно и все время улыбалась.– Я давно поняла, что другого выхода нет, и заставила себя стать такой. Это не так уж плохо – легче добиться своей цели. Все люди такие, в большей или меньшей степени. Что действительно кошмарно – это ложь. Я лгала своему другу, лгала Бобу Арктору постоянно. Однажды я сказала ему, чтобы он мне не верил, и, конечно, он решил, что я шучу. Но я его предупреждала. Он сам виноват.
  Донна встала из-за стола и пропала в толпе. Уэстуэй мигнул. Должно быть, так чувствовал себя Боб Арктор. Только что она была тут. живая, осязаемая, и вдруг – ничего. Растворилась. Исчезнувшая девушка. Из тех, что приходят и уходят по своей воле. И ничто, никто не может остаться с ней рядом.
  Арктор пытался удержать ветер. «Нарки», агенты по борьбе с наркоманией, неуловимы. Тени, исчезающие, когда того требует работа. Словно их и не было. Арктор любил призрак, голограмму, сквозь которую нормальный человек пройдет, не заметив. Им нужно поставить памятник. Всем тем, кто погиб. И тем, кто – еще хуже – не погиб. Остался жить после смерти. Как Боб Арктор.
  Такие, как Донна, пропадают навсегда. Новые имена, новые адреса. Вы спрашиваете себя: где она теперь?
  А ответ... Нигде. Потому что ее и не было. Вернуть Донну, найти, привязать к себе... Я повторяю ошибку Арктора. Любить атмосферное явление. Вот – трагедия. Ее имя не значится ни в одной книге, ни в одном списке; ни имя, ни место жительства. Такие девушки есть, и именно их мы любим больше всего – тех, кого любить безнадежно, потому что они ускользают в тот самый миг, когда кажутся совсем рядом.
  Возможно, мы спасли его от худшей участи, подумал Уэстуэй. И при этом пустили то, что осталось, на благое дело.
  Если повезет.

  – Ты знаешь какие-нибудь сказки? – спросила Тельма.
  – Я знаю историю про волка, – сказал Брюс.
  – Про волка и бабушку?
  – Нет. Про черно-белого волка, который жил на дереве и прыгал на фермерскую скотинку. Однажды фермер собрал всех своих сыновей и всех друзей своих сыновей, и они встали вокруг дерева и принялись ждать, когда волк спрыгнет.
  Наконец волк спрыгнул на какую-то паршивую коричневую тварь, и тогда они все разом его пристрелили.
  – Ну, – расстроилась Тельма, – это грустная история.
  – Но шкуру сохранили, – продолжал Брюс.– Черно-белого волка освежевали и выставили его прекрасную шкуру на всеобщее обозрение, чтобы все могли подивиться, какой он был большой и сильный. И последующие поколения много говорили о нем, слагали легенды о его величии и отваге и оплакивали его кончину.
  – Зачем же тогда было стрелять?
  – У них не было другого выхода.
  – Ты знаешь веселые истории?
  – Нет, – ответил Брюс.– Это единственная история, которую я знаю.
  Он замолчал, вспоминая, как волк радовался своим изящным прыжкам, какое удовольствие испытывал от своего мощного тела. И теперь этого тела нет, с ним покончили.
  Ради каких-то жалких тварей, все равно предназначенных на съедение. Ради неизящных, которые никогда не прыгали, никогда не гордились своей статью. Но, с другой стороны, они остались жить, а черно-белый волк не жаловался. Он ничего не сказал, даже когда в него стреляли; его зубы были на горле у добычи. Он погиб впустую. Но иначе не мог. Это был его образ жизни. Единственный, который он знал. И его убили.
  – Я – волк! – закричала Тельма, неуклюже подпрыгивая.– Уф! Уф!
  Брюс с ужасом впервые заметил, что ребенок – калека.
  – Ты не волк, – сказал он и ушел.
  А Тельма продолжала играть, ковыляя и прихрамывая. Подпрыгнула, споткнулась и упала.
  Он плелся по коридору и искал пылесос. Ему велели тщательно пропылесосить помещение для игр, где проводили время дети.
  – По коридору направо.– сказал ему Эрл. Он подошел к закрытой двери и открыл ее. Посреди комнаты старая женщина пыталась жонглировать тремя резиновыми мячиками. Она встряхнула растрепанными серыми волосами и улыбнулась беззубым ртом. Он увидел запавшие глаза; запавшие глаза и разинутый пустой рот.
  – Ты так можешь? – прошепелявила она и подбросила все три мячика. Они упали ей на голову, на плечи, запрыгали по полу. Старуха засмеялась, брызгая слюной.
  В дверь вошел человек и остановился за спиной у Брюса.
  – Давно она тренируется? – спросил Брюс.
  – Порядком.– И к старухе: – Попробуй еще. У тебя уже лучше получается.
  Старуха хихикала, снова и снова высоко подбрасывала мячики, втягивала голову в плечи и, скрипя всеми суставами, подбирала их с пола.
  Человек рядом с Брюсом презрительно фыркнул.
  – Тебе надо вымыться. Донна. Ты грязная.
  Брюс потрясенно сказал:
  – Это не Донна. Разве это Донна?
  Он пристально взглянул на старуху и почувствовал смятение: в ее глазах стояли слезы, но она смеялась. Смеялась, когда швырнула в него все три мячика. Он еле уклонился.
  – Нет, Донна, нельзя, – сказал человек рядом с Брюсом.– Не кидай в людей. Иди умойся, от тебя несет.
  Старуха засеменила прочь, сгорбленная и маленькая. Человек рядом с Брюсом закрыл дверь, и они пошли по коридору.
  – Донна давно живет?
  – Давно. Я здесь шесть месяцев, а она уже была.
  – Тогда это не Донна, – твердо заявил Брюс.– Потому что я приехал неделю назад.
  А меня привезла Донна, думал он. Я точно помню. Как она была хороша темноволосая, темноглазая, тихая и собранная, в аккуратном кожаном пиджачке...
  На душе у него стало гораздо легче. Но он не понимал, почему.