READ FREE — лучшая электронная библиотека
Писатели
АБВГДЕЁЖЗИЙКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ

гарнитура:  Arial  Verdana  Times new roman  Georgia
размер шрифта:  
цвет фона:  

Главная
Именно это

Явление

Свет маленькой красной лампы падал на белую стену, отчего противоположная стена казалась зеленой. Лейле пришлось слегка повернуть голову, чтобы отвыкнуть от слишком яркого света и вернуть стенам их краски.

В неумеренно-белом свете посреди комнаты стояли две высокие, чуть эллиптические вазы с засохшим букетом. На полированном полу лежал матрас, на пути к которому босым ногам не мешали ни пыль, ни крошки. Лежанка в пустой комнате, разбросанные шмотки: от каждого предмета одежды один, максимум два экземпляра. Подолгу ничто не ношено. Шкафов не было, лишь у одной стены стояла корзинка с бельем. Что отсутствовало здесь, было в прачечной, мимо которой она каждый день ходила в фитнес-клуб. В клубе не задерживалась, обходя все бегом: велосипед без колес, беговую дорожку и легкие разновесы — и заканчивала в парилке, тратя на нее еще пару столь же пустых минут. Она не плавала в хлорированной воде и никогда не заваривала чай крутым кипятком.
Джинсы у Лейлы выцвели и вытерлись на заду. На шее болталась целая коллекция шнурков и незвонких ожерелий. То ли она добавляла их постепенно, убирая надоевшие, то ли меняла весь комплект целиком?
Украшения и музыка сопровождали ее по жизни, веселой и безопасной. Платья она иногда еще носила, но главной песней, вершиной карьеры, было бижу. Женщина-космонавт в галактиках мужчин. К каждому вылету она тщательно готовилась, подбирая детали. Средствами пользовалась простыми, легко находя или меняя их сообразно ситуации.
Всякий раз приходилось выбирать, причем она терпеть не могла повторять уже опробованное. От того, во что уже вложен кусок жизни, не спасет никакой минимализм. Вместо этого она предпочитала неожиданное, на котором смело набрасывала свои эскизы.
Под потолком проходила балка, не несшая никакой опорной функции, а лишь заставлявшая нагибаться. То ли помеха, то ли напоминание о смерти для тех, кто еще жил здесь. Фигуры с родимыми пятнами красок лежали, отодранные от опустевшего фона. Лишенные всех амбиций, они громоздились теперь обломками классицизма в надежде, что им еще найдется роль в репертуаре нового театра.
Старой Лейлиной квартиры больше не было. Переехала она быстро, не без колебаний, но не желая уступать будущим сомнениям.
Собственно, ничего не изменилось: мебели у нее и так было немного, расставаться было не с чем. Эдакая утонченная простота как убежище от вопиющего достатка и самодовольства других, сумевших хапнуть свое во времена перекроек и перестроек.
Когда у Лейлы вдруг завелись деньги, она вложила их в эти две вазы. Что же до счетов, то она задолжала по ним не за месяц и не за два, а много больше, но по-прежнему жила так, будто ее хижину вот-вот снесет вулкан. Пару лет назад она накупила газет и закрыла ими весь пол. Попутно установив, что ковер везде драный и запачкан. И что во всех ящиках скопилось много пыли и дерьма. И зубные щетки совсем облысели, а у хорошего бокала отбился бок, так что наполнять его можно только наполовину. Ну, это-то ее мало беспокоило, она давно привыкла жить в дерьме и разрухе.
Что бы Лейла ни делала, все заканчивалось в постели, тихой, уютной, в которой она просыпалась заново рожденной. Вставала, переставляла какие-то вещи. Чтобы они не загораживали внутренний взор.
Свет она выключала, но заснуть это не помогало. Включала снова, шла в душ, потом в постель, сохнуть. Простыни, одеяла облегчали, но лишь на мгновение, пока из-за окон опять не начинал греметь шум машин.
Во сне она то укутывалась, то лежала нагишом, дверь в комнате то закрывала, то распахивала. Ох, как не любила, когда во входную дверь стучал кто-нибудь. Потому и спальню себе устроила в самой дальней комнате от входа. Хотя дело было не в дверях, она вообще подумывала снять их с петель и выкинуть — они были для нее просто очередной мелкой житейской помехой.
Юлиус знал, что другие чувствуют себя с Лейлой легко и непринужденно. Она была так приветлива, что это и в самом деле отпугивало незнающих. Привет, дорогой, чтоб ты пропал.
— Я тебя не поняла. Или если поняла, то этого не может быть.
Видимо, Лейлу и в самом деле припекло. Ему даже не надо оправдываться. Хватит и того, что он перед ней каждый раз разный.
— Ты всегда говоришь, что знаешь меня. С чего бы это? И, главное, зачем?
Лейла говорила с ним, как императрица со случайным фаворитом, мгновение счастья с которым ей не забыть никогда. Настроение-то ладно, мгновения повторяются, главное — детали: те детали принадлежали только им.
Что бы там тогда ни было, Юлиус это помнил. Она не оживила воспоминаний, а лишь намекнула о них. Его воспоминания не вмещались в мгновение, хоть тогда, хоть теперь. Они-то по крайней мере останутся с ним, если они сейчас расстанутся навсегда. Она этого хотела?
— Ладно, забудь. Мы и не видались-то не так уж долго.
Забыть о чем? О своих ожиданиях или о том, чем обладал раньше и потерял, когда она переехала в новую квартиру? Он смотрел на нее, и все его чувства тонули в сияющей белизне.
Юлиусу хотелось, как младенцу, прижаться к ней. Перестать существовать в какой бы то ни было форме, кроме ее улыбки, выражения лица, которого самому не видно. Слепо следовать тому, что казалось простым и ясным. Повиноваться ее нелепым указаниям было стыдно.
Перестав отбиваться, он заметил, что она старается к нему приспособиться. Он шумел, нервничал, а она делала вид, будто считает его поведение вполне нормальным. Не сомневаясь, что между ними все будет как было — а что было?
Он ушел в сторону и прижался сухими губами к ее затылку. Она протянула руки назад, чтобы обнять его.
Его приняли, несмотря на отвратительные мысли и поведение. Она любила в нем того, кого сам он не любил, не обращая внимания на то, каким он хотел быть. Это вселяло в него какую-то чуждую силу.
Дайте же мужчине жить и любить, как он хочет!
Она все-таки попросила его исполнить прелюдию. Ждала, чтобы он решил, что делать, сама не начинала. Не из робости и не из боязни смутить партнера. Это была его роль: взять ее, как девственницу, заново овладеть ею. Как если бы Лейла причинила ему какое-то зло или он ей, так что ему ничего больше не оставалось, кроме как переспать с ней. Да так он, собственно, и делал. Как уже много раз раньше. Или пытался делать, когда она требовала этого? Потому что ей нравилось, чтобы все происходило как будто в первый раз?
То ли она слепо доверяла ему, то ли заранее включала в расчет возможное фиаско. Может, ей хотелось анально? Думая, что его тянет войти в это тесное отверстие? Пусть он сам решает, пусть заботи-ся обо всем и получает удовлетворение, пусть нюхает дерьме-цо, а она будет лишь отдыхать и расслабляться.
Мыслимо ли в сексе большее доверие друг к другу, чем такой переход к полному инструментализму? Когда возможность зачать ребенка или забеременеть уступает возможности заразиться или получить травму?
Обзавестись ребенком Юлиусу было бы гораздо неприятнее, чем подхватить смертельную или заразную болезнь. Этого было вполне достаточно, чтобы избегать коитуса в принципе, невзирая ни на какие предохраняющие средства.
Когда ему однажды все-таки, преодолев себя, удалось на время освободиться от этого страха перед самым неприятным, он на себе убедился в том, о чем до тех пор знал только от других: действительно по обоюдному согласию зачиналось детей лишь раз-два и обчелся, да и то потом оба родителя утверждали, что это вышло по недосмотру. Ему не было известно ни одного случая, чтобы предохраняющее средство не сработало. Да даже если и так, то никому скорее всего не хотелось признаваться в этом.
Кто бы из них от этого пострадал больше? Смогла бы Лейла, которую беременность задела бы прямо и непосредственно, приспособиться к ней, повинуясь новому гормональному режиму? Да, Лейла изменилась бы, но Юлиус остался бы тем же самым. Если она раньше хотя бы не исключала для себя такой возможности, то, вероятно, и страхов у нее было бы поменьше, окажись она, скажем, завтра в таком положении, несмотря даже на то, что детей она не желала.
Она бы наверняка ушла от него, прервала всякие контакты, а потом годика через два предъявила бы ему ребенка. Потому что все это время страдали и ребенок, и она. Или, наоборот, у них все было хорошо, и тогда она никогда больше не искала бы с ним встречи.
А ребенок бы вырос, уехал и, вернувшись лет через двадцать, обвинил бы ее в том, что рос в неполной семье. Такие обвинения не имеют срока давности, и ребенок может предъявить их в любом возрасте, даже давно состарившись сам.
Самому Юлиусу это тоже лишь добавило бы проблем, не важно, поймет ли он хоть когда-нибудь истинную сущность ребенка или нет. Пойти и убить его?
Тоже не выход, ни к чему брать на себя лишнюю ответственность. Могут признать невменяемым, но тоже неизвестно, что из этого потом выйдет.
Насчет Лейлы-то Юлиус даже бы не раздумывал: чем обожрался, тем и обожрался, вот и делай выводы, а что уж она там на самом деле себе воображала и чувствовала, это ее проблемы. Да и была ли это Лейла? Сквозь нее перед ним все время просвечивала Ребекка, ее комната. На ней прозрачная блуза, и резинки трусиков отчетливо выделялись под брюками цвета мальвы.
Лейла или Ребекка? Что нашла в нем Ребекка? Ту же Лейлу? Иного вывода он сделать не мог.
Мне надоело думать о том, что с нами было бы, если бы между нами не было того, что было.
Но так ведь чего не было, того и не было. Неопределенность ситуации — кто его знает, что еще будет, а чего не надо — не позволяла надеяться, что дальше не выйдет еще больнее.
Он не косил взгляд, проверяя, как вынужденный лгун, верят ли ему опять или нет. Ему просто казалось немножко лишним, что вот теперь он должен улыбаться кому-то, кто вдруг захотел понравиться ему, когда он сам до сих пор безуспешно пытался понравиться ей все время. Ей, значит, Лейле.
На ее лице не было макияжа, но из-за порозовевших щек и набрякших губ оно казалось намазанным. Радость била через край. Сжатые кулачки дрожали от невыплеснутой силы. Ладони терлись одна о другую так быстро, как будто этот жест мог тут же повлечь за собой результат.
Ребекка медлила. Она не доверяла Лейле. Лейла не пыталась выглядеть преувеличенно-женственной, как женщины, скрывающие какой-нибудь изъян, но и не собиралась раскрывать себя целиком перед другой женщиной. Мужчины никогда не верили, что у нее могут быть лесбийские наклонности. Думали, что она прикидывается, просто чтобы завлечь мужчин. Будь Ребекка лесбиянкой, она бы вела себя точно так же.
Она, наверное, тоже могла бы влюбиться в такую женщину. Испорченную общением с мужчинами, пытающуюся обратить ее в свою веру — безуспешно. Догадываясь, что она не настоящая лесби и никогда ею не станет. Нашла бы с ней удовлетворение и взаимопонимание, а потом, отдохнувшая, вернулась бы к очередному использующему ее мужчине. Она играла с ней, как если бы она была одним из этих идиотов-мужчин, вынужденных только отдавать. Лесбиянка, наказанная за свою измену мужчинам.
Было время, когда благополучные и благородные мужчины, постаревшие импотенты или голубые, охотно женились на лесбиянках. Перестав быть запретным, лесбиянство обрело черты неподражаемой светскости: избавившись от оков содержавших их мужей и отцов, женщины так и не были приняты всерьез со своей сексуальностью, поэтому им позволялось многое. Теперь лесбиянки были пионерками в брюках, таких просторных, что держаться на талии они не могли и перехватывались широкими поясами с массивными пряжками.
Спокойные и расслабленные, всегда начеку, ожидали они новых атак со стороны извечного противника, превосходящего их числом и возможностями. Чтобы узнать своих, им хватало нескольких простых правил. И нескольких простых слов, чтобы понять друг друга.
Разобщенные, они проходили посвящение товариществом. Принимали на себя мужскую роль, трезвость формы которой выделяла их из толпы настолько, что им уже не хотелось ни сбрасывать, ни видоизменять ее, ни опять разобщаться.
Были и пионерки, одиночки или небольшие группы, изменявшие пионерскому делу. В этом камуфляже они привлекали даже тех, кто никогда не хотел стать лесбиянкой. У них не было ни своей ниши, ни своей моды, которая все же, как и у геев, как-то сама собой сложилась, дав им, изгоям, повод считать, что любой, кто хоть отчасти претендует на хороший вкус, является одним из них или по меньшей мере не чужд гомосексуальной культуре.
Лесбиянки стали авангардом женской эмансипации. Это было эффективнее, чем дожидаться, пока мужчины сами уступят женщинам свои полномочия. С введением равноправия они постепенно утратили передовые позиции, а когда однополым парам разрешили усыновлять детей, то и лозунг «не жертвуй карьерой ради материнства» перестал быть актуальным.
Лейла и Ребекка были такой парой, которая вполне могла заиметь ребенка — с помощью спермы Юлиуса.
Ребекка дрочила старательно, пока та не появилась. Сбросила далеко в сторону, соблюдая безопасность. Хотя в последний момент, когда Юлиус не способен был ничего предпринять, могла удержать ее в руке и устроить себе искусственное зачатие.
Юлиус ничего не видел. Это было началом непредсказуемых последствий.
Измучился, выдохся. Юлиус знал, что расплатой за миг удовлетворения для него всегда будет риск. Если удовлетворение затягивалось, риск уходил, но наступало раскаяние.
Ребекка внезапно осознала свою физическую силу. Прижалась к нему, но желание отсутствовало. Им понадобилось много времени, чтобы узнать друг друга — и перестать при этом узнавать самого себя.
Она наклонила голову, чтобы не целоваться. Прикрыла руками грудь, но не отодвинулась. Не реагировала на нежные прикосновения и негромкие слова, призванные напомнить, как ему с ней было хорошо’.
Тревожный сигнал раздался, и кто-то высунул голову — посмотреть, откуда грозит опасность. Но сигнал был ясен и сам по себе: коридор сужался. Голова стукнулась о стенку.
С чем ей было связать это? С тем, что она правильно сделала, вовремя втянув голову, вместо того чтобы высунуться и посмотреть, в чем дело. Что никто не может знать всего. Или просто ее возмутила вся эта история, а не чье-то конкретное поведение. История, которая не кончилась ничем, и Ребекке тоже не дала ничего. Может быть, и так. Все может быть.
Они сошлись вновь без просьб, без борьбы. Обернулось все это, как и любой другой затянувшийся акт, усталостью и разочарованием. Юлиус скучал. Встать и уйти он сейчас был не в силах, даже если бы Ребекка этого захотела.
Так они и скучали бы еще много дней и ночей, что бы ни происходило с ними в жизни. Дрожали бы от скуки, как другие дрожат от страсти.
Потом они целовали друг друга в шею, за ушком. Все предваряющие жесты давно казались им лишними.
С ненасытной сдержанностью спали в той же постели, мыли и ласкали друг друга. Их не тянуло ни к хорошей еде, ни к хорошему сексу. Вернуться к наслаждениям? Увольте. Лучше сберечь то, что было, осторожно храня его.
Казалось, будто они говорят строго по очереди, успевая забыть слова другого прежде, чем начал говорить сам: «Я так хочу... Не отталкивай меня!»
Они знали о той неописуемой покинутости, которая поглотит их, если кто-то из них уйдет. Захлопнет за собой дверь или заболеет. Да даже если они вместе уйдут или вместе заболеют. Хуже всего то, что кто-то останется один. Вот они вместе решают покончить с собой, один выживает, и его потом всю жизнь мучает чувство вины, одиночества и полной безысходности от того, что он не способен больше с кем-то начать все сначала.
Они не могли ничего обещать. Заботливость другого не гарантировала ничего, зато давала волю надеждам, сдерживать которые тоже не было никакой возможности.
— Может, тебе напиться? Напьешься — и будешь любить меня, даже не зная об этом.
Что это было? Ощущение, что только безумство может положить конец их союзу?
Потом другой просыпался еще пьяным. Но его кайф длился недолго.
— Скажи, а у меня во сне тоже такие же свинячьи глазки, как у тебя?
И вздох облегчения в смысле: мое-то свинство никогда не станет таким ужасным. По крайней мере так быстро.
— Мне жаль тебя видеть.
— Разве ты не находишь в этом наслаждение? Если так, то мне тебя тоже жаль.
Насмешки сохраняли их близость. Не спасая от пропасти, а просто не давая подходить к ее краю.
— Моя любовь не ушла, и если ты скажешь, что она, мол, даже и не приходила, то это будет слишком просто. Но и я не могу сказать, что у нас с тобой ничего не изменилось.
— У нас не получилось сделать так, чтобы кто-то один взял и ушел незаметно. В отчаянии, в гневе или от нервов или не имея смелости предупредить о своем решении. Уйдя первым, он заставил бы другого думать, что унизил его намеренно. Во всяком случае, другой воспринял бы это именно так. И чувствовал бы себя гораздо хуже, чем ожидал, когда раньше представлял себе такую ситуацию.
— Мои слезы трогают только меня.
— Да, и то только тогда, когда тебе никто не мешает.
— В те моменты, когда я не думаю о тебе, я просто нахожусь в ожидании. Время разбрасывать прошло, настало время собирать. И я начинаю видеть вещи с удивительной четкостью, от которой мне хорошо. Ты даже не представляешь себе, как интересно заглядывать в чужие дома и ощущать чужие чувства.
— Для этого надо сначала разрушить собственный дом.
— Поэтому ты всегда думаешь, что я скоро вернусь?
— Ты не вернулся бы, если бы хоть раз пошел за мной.
— И ты сообщаешь мне это только сейчас?
— Но я же не предлагаю.
— Ловлю тебя на слове: ты слишком нерешительна, вот я за тобой и не хожу.


назад  вперед

Наверх

О проекте Реклама на сайте Вконтакте Livejournal Twitter RSS

Система Orphus:  1. Нашли ошибку в тексте  2. Выделите её мышкой  3. Нажмите Ctrl + Enter
Система Orphus

© 2008–2015 READFREE