READ FREE — лучшая электронная библиотека
Писатели
АБВГДЕЁЖЗИЙКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ

гарнитура:  Arial  Verdana  Times new roman  Georgia
размер шрифта:  
цвет фона:  

Главная
Человеческий панк

ВСПЫШКА СВЕТА

СЛАУ, АНГЛИЯ ВЕСНА 2000
ХОРОШО УСТРОИЛСЯ

Проходя мимо, стучу в окно паба, Дэйв и Крис поворачиваются, узнают меня, ухмыляются в ответ, Дэйв поднимает палец в американском стиле - пара замотанных бульдогов. Вхожу и просачиваюсь через пятничных алкашей, сквозь толпу бритых черепов и крашеных блондинок, от восемнадцати до сорока пяти годов, седовласые мужики в возрасте собрались в углу у игральных автоматов. Дэйв наклоняется вперёд и пытается шлёпнуть меня по голове, когда я прохожу мимо, но я слишком быстр, отклоняюсь влево, пускай тупой мудак стучит по воздуху, и он теряет равновесие и едва не падает. На заднем фоне бормочет Трики, что, мол, надо оставаться в правительственных рамках, и мне кажется, я знаю, что он хочет сказать. Его голос проникает в каждый уголок паба, смешивается со смехом, глубокий порыв жизни, далёкой от лощёных рекламных плакатов, свободный от сладкой лжи политических цитат. Мне одним махом наливают пинту неирландского «Гиннеса», за стеклом — белая пена, и чёрная основа постепенно проявляется, становится всё толще.

Я хочу выпить, жду, пока пена осядет, схлёбываю дюйм молока сверху. Прекрасно. Ничто не сравнится с вечером пятницы. Можно лагер, можно портер. Неважно. Я поворачиваю - и мы оказываемся лицом к лицу с Микки Тоддом, уважаемым членом местной культуры свободного предпринимательства, человеком, который даёт попробовать продукт перед продажей, и тем гарантирует, что товар отличный, глаза острые, ум живой. Спрашивает, достал ли я билеты, про которые мы говорили, улыбаюсь своей лучшей улыбкой, лезу в карман и достаю лакомый кусочек - длинный коричневый конверт, четыре места на схватку тяжеловесов в следующем месяце в Уэмбли. Микки целует билеты, говорит про золотую пыль и достаёт пятидесятки. Благодарит за доступные цены и хороший сервис, хлопает по плечу, говорит, если может чем помочь, чем угодно, пускай я дам знать. Наглый мудак. Типичный бизнесмен, но любит разыгрывать из себя бандита, а я не собираюсь тут объяснять ему, что он педрила, которого я помню ещё сопливым хулиганом в вишнёво-красных мартенах и балахоне, отморозком, который бегал и лупил людей молотком. Во-первых, я привык к своим ногам, а во-вторых, остальные — ещё хуже.
Лучше работать с теми, кого знаешь, получать скромную прибыль и контролировать ситуацию, особенно с такими, как Микки Тодд, который с братьями держит охранную контору, и в то же время контролирует торговлю наркотиками класса А вокруг М25, в свежепостроенных городах и районах Внешнего Лондона и Долины Темзы, где среди населения полно молодёжи, они хотят выйти на грань, доказывая, что выживают только правильные. Мы перекидываемся парой фраз, и он идёт в сортир, а я отпиваю ещё пива и продолжаю путь к Дэйву и Крису. Два парня видят тему и делают шаг вперёд, все в прыщах и одноцветных татуировках. Я, не считая, сую деньги в наружный карман, передаю им дозу и спрашиваю, как им звук. Они успокаиваются и лыбятся, говорят, что Трики охуенный мудак, что он играет очком оппозиции. Я иду вперёд, и они исчезают. Перекладываю деньги во внутренний карман, там им будет безопаснее.
— Ебанись, Аль Капоне пришёл, — кричит Дэйв, и к нам поворачиваются головы.
Его руки обнимают двух женщин, они хихикают, но не смеются, у них милые мордочки и удачные тела, они пришли выпить в честь конца недели, стиль торговой галереи, лица бледны, и загар Дэйва это здорово подчёркивает, зализанные назад волосы, доступные девушки, они хотят любить и быть любимыми, не волноваться о серьёзных вещах, клубящихся на горизонте. Я пью пиво, Дэйв ухаживает за девушками, я отслеживаю лёгкий поток его юмора и отражаю его выпады, не даю себя поймать — игра, в которую мы играем со дня знакомства. Те ночные рейды и сломанные кости остались в прошлом, теперь это схватка умов, что опасно вдвойне, примета времени. Он в плену собственной энергии, и я смотрю, как он летит на скорости больше ста миль в час и врезается головой в ближайшую стену, подбираю его и отряхиваю его «Стоун Айленд». Естественно, он на чарли.
— Серьёзно, девочки, это мой старый дружбан, отличный парень, таких редко встретишь. Ну, чуток слишком серьёзный, признаться честно, дрочила конечно, ну, такой он, сидит, думает чего-то, когда надо идти и делать, жалкий мудак, ему остаётся только улыбнуться, когда о том, как спасти Родину, пиздят профессионалы. Я догадываюсь лучше, чем он знает.
Девчонка с короткими волосами говорит Дэйву, чтобы он помягче. Он извиняется и интересуется, из благородных ли она, может, она только что из Замка Виндзор, едет в Балморал на чай к королеве, остановилась по дороге бухнуть с плебеями. Он тянет её к себе, но она лёгким движением стряхивает обнимающую руку. Она качает телом, и мне нравится лёгкий баланс, нравится, как она высвободилась, что Дэйв даже не понял, что случилось, что она держится очень дружелюбно, но в то же время себе на уме. Под виниловой курткой на ней короткий топ, светлые джинсы свободно висят на ногах. Она отлично смотрится. Бритвенно зелёные глаза и яркие черты лица. Сильный человек, который может за себя постоять, у неё толстые, налитые кровью губы.
— Этот мой кореш, который пьёт ирландскую воду, у него собственная империя звукозаписи, в курсе?
Дэйва не остановить, он продолжает стебаться.
— Эта женщина как раз говорила, что тут дерьмовая музыка, — и тут ты приходишь.
Крис поднимает глаза к потолку, Дэйв готовится выдать очередную вдохновлённую кокаином тираду. Крис молчит. Ему нравится спокойная жизнь. Чем проще, тем лучше.
— Пока некоторые работают с девяти до пяти, этот парень вынюхивает что-то по чужим чердакам, стоит в церкви и продаёт странным людям в целлофановых плащах исцарапанные пластинки. Не знаю, на что он живёт. Вообще не понимаю. Наверно, я чего-то не знаю.
Чтобы выжить, одинокому мужчине не так много надо. Тебе же ни к чему все новые примочки. Но у Дэйва едет крыша, язык за ней едва поспевает. Зайди трезвым в паб, и последнее, что тебя там обрадует - друг, обдолбанный вусмерть, которого пробило на трёп, и он опускает тебя перед людьми, которых ты впервые видишь. Я хочу ударить Дэйва, вырубить его на фиг, но я такими делами не занимаюсь.
— Я зову его Панч, такой уж он страшный мудак. Остальные счастливы просто сходить в «Рокетс», нажраться, счастливы, если удаётся выебать какую-нибудь страхолюдину на автостоянке, но он с нами не ходит, потому что там надо носить рубашку и брюки. Говорит, музыка говенная. Правда, мудак?
— Знаешь что, — говорит коротковолосая девчонка, лицо раскраснелось, кровь так и кипит. — Ты и сам отнюдь не красавец. А он не страшный. Иди взгляни в зеркало.
Её челюсть выдвигается вперёд, и на мгновение мне кажется, сейчас она ударит Дэйва, и я смотрю на гладкую кожу плоского животика, на сжатые кулаки. Когда получаешь такие комплименты, незнакомка говорит, что ты не такой уж и страшный, поневоле улыбнёшься. Ништяк. Вообще, незачем позволять Дэйву стебаться надо мной перед незнакомыми, и я наклоняюсь вперёд и вдавливаю палец в логотип на его значке «Стоун Айленда», говорю, я Мистер Панч для всяких лоходранцев, которые половину жизни проводят под лампами дневного света, маринуясь в машинном масле. Я тяну за значок, и он дрожит, глаза сосредоточились на кнопках, на растянутой белой полоске, на фунтах и пенсах.
— Эй, пусти! — Он мигает, пытается расставить всё на места. - Ладно. Мистер Панч. Давай, отпусти. Я просто шутил.
Есть дни, когда надо дать сопернику подумать, что он выиграл, легко отойти, но остаться внутри уверенным и выждать момент, но есть время, когда надо идти на конфликт. Лицо Дэйва замерло. Он знает, что я дёрну, пускай значок на кнопке, всё равно что-нибудь порвётся. «Стоун Айленд» стоит кучу денег, это дизайнерская примочка, от которых прётся Дэйв. Он любит вещи больше, чем жизнь. Надо сказать, этому парню досталась судьба, купленная за полцены.
— Забей, Джо. Где твоё чувство юмора? Я просто прикалывался. Это всё чарли, сносит мне башню. Горло как будто неделю валялось в пустыне. Ощущение, что я лизал жопу верблюду. Похоже, Микки дал мне лишнего, только не говори ему.
Плохо, когда твоя жизнь растянута на вешалке, и для него ещё хуже, что его поставили на место. Я смеюсь, все смеются, и я допиваю пиво. В последнее время он часто под кайфом, заряжает ноздри кокой, как будто верит в пропаганду «сибирской язвы в чемодане», «мрачных и обречённых», пророчества о конце мира, избыток товара так сбил цены, что обычный народ тоже может себе позволить нарушить монополию элиты внутреннего Лондона с их трёхэтажными Грегорианскими особняками и Викторианскими лофтами, теперь кока расползлась по большим магистральным дорогам в разросшиеся лондонские пригороды. Вот где теперь люди, в низколежащем ландшафте пригородов, в свежих кирпичных постройках, заполняющих сливающиеся деревни, выстроившиеся вдоль шоссе, в пабах, полных яростной молодёжи, влюблённой в местный футбол, крест св. Георгия за стойкой, рай, открытый для всех, где собственность дешева и есть возможность вырваться вперёд.
Дэйв ходит бухать семь дней в неделю, таскает свои значки, надувает щёки, гордится внешностью. Я заглядываю в его сияющие глаза и вижу дыры в мозгах, жёлтый круг сыра, покрытого кратерами, проросшего плесенью, края обгрыза-ны полевыми мышами. Выглядываю в окно и вижу, как он припарковал машину на тротуаре, чёрный кузов блестит в лучах заходящего солнца, аэродинамические линии ещё сочатся влагой после поездки в Люксовую Автомойку Хана, полоска белой пены на бампере, кажется, машина готова зарычать и сорваться с места. Дэйв хорошо живёт в местном смысле этого слова, несётся на скорости сто миль в час, мотор ревёт, но он тонет в системе рассрочек, большая куча ненапряжных компактов, наклейки ещё на месте, он в ловушке, но успевает вовремя сделать платёж за машину. Многие живут одним днём, но Дэйв доводит ситуацию до предела. Если он хочет устроить шоу, его право, но я не хочу видеть, как парень зароется так глубоко, что не сможет вылезти. Это очень старый трюк, финансовые организации следуют лучшим торговым традициям, создают долги, которые невозможно выплатить.
— Ты, вообще, какую музыку слушаешь? — Девушка с бритвенно-острыми глазами по имени Сара задаёт вопрос, придвигаясь ко мне поближе, её грудь мягко прижимается к моей руке.
Дэйв переключил внимание на другую женщину, её выбеленные волосы длиннее, в ухе гвоздик. Крис счастливо уткнулся в кружку, поднимает взгляд, когда Дэйв не видит. Крис счастливо женат. Он отец, бриллиант, человек, который любит выпить и чуток перекусить. Отвечаю на вопрос.
— Насчёт винила соглашусь, — говорит она, — на нём музыка чувствуется лучше.
Как она перекатывает слова во рту, как пахнут её духи. Я знаю, что попал. Дэйв тоже.
— Забудь Аль Капоне, теперь он Ричард Брэнсон*. Блондинка рядом с ним, похоже, не въехала, она смеётся
и утыкается ему в грудь. А в нём говорит наркотик. Мы всё время подначиваем друг друга, но сейчас дело происходит на людях.
— Слышь, иди на хер, — говорит Сара Дэйву, полушутя, полусерьёзно. — Ты мне действуешь на нервы. Это ты завёл разговор о музыке.
Дэйв отворачивается к своей женщине.
— Прости, — бурчит он. — Это всё порошок. Мощная штука, но я никак не пойму, где приход, где уход. И вообще, ты кто такая, посылать меня на хер, ты, кобыла бесстыжая.
— Дрочила.
Крис смотрит на часы и говорит, пора домой ужинать, проголодался, пока пытался продавать компьютерные комплектующие в магазинах Вест-Кантри. Он ненавидит свою работу, но у него служебная машина, маленький оклад и комиссионные. Это жестокий бизнес, куча проблем, но у него дела идут неплохо. Люди ему верят. Сначала он был вором, потом копом, от одной крайности к другой, а однажды он встал и ушёл из полиции, сказал, что заколебался ловить подонков, что психи, насильники, растлители малолетних и избивающие жён заставили его взглянуть на людей по-другому. Он видел худшие стороны человеческой натуры, и его голова не выдерживает. Отныне его внимание посвящено Кэрол и детям. Теперь он стал другим человеком, если честно, среднестатистическим. Крис хороший муж. Он говорит, что в этой стране нельзя навести порядок, так на фига и пытаться? Он хочет спокойно жить.

* Ричард Брэнсон - очень харизматичный и известный британский миллиардер. Владелец компании « Virgin».

— Давай ещё по одной, — говорит Дэйв. — Ты проголодался? Неудивительно, уже поздно. Закажи сырный рулет, замори червячка.
Там стоит стеклянный ящик, полный рулетов, сыр с помидорами и ветчина с салат-латуком. Они толстые и радуют глаз, с прожилками горчицы и резаного лука. Крис любит этот ящик так же, как Дэйв свою одежду. Крису - вкус, Дэйву - внешность, а для меня, наверно, до сих пор - музыка. Этот парень ест и ест, но худой, как велосипед. Дэйв говорит, наверно, он болен СПИДом, но у него просто такая конституция, похоже, генетическое.
— Ещё по одной, и я пошёл, — улыбается Крис, он знает, что сейчас вечер пятницы, что он просидит здесь до закрытия или пока у них не кончится хавка.
Обычно он просто звонит Кэрол и говорит, что купит домой еды, тушёные рёбрышки и рис, жареный с яйцом из китайского ресторана, или рыбу и жареную картошку, если ей хочется чего-нибудь более традиционного. Или можно позвонить в «Чапатти Экспресс», заказать куриную тикку, а для себя виндалу*.
Ребята на мопедах доставляют еду быстро, треск их тачек и следы пара от карри - неотъемлемая часть вечернего ландшафта.
— Надо позвонить хозяйке, заеду на обратной дороге в китайский ресторан. Она не будет злиться. Ей нравится, когда я ухожу с друзьями. Если ей хочется картошки и пирога, я привожу. Что хочет, то и привожу. Ей нравится тишина и спокойствие. Говорит, мне надо чаще бывать на людях, а мне нравится сидеть дома и смотреть телек. Я прихожу домой усталый, мне уже ничего не хочется, особенно когда весь день за рулём, пытаешься впарить что-нибудь безмозглым мудакам. Я позвоню, закажу карри. И виндалу - отличная тема.

* Очень пряный соус.

Крис любит острую пищу. Он достаёт мобилу и решает все вопросы. Захлопывает её с ухмылкой, облизывает губы и осушает кружку.
— Моя очередь заказывать. Кто хочет рулет?
Мы качаем головами, и он уходит к стойке. Я жду, пока подойдёт его очередь, и иду к нему. Бармен наполняет кружки, и я прислушиваюсь к музыке. Голос Пола Уэллера звучит громко и чисто. Уэллер крепко держится своих Уокингских корней, говорит, будет и дальше сам делать музыку, даже достигнув успеха. Люди радуются, когда такой человек остаётся честным. Слишком многие продались. Берут сребреники и говорят, что выросли из прежних идеалов. Ребята рядом с нами слишком молодые, они никогда не видели the Jam, сами не знают, чего лишились.
— И вот, все стрелки забиты по мобилам, «Челси» собирает братву, верных три сотни. Они на местном транспорте приезжают в центр города и собираются в условленном пивняке. Но до копов дошли какие-то слухи, и они записывают всё с другой стороны дороги.
— Откуда они узнали?
— Может, они поставили жучок, а может, у них есть стукач, не знаю. Слушай дальше. Они настроены совсем не мирно, а лейстерская братва ещё даже не показалась, как обычно, бля. Бар пустеет.
— Северные педрилы. Их не забирают, потому что они сроду не приходят.
— Ага.
Крис заказывает мне «Гиннес», и два парня рядом с ним смотрят на марку. У местных ирландское пиво не в чести, хотя в Слау немало ирландской крови.
— Ох, ёб, зацени задницу.
Я тоже оборачиваюсь и вижу миловидную девочку в тугих джинсах.
— Я бы здорово её обслужил, отвечаю. Закачал бы в неё пару галлонов малафьи в любой день недели.
— Что, с паки? Шутишь или смеёшься?
— Да мне поебать, шотландка она или нет. Я не загоняюсь.
— Похоже. Видел, с какой цыпочкой пришёл Феррет на прошлой неделе? Я хуею, вот старый пердун. И он её трахал. Этот Феррет ебёт всё, что движется. Всё, что носит юбку, включая Шотландскую Стражу.
— Ну и чего, — говорит этот парень сзади.
— Чего-чего? Я бы на твоём месте горел от стыда. Она была сущий монстр. Неебательский прямо монстр.
— Забей, мудак, кончай трындеть, купи уже выпить.
— То же самое?
— Ага.
— Давай.
— Возьми мне с крышкой.
— А тёлка неплохая, а?
— Есть такое дело. Родом из Лэнгли. Милая девушка, насколько это возможно. Работает в аэропорту.
— Вроде нормально.
— Похоже. Давай, трепло. Тебе наливают или как?
— Держи.
Крис расплачивается за выпивку, а я наклоняюсь и сгребаю три пинтовых кружки. Один из парней сзади узнаёт Криса.
— Как дела, друган? Не заметил тебя.
— Всё пучком. Тоже тебя не заметил. Я бы тебе купил выпить.
— Не, моя очередь.
Возвращаюсь к Дэйву и девочкам, передаю кружки по кругу, девочки разговаривают, Дэйв ставит кружку на стол. Крис качает головой, говорит, однажды он ездил на выходные в Антверпен, с тем самым Ферретом, и этот тощий парень всю дорогу бубнил о паки. Дэйв спрашивает, мол, будем дальше гулять, Крис качает головой, говорит, хочет нормально выспаться, ему завтра надо сходить с детьми купить футбольные бутсы. Он смотрит в окно, на улицу, ждёт, чтобы присоединиться к разговору женщин, может, думает о виндалу. По губам Сары блуждает улыбка. Она здорово смотритея.
— Пошли, — говорит Дэйв, когда мы допиваем.
Я иду за ним следом в туалет. Мы входим в кабинку, и он делит порошок кредитной картой на две дорожки, колбасит коку в том же ярком стиле, в каком ребята из кебаб-лавки режут мясо. И мне хочется смеяться над Дэйвом. В пакетике осталось ещё прилично, и у него золотое кольцо на среднем пальце, и выбор наркотика плохо сочетается с полоской говна «а стенке толчка. Я закрываю толчок и тяну слив, говорю Дэйву, мол, противно мне.
— Всё-таки ты блядский голубой, — смеётся тот. И наклоняется вперёд.
— Ты знал, — говорит он, зарядив ноздри, — что парня, который придумал толчки, звали Мэтью Крэппер.
Я смеюсь, угощаюсь, чувствую эффект на задней части горла. Он не шутил насчёт коки. Хороший товар. Похоже, кому-то сегодня основательно снесёт башню, если он будет молотить этот порошок всю ночь.
— В натуре. Его звали Крэппер, поэтому говно ещё называют «крэп»*.
Прикольно, а? Интересно, что было раньше? Фамилия или выражение?
Этот идиот в ярком комбинезоне на пуговицах пялится на нас, когда мы открываем дверь и выходим, его мотает у стены, куда он уткнулся черепом, прямо в сопли, ужратый в говно, и я знаю, он размышляет, не пора ли доставать член и трахать. Информация несколько секунд пробивается сквозь лагер, клубящийся в его мозгах.

* Crap (англ.) - дерьмо.

— А я-то думаю, чем вы тут занимаетесь, — смеётся он, уставившись на серебряную фольгу. — Я в том смысле, у нас тут голубых нету, ага? Не поднимут... голову в Слау, грязные ублюдки.
— Правительство проводит очередной закон, защищающий права голубых, через Парламент, на следующей неделе, — говорит Дэйв, открывает дверь и отходит, чтобы я мог пройти.
— Они же не собираются опять снизить разрешённый возраст? — спрашивает парень встревоженно.
— Нет, там другая тема, — говорит Дэйв, качая головой. — Они сделают это дело принудительным.
Дверь захлопывается, и до нас доносится нервный смех из туалета.
— Что будешь? — спрашивает Дэйв. Он наклоняется и делает заказ.
— Ты понравился этой цыпочке.
Может, он и прав. Он сбрасывает темп и расслабляется впервые за вечер.
— Хочешь криспов?
Качаю головой, тащу выпивку к окну и выстраиваю кружки в линию на столе, вижу, Крис достал кошелёк и передаёт по кругу фотографии Кэрол и детей, они изображают счастливую семью, пока он гуляет с друзьями. Дэйв смотрит на двух подростков, которые принюхиваются к его машине. Он стучит в окно, и они исчезают. Я громко смеюсь, чувствую, как вшторивает кокс, начинаю рассказывать про всякую новую музыку, которую стоит слушать, балаболю целую вечность, сосредоточившись на скулах, которые натягивают кожу на лице девушки.
До дома Сары - совсем близко, прямо по А4, сразу за Тремя Трубами, но перед торговым блоком, и мы едем в тишине, слушаем программу радио, водитель-скинхед настроился на репортаж о погроме, болеет за ребят, как будто это фашистов громят, большой логотип «Дельта Карз» с британским флагом во всё окно - напротив меня. Дорога к двери Сары темна, и я шатаюсь, пытаюсь это скрыть, сдаюсь и говорю, что я бухой. Мы карабкаемся по лестнице на второй этаж, мы в новом четырёхэтажном здании, с ковром в холле, и стены дрожат, когда я слишком резко захлопываю дверь. Внутри запах свежей краски и пластика, чистые и светлые комнаты освещены голыми лампочками, в больших окнах гуляют наши отражения. Сара идёт на кухню и возвращается с бутылкой водки. Меня больше не тянет пить, но я беру стакан, который она наполнила, за компанию. Не пил водку туеву хучу лет. Не могу вспомнить, когда пил в последний раз. Она идёт пописать, а я подхожу к окну и смотрю наружу, на пустую улицу и качающиеся деревья, лапы ветвей меняют форму в свете уличных фонарей. Сара возвращается, и мы сидим на диване, болтаем, смеёмся над Дэйвом.
— Этот парень влюблён в свою одежду, — говорит она. — Я дала ему орешков, и один упал ему на штаны. Я уж решила, что он сейчас заплачет. Он так испугался, что останется пятно. Может, и останется, но я сказала, если что, я его отстираю, чтобы он заткнулся. Женщинам вообще не нравится, когда здоровые мужики плачут.
Дэйв всегда был таким. Я давно его знаю, ещё с детства. Всё пучком.
— Он тебя любит, — говорит Сара. — Я же вижу, он любит тебя, как члена семьи. Он издевается, а ты слишком легко даёшь ему себя разозлить, это написано у тебя на лице, но если он тебе будет нужен, он сразу прибежит на помощь.
Не знаю, может, и так. Никогда об этом не думал.
— У нас с сестрой такая же фигня. Мы всегда собачимся. Одналсды мы не разговаривали друг с другом год, вышла какая-то тупая ссора, уже не помню даже, из-за чего. Но мы очень близки, что угодно друг для друга сделаем. Она всегда рядом, когда у меня кризис. Этот Дэйв тебе скорее брат, чем приятель.
Он мне не брат. Мой брат погиб много лет назад. Смайлз повесился на балке, у себя на чердаке, рядом с кучей старой одежды. Впрочем, Смайлз тоже не был моим братом. Он просто был мой лучший друг. Он был простой парень, честный пацан, который тронулся умом. Нет, мой брат умер, когда я родился. Он был моим близнецом. Я выжил, а он умер. Я никогда его не видел, но мы вместе росли в утробе. Говорят, под гипнозом можно оказаться в том времени, когда ты был эмбрионом, но я не верю, а даже если это правда, я бы не выдержал. Я родился первым, а мой брат остался там. Он был мертворожденным. Так и не заплакал, и не вдохнул свежий воздух. Ничего нельзя изменить, но я так и не смог понять, почему я выжил, а он умер. Это нечестно, и я не верю в судьбу. А Дэйв мне не брат.
— Ты понял, что я имею в виду. Он так считает, вот и всё. По крайней мере, он так себя ведёт. За болтливым языком обычно прячется махровая скромность. Следить надо за теми, кто сидит молча. Такое нахальное поведение женщин, конечно, злит, но он безвредный. Мой муж был тихий, как мышка, но уходил из дома и трахал всё, что движется. А однажды пошёл и вступил в армию. С тех пор я его не видела.
Позор. Женщинам приходится очень туго. Я откидываюсь и жду, что она расскажет.
— Прошло уже почти четыре года. Сначала вроде бы были счастливы, потом всё пошло не так. Всё началось с денег. Пытаясь свести концы с концами, мы оба работали. Жизнь стала скучной, и он начал часто уходить на гулянки. У меня хотя бы появился Джимми. Он - лучшее, что было в моей жизни. Грустно, что он никогда не видел отца.
Мне жаль Сару и её сына.
— Колин был красивым, чарующе красивым, но когда он женился и жена забеременела, он сдался. Слишком много проблем. Он почувствовал себя в ловушке. И что он останется в ней до конца жизни.
Сколько бы лет им ни было, женщины всегда хотят рассказать тебе о своём прошлом. Это другой образ мышления. Я стараюсь не слишком оглядываться назад. Что было, то прошло. Надо идти вперёд. Гораздо интереснее посмотреть, что ждёт тебя за поворотом. Но я понимаю и тех, кто не хочет оказаться загнанным в угол, связанным с кем-нибудь до конца дней своих, влившимся в систему, когда вся твоя жизнь в кулаке у банкиров, и надо работать, чтобы платить ипотеку и по кредитным картам. Это решение надо принять. Останься один - и ты никого не ранишь. Когда живешь сам, некого винить в собственных проблемах. Вот так я воспринимаю вещи. Это мой выбор.
— Надеюсь, у Джимми всё сложится хорошо. Постоянно заботишься, чтобы они не вляпались в проблемы. Слишком часто ребята сходят с рельсов, когда растут без отца. Не представляю, как они живут. Нужна ролевая модель. И совсем плохо, что политики урезают льготы для одиноких родителей. Так им жить ещё тяжелее.
— Сейчас Джимми ходит в школу, так что я хотя бы могу работать. Когда заперт дома и постоянно думаешь о деньгах, просто сходишь с ума.
На заднем фоне появляется звук, он становится громче и быстрее. Сначала я думаю, это музыка в другой квартире, разносится по трубам, но звучит как-то не так. Сижу пытаюсь уловить ритм. Потом думаю, может Сара оставила CD-плеер включенным или радио работает в машине внизу, но опять звук другой. И только через некоторое время я понимаю, что звук идёт из-за соседней двери. Лицо Сары краснеет. Это вообще не музыка, похоже, это соседи Сары за работой. Она поднимает стакан и осушает его одним глотком.
— Извини за шум, — смеётся она. — Не знаю, чем они там у себя занимаются. Иногда доносятся крики и всякие стоны там. Что угодно может происходить за стеной, а ты даже не узнаешь. Ты видел этот фильм про мужика с рентгеновским зрением? Он видел сквозь любые стены. Он знал всё, что происходит в его доме, но всю ночь не мог перестать видеть всякое, потому что видел сквозь веки. Смотрел прямо в космос. Видел всё дальше и дальше. В конце он увидел небеса и ад. Представь себе. Иногда лучше уж чего-то не знать. А фильм хороший. Тебе надо посмотреть.
Звук постепенно сходит на нет, а я говорю, что можно конечно посмотреть фильм на видео.
— Ты его в «Блокбастере» не купишь. Он шёл по телеку пару лет назад. У меня в голове навсегда застряло - рентгеновское зрение позволяет смотреть за угол дороги.
Дэйв бы напрягся, если бы услышал наши рассуждения о его одежде, а она достаточно долго говорила на эту тему, потом сказала, что у нас есть общие знакомые. Я пожал плечами и спросил, кто. Сказала, я ходил с этой девчонкой на вечеринки давным-давно, сказала год и прочие подробности. Я едва помню, что было вчера, чего уж говорить про прошлые годы. Я всегда был такой. Дурацкая игра - жить в прошлом.
— Ты даже не помнишь, как эта девчонка выглядела? А она почему-то показалась мне возбуждённой. У неё были короткие светлые волосы.
Что-то всплывает, в мозгу щёлкает, когда она рассказывает, я ненадолго отрубаюсь, потом опять включаюсь.
— Очень милая девочка, она тебе понравится, если ты опять с ней увидишься. — Потихоньку проясняется, что Сара говорит о себе, и чем больше она говорит, тем больше я уверен. Просто не могу вспомнить. До постели мы наверно не дошли. Я не такой парень, чтобы забывать секс. Точно, это она.
— Мы с тобой целовались и обнимались, — говорит она. — Мы нажрались - ужас. Что, не помнишь?
Как отрезало. Наклоняюсь вперёд, взять ещё выпить. Сара наливает красиво и медленно, похоже, не злится на моё мудацкое поведение. Если я забыл такое лицо, как у неё, у меня серьёзные проблемы. Должен вспомнить. По крайней мере, надеюсь. Ей наверняка обидно, и я чувствую себя подлецом.
— Забей, — говорит она, подходит и садится в кресло напротив. — Я помню. Ты был только что из тюрмы.
Она притворяется обиженной, и я откидываюсь, смотрю, как кот бродит по комнате. Он замирает, когда замечает меня. Глаза поймали блик, выглядит, как будто у него в голове пусто, и я вспоминаю сегодняшнего Дэйва, в пабе, мозги выгнивают от чарли, большие дыры в жёлтом сыре, раздвоенный язык. Кот несколько секунд стоит неподвижно, потом вальяжно шествует через комнату. Поднимает длинные лапы и зарывает когтищи в ножку кресла, тянет, вытаскивает нити. Подходит к Саре и запрыгивает прямо на колени, мурчит, когда её пальцы зарываются в шерсть. Его нос утыкается ей между ног. Это его территория, и он показывает мне, кто тут король.
Встаю, иду отлить, и пытаюсь не разбрызгать воду, когда Сара всплывает в памяти. Я не вижу её лица, только спальню и вечеринку, и другую девушку, которая вошла и наблевала на гору курток. Я возвращаюсь в комнату, спрашиваю про её парня, притворяюсь, что я её обманул, что с самого начала всё вспомнил. Она расслабляется, смеётся, поднимает Клоза с пола, подходит и садится рядом. Кот, похоже, разозлился, он уходит в кресло, тонкий образчик супермар-кетной мебели, зарывается когтями в мягкую ручку, докапывается до дерева под обивкой. Сара кидает в него диванной подушкой, и он улепётывает.
Никто не хочет, чтобы его забыли. Это самая страшная обида. Прошли годы, а я её помню, и не стоит думать, что все лица, которые я видел в жизни, где-то отложились, и только и ждут, как бы всплыть в памяти. Мне так приятно, что я её вспомнил, что я касаюсь её руки. Мы начинаем целоваться. Я заглядываю ей через плечо и вижу, что кот в углу задрал хвост. Она встаёт, я загораживаю собой кота, чтобы она не заметила, что он ссыт, не хочу портить момент.
Сара идёт в ванную за резинками, и вот мы у неё в спальне. Она засовывает их под пояс джинсов и говорит, мол, давай. Ненавижу эти штуки больше всего. Никогда их не использовал, пока, ближе к тридцатнику, не вернулся из Гонконга, а все вокруг говорили про сексуальные болезни, которые могут убить тебя. В старые добрые дни всё было как-то проще. Мы падаем на кровать, раздеваясь, тихий топот лап по ковру рядом с нами, звук моей рвущейся рубашки на заднем фоне.
Сара спит, свернувшись клубочком, а я долго не могу уснуть, смотрю на часы, уже около четырёх. Я не жалуюсь, мне вполне хорошо. Чем старше становишься, тем лучше себя чувствуешь, а я ещё не достиг пика, мне пока хватает денег в кармане и своеобразной свободы. Партия лейбористов обычно гнобит тех, кто работает сам на себя, она облагает их взносами по самое не балуйся, ей не нравятся те, кто хочет оставаться вне системы, вне бизнеса. Я привык верить в политику лейбористов, но в наши дни это уже не Партия Лейбористов, это толпа яппи, которые крутят задницами в Ислингтоне и Ноттинг-Хилле, в местах, в которых был свой шарм, когда мы были молодёжью, но сейчас они выжаты и опустошены подонками, что паразитируют на чужой культуре.
У меня всё пучком, я хорошо устроился, зарабатываю на жизнь скупкой-продажей подержанных записей и случайных билетов, ди-джействую, плюс продаю доморощенную ганджу знакомым. Ярмарки записей и заказ по почте вполне меня устраивают, пока «Сателлит Саундз», которым заправляем мы с Альфонсо и девчушкой по имени Чарли Пэ-риш, приносит три-четыре сотни в удачный месяц. Билеты и косяки - тоже неплохая прибавка к жалованию. Мне не надо платить ни за съемную квартиру, ни ипотеку, так что если выходит штука в месяц, это двести пятьдесят в неделю на счета, еду и общение, всё, по большей части, без налогов. Не понимаю, зачем может понадобиться больше денег. Дороже всего обходится жильё, а я купил заброшенную квартиру семь лет назад, сам её отремонтировал и быстро за всё расплатился.
«Сателлит Саундз» - большой прикол, я там толкнул кучу записей, из рук в руки и через флаеры, которые помогают людям включаться в бизнес заказов по почте. Дистри-бьюция - проблема, но если ты с ней справился, ты встаёшь у руля и получаешь прибыль, которую обычно снимают посредники. Это попытка контролировать собственную жизнь, решать, что и когда будешь делать, мы обычно играем в таких местах, где живут люди, куда модные ди-джеи приезжать не заморачиваются, типа Слау, Хейса, Уэст-Дрейтона, Брэкнелла, Уокинга, Чэмберли, Фелтхэма, Рединга и так далее. Иногда мы едем по М25, на север от Рикмэнсуорта и Уотфорда, к югу от Кройдона и Эпсома. Пэриш знает местную футбольную тусовку, они делают ноги, если дело пахнет керосином, но платят достаточно, чтобы мы ездили с ними, обычно мы проводим нанапряжные вечера, и, признаться честно, не слишком профессионально. Мы зарабатываем деньги на любимой музыке. Мы втянуты в водоворот людей, окунаемся в кипящий котёл мужчин и женщин, мальчиков и девочек, которые хотят послушать что-нибудь получше, чем лучшие диско-хиты местного паба, но не хотят пытать счастья и ехать в Уэст-Энд, тусоваться среди модных, студентов и туристов, слушать беспонтовую танцевальную музыку, то же диско, вид сбоку.
Кот прыгает на кровать. Я щёлкаю пальцами, и он подходит. Он осторожный, но когда я чешу его за ухом, ложится и начинает мурчать. Раньше мне кошки не нравились, до Гонконга. Я посмотрел на них другими глазами, когда надорвал спину, таская ящики в баре, где работал. Доктор сказал показаться остеопату, а вместо худой красавицы, втирающей масло мне в мускулы, разминающей суставы шеи и спины, голова покоится на крепкой груди, я заполучил парня, вылитый боксёр, причём не лучший, с разбитым лицом и отёкшими глазами. Это обошлось мне недёшево, но он знал своё дело, поставил меня прямо и сказал, будем разбираться со спиной. Спросил, попал ли я в аварию, обо что ударился, но единственное, что я мог вспомнить - драки в молодости, больше ничего. И как я расколотил свою первую машину. Он сказал мне попробовать тай цзи, что это поможет. Я принял совет, попробовал упрощённую форму, поднялся на уровень и заинтересовался боевыми искусствами. Нашёл кое-какие книги и сидел в своей комнате у Сэмми, в компании вентилятора и бутылки йодированной воды, читал про всё подряд - и выбрал каратэ. Сэмми свёл меня с парнем из Дворца Чунцина, и тот начал учить меня основам.
Джон Хо оказался психом, опийным наркоманом, любителем холодного «Хайнекена», и мы занимались два раза в неделю в зале на три этажа ниже «У Сэмми». Он разрешал мне приходить заниматься, когда я освобождался. Не брал с меня ни копейки, а я подметал у него полы. Потолок надо было бы покрасить, и стены облазили, но Хо вставал на карачки и натирал полы, пока они не начинали блестеть. Не знаю, была ли это его комната или он её снимал, но он любил эти деревянные доски. Он учил меня, что каратэ - пассивное искусство, совсем не то, что в фильмах с Брюсом Ли. Что надо обратить злость врага себе на пользу, сберечь силу и дать оппоненту устать, выждать момент. И в объяснениях Хо что-то было. Я начал думать, перестал помногу пить, много тренировался и поехал на несколько недель на Филиппины, а потом по северо-восточному азиатскому побережью, в кратковременные контрабандные поездки, в которых я увидел Сеул, Тайбей и Токио.
Он сказал мне присмотреться к кошке, когда я её увижу. Она спит почти весь день, но вот, раздался шёпот - и она вскочила, бодрая и готовая. Он говорил, что секрет - отказаться от мышления в рамках плохой-хороший, левый-правый, что если хочешь думать для себя, ты не можешь скрываться за другими людьми, тебе надо вырваться из набора правил. Он был прав, когда говорил, что люди слишком серьёзно к себе относятся. И всё это наложилось на панк, которому есть что сказать, но он вечно стебётся сам над собой, движется и ломает собственные правила, всегда на голову впереди, мутирует и остаётся невразумительным. Тот же стёбный юмор, что и в фильмах «Carry On»*, которые мы смотрели, и в нахальных открытках, которые мы слали из-за моря. Когда «Пистолеты» играли в Финсбери Парке пару лет назад, люди говорили, они идут против собственных идеалов, что снова собираются, но для «Пистолетов» это было то, что надо. Они хотели денег, а если люди готовы раскошелиться на двадцать пять фунтов, чтобы увидеть, как они зажигают, кто тут виноват?
Хо не мог весить больше шестидесяти килограмм, и ему было не меньше шестидесяти лет, но он был крепкий ублюдок. Как он выкуривал трубку и выпивал три бутылки «Хайнекена» для разогрева, а потом гонял меня от стены к стене, я так и не понял. Он был полукитаец, полубританец, его отец — госслужащий, который подцепил китайскую девчонку в клубе и сделал ей ребёнка. Хо было по фигу, по крайней мере, он так говорил. Наверно, глубоко внутри ему было совсем не всё равно, но он не понаслышке знал про самоконтроль, и он взял китайскую фамилию матери. Он не верил в сострадание, ни к себе, ни к другим. Его жена - круглолицая женщина, но милая, на тридцать лет моложе. Хо, если вычесть философию и каратэ, оставался мальчишкой, и не только с опиумом и «Хайнекеном». Они с женой жили в комнатах дальше по коридору, и он иногда приглашал меня послушать кассеты Боба Марли, записи, которые он достал на одном из рынков Чунцина. Хо говорил, ему нравится Марли, потому что его отец тоже был британцем. Я некоторое время занимался каратэ, но я не слишком дисциплинирован, опять запил, потом забил, вернулся в Китай, где услышал про Смайлза и решил вернуться в Англию.

* Ряд комедийных фильмов.

Я знал основы, когда вернулся, но прошло больше года, и только когда меня взяли за нападение на окраине Грейп-са, и я влетел на шесть месяцев, я снова вернулся к каратэ. Это была самозащита, по крайней мере, я помогал парню, которого избивали, но копперам было до транды. В тюрьме было очень погано, и порядки кошмарные, но хуже всего оказалась потеря свободы. Для меня это был кошмар. Ребята там держались неплохо, у каждого своя история и своя жизнь, по которой они скучали, но мне скука напрочь сносила башню, я знал, что не могу никуда пойти - подвид клаустрофобии. Стало вдруг так важно сходить в магазин на углу и купить газету. Там, внутри, не хватало места. Что-то во мне разладилось. Я думал, я сломаюсь под приговором ублюдков, которых я всегда ненавидел. Тюрьма тоже стала уроком, и один старик дал мне толчок, который сбросил напряжение. Я начал снова читать о каратэ, заказывать книги в библиотеке, всё хорошенько обдумал, и к освобождению у меня был хороший план. Я никогда не был крутым, не строил свою репутацию, не пудрил нос, ходил в спортзал и держался подальше от тяжёлых наркотиков. И всё перевернулось. Невозможно победить систему, сидя за решёткой, так что я принял игру и влился в поток, но я не сдался, просто сменил методы. Я вспомнил, чему учил меня Хо, и всё сложилось, во мне появилась решимость, какой никогда не было.
Когда меня выпустили, первым делом надо было разобраться с жильём. Я никогда не воровал, но тут подвернулась работа кинуть большую фирму, крупную фармацевтическую кампанию, которую обвиняли в жестоком обращении с животными. Я был уверен, что мы поступаем с ними честно, и вышел из дела с одиннадцатью штуками. Это было простое ограбление, никакого насилия, и это было одноразовое дело. Достаточно, чтобы внести задаток за квартиру, которая никому была не нужна, и начать её чинить. Я начал заниматься каратэ, увлёкся, начал применять стандарты Джона Хо к более брутальным школам. Прошёл классификацию и получил свой чёрный пояс. Я ничего не умел, и провёл немало месяцев в размышлениях, чем зарабатывать на жизнь, и ответ всплыл за неделю до выхода из тюрьмы. Это было так очевидно, я даже расстроился, что не подумал об этом годы назад. Единственное, в чём я разбирался -музыка, в основном, панк, так что мне всего-то надо было использовать свои знания. Это я и сделал.
В голове ещё шумело, когда я вышел из квартиры Сары и пошёл в сверкающее субботнее утро, с её номером телефона в кармане и улыбкой во всю рожу. Жизнь прекрасна, это действительно так, по фиг, что там кто говорит, всё портит только тошнотворная волна коктейля из портера-коки-водки, плещущаяся в животе, хуже чем фирменное блюдо «Чапатти Экспресс», не включённый в меню фарл*, в два раза сильнее виндалу, такая пища, которая превращает желудок в тяжёлый жирный чан с балти**.
Мне надо чем-нибудь разбавить то, что внутри, промыть миндалины, левая ноздря онемела, и струйка крови течёт на рубашку. Сара вытолкала меня из дома до того, как её мама должна была привезти Джимми домой, и правильно сделала, ненавижу стоять в холле, когда тебя разглядывают три поколения, а мамашка проверяет, не расстёгнута ли у тебя ширинка. Прямо вижу, как она раскладывает подушки и находит использованный гондон под кроватью. На фиг — на фиг, я лучше свалю.

* Очень едкий соус.
** Пакистанское блюдо, очень острое.

Перехожу через дорогу, иду в газетный киоск, покупаю пачку фрут-энд-ната и пакет молока у старикана, который слушает по радио крикетный матч, пью молоко, прислонившись к ограде, смотрю на движение жизни вокруг, светофоры мигают «стой-иди-стой-иди» на пустой дороге, жёлтые блоки на той стороне вокруг дырки в асфальте. Крыша завода торчит из-за домов, довлеет над пейзажем; и общественный центр на той стороне моста; и я улыбаюсь, вспоминая, как я однажды взбесился, когда Дэйв уломал меня пойти на ночную беспонтовую блядскую джаз-фанк дискотеку, и я потребовал деньги назад, но меня быстренько вышвырнули на улицу три немереных вышибалы. Всё окончилось шестью швами на голове, но хотя бы не пришлось всю ночь слушать их идиотскую музыку. Уже полвосьмого, но час пик ещё не начался, и скоро Крис проедет мимо с семьёй, по дороге к супермаркетам и их скидкам. А я расслабляюсь, в процессе, вдыхаю прохладный освежающий воздух, пока шоколад и молоко успокаивают пожар внутри. Надо будет позвонить Саре на следующей неделе. Может, она сходит со мной выпить, ещё куда. Иду домой, и по дороге думаю о ней. С ней всё ништяк.
Придя домой, я принимаю душ, одеваюсь в чистые вещи и бреюсь, ещё не отошёл от коки, в черепе зудит, мягкая губка мозга натирает кости черепа. Наркота сильно сносит башню, так что на неделе я воздержусь от алкоголя, надо забить на кокс, который Дэйв сгружает в свой гудок, как будто завтра начнётся дефицит продукта. Попробую подождать с глобальными тусовками до вечеров пятницы и субботы, и неторопливое заседание с моим стариком и мужем сестры на воскресном обеде. Дэйв зовёт меня Одиноким Странником, может, он прав, но я работаю на себя, и если я что-то не сделал, этого никто не сделает. Микки Тодд неплохо толкает серьёзный продукт, и это наглядная демонстрация того, как разогнались потоки в каналах сбыта, как эти потоки вливаются в маленькие города, лаборатории на одного человека и мелкий бизнес расцветают на о!далённых улицах Англии, там, где не установлены камеры. Я готовлю кофе и, откинувшись на диване, закуриваю.
В наши дни всё доступно, только нужны деньги, а если ты сидишь без копья, то финансовые организации готовы дать тебе долгосрочную кредитную линию, которая будет тянуться до самой твоей смерти, заставляя тебя работать. Люди попадают в эту систему, и остаток жизни работают, чтобы выплатить проценты. Кофе нежный, проскальзывает в желудок, трава крепкая, домашняя и бесплатная. Она умывает это жирное марокканское дерьмо. Тянусь к ближайшей коробке альбомов, достаю «Rafi’s Revenge* Asian Dub Foundation, включаю усилок и нежно кручу вертушку «Рега», щёлкнув переключателем. Кладу пласт на проигрыватель, расслабляю руку, чтобы она висела в сантиметре над пластом, опускаю иглу на винил и жду, когда зажужжат колонки. Жизнь наполняют мелочи. Я не один год собирал свою систему и люблю каждый щелчок и свист блоков, задержки и бумканье включившегося питания. Уменьшаю громкость, растягиваюсь на диване и наслаждаюсь жизнью, сложнообъяснимое ощущение, что всё идёт как надо, переполняет меня. Мне везло в жизни, я жил на юге, где всегда есть работа, переломные годы наполнил панк, который сформировал моё мышление, у меня были семья и друзья. Я счастливчик, и не боюсь в этом признаться. Один из лучших треков с альбома - «Culture Move». Песня тотально закрывает тему.
Когда мы были детьми, мы, конечно, курили косяки, но, в основном, употребляли спид, и, естественно, квасили, сидр и лагер, самогон, который перестали продавать во многих пабах, потому что он вызывал проблемы. Спид дешёвый, его легко достать, и он подходил к скорости той музыки, которую мы слушали. Чарли был тогда наркотой мажорных людей, веществом для модных лондонских дрочил, для золотой молодёжи, которой не надо зарабатывать на жизнь. Были панк-группы, которые подсели на кокс, и мы списали их в отстой, мы считали, что они продались хуже, чем если бы поменяли направление своей музыки. Дурь была наркотиком хиппи, и мы гондошили её непрерывно. Мы часто бродили по окрестностям и рисовали на стенах «НИКОГДА НЕ ВЕРЬ ХИППИ», на стенах туннелей, и хотя в нашем районе я их не видел, мы их ненавидели, потому что они постоянно учили нас как жить. Они ходили в университет и не работали, и мы знали, что, в конце концов, они все устроятся на жирную работу. Что они и сделали. Сейчас их можно увидеть по телеку, в загородных особняках, и каждый владеет многомиллионным бизнесом. Хиппи - значит дурь и студенческие лекции. Точка. Но шесть месяцев под замком заставили меня оценить траву, она помогла мне пережить срок.
Я думал о том, что говорила Сара, как она решила, что мы с Дэйвом близкие друзья. Раньше об этом никогда не думал, мы всегда спорили, при случае делали друг другу подлянки, но может, она в чём-то права. Иногда надо взглянуть со стороны, чтобы понять, как всё обстоит на самом деле. Когда я сидел за решёткой, именно Дэйв чаще всего приходил меня проведать. Он приходил четыре или пять раз, но всегда говорил, что шёл посмотреть родительскую собственность, ржавеющий фургон у границы Борнмаута, просто шёл мимо, но теперь мне кажется, он просто искал оправдание. Интересно, его отец всё ещё владеет фургоном? Последнее, что я слышал, - что крыша проржавела, что место стоянки было продано, там хотят построить компьютерный магазин, траву забетонировали под громадную автостоянку. Телефон звонит, я тянусь, бью по кнопке и жду, пока трубка поймает канал.
— Ты там дома? — спрашивает Дэйв. — Я думал, ты ещё у этой подруги, пошёл на второй заход. Собирался оставить тебе сообщение, пока из головы не вылетело.
Говорю ему, что только что пришёл. Дотягиваюсь до пультяшки усилка и убираю громкость. — Как она, всё пучком?
Всё пучком, и я спрашиваю: «Ты дома?», говорю, что раскуриваюсь, можешь присоединиться, если хочешь. Сейчас мне Дэйв нравится, наркота делает своё дело, я вспоминаю, что когда он навещал меня, он приносил музыкальные журналы и книги, даже зашёл ко мне и переписал кое-какие записи, чтобы я мог их слушать в плеере, кстати, ставлю «Rotting On Remand». Вообще-то, меня посадили из-за Дэйва, он ввязался в драку около Грейпса и оказался «сильнейшим, но проигравшим», упал на землю, и тот парень отрабатывал на его голове футбольные удары. Я пришёл на помощь Дэйву и оказался за решёткой. И уже в тюрьме начал серьёзно слушать медленный реггей и даб. Когда тебя посадили, совершенно не хочется быстрой и возбуждающей музыки, и я начал курить и слушать спокойные вещи. Они были повсюду в нашей юности, звучали на заднем плане. В тюрьме мне не нужны были слова, я хотел просто не высовываться и выйти на волю. Говорить было нечего и незачем. Всё уже было сказано, и никто не обратил внимания. Прямо Британия в наши дни.
— Я бы с радостью, — сказал он, — но я тут у Шарон. Помнишь, подружка Сары. Она сидит у меня между ног, отсасывает, щекочет языком уздечку, лижет яйца, и в любую секунду я могу спустить, тогда я узнаю, глотает она или сплёвывает.
Приглушённый женский голос что-то говорит, потом более отчётливо просит его заткнуться. Дэйв кричит в телефон, я убираю трубку от уха. Не надо быть физиком-ядерщиком, чтобы догадаться: она укусила его за перец. Он просит её выпустить, мол, он просто пошутил. Она говорит, скажи, что я не отсасываю у тебя.
— Я пошутил, — говорит он мне. — Шарон на кухне, жарит бекон и яйца. Не могу нормально думать. У меня сейчас хуй от порошка стоит колом, и эта подруга от него охуевает.
Он снова кричит, ещё громче, я слышу её голос, мол, всё, можешь кончать в одиночестве. Хлопает дверь.
— Н-да, с чувством юмора проблемы.
Я стоически сижу и пытаюсь не заржать.
— Ты ещё тут?
Говорю ему, что пора завязывать с коксом. Что у него будут проблемы и с башкой, и с деньгами.
— Ты прям, как моя бывшая, — говорит он. — Я звонил не проконсультироваться насчёт наркозависимости, я хотел спросить, ты чего вечером делаешь? У Бареси день рождения, он на вечер заказал стриптизёршу.
Бареси дрочила. Его старик драл с нас деньги со своим мороженым, продавал половину порции за 99 шиллингов. Бареси Младший унаследовал бизнес и, наверно, тоже наживается на детях, как отец, который получил своё имя в честь итальянского бандита. Я говорю Дэйву, что надо кое-что уладить в Хиллингтоне. Если хочет, может поехать со мной, в грузовой части фургона, поможет разгрузиться.
— А в чём тема?
Выступление в пользу скинхеда, умершего от рака, я ставлю панк, а Альфонсо - ска, в дороге - кокс, чтобы нормально доехать и настроиться.
— Да иди ты на хуй, — говорит он, сплёвывая. — Вот уж чего мне не хочется, так это провести субботний вечер в пабе, набитом жалкими мудаками, сидящими и размышляющими о смерти. Я пойду на стриптизёршу. Бареси может и мудак, но он местный, и он нашёл девушку со спецуслугами.
Линия начинает трещать и забивает голос Дэйва.
— Ладно, надо идти. Пойду поболтаю с Шарон. Попробую подмазаться.
Телефон замолкает, я готовлю сэндвичи, ем их на диване и проваливаюсь в сон, проигрыватель нежно потрескивает на заднем плане, за окном на магистрали постоянно громыхают машины. Отлично высыпаюсь, и в шесть уже встал, готов выстреливаться, впереди нагруженный вечер. Звоню заказать такси и обнаруживаю, что не повесил трубку как надо, так что Дэйв не мог нормально звонить весь день. Дельта Карз прибывает точка в точку, водитель - болтливый парень с недетским пузом и двумя фотографиями на зеркале, парни-близнецы, сидящие с Дедом Морозом, и девочка-блондинка с плюшевым мишкой, все три ребёнка излучают солнечные улыбки, счастье так и льётся. Близнецы похожи, это значит, они однояйцевые, и у них всё впереди, будущее наполнено возможностями, лишь бы ничего не пошло плохо; и на секунду я теряю контроль и тону в тёмном озере расплавленного жира, мой мертворожденный брат, засунутый в печь, его хрупкие кости и слепые глаза превращаются в пепел в печи крематория, и я никогда не узнаю, были ли мы похожи, были ли мы однояйцевые. Но бесполезно размышлять о том, что могло бы быть, и я возвращаюсь на землю.
Водитель останавливается перед домом Альфонсо, я расплачиваюсь, выхожу на дорожку и стучусь в дверь. Свет погашен. Никто не отвечает. Я ещё пытаюсь достучаться, заглядываю в окно, замечаю, что Пэриш ещё не приехала, значит, нет ни фургона, ни моих синглов. Интересно, может, я опоздал, но вроде они точно говорили в семь. Может, вчера? Нет, точно в субботу. Может, Альфонсо выиграл в лотерею и уебал куда-нибудь. Никогда никому из ваших знакомых такое счастье не обломится. По крайней мере, из моих знакомых - точно. Иду вдоль стены, перелезаю через ворота, откидываю шпингалет и иду на задний двор. На двери записка: «СЕГОДНЯ ВСЁ ОТМЕНЯЕТСЯ. УШЛИ СМОТРЕТЬ НА СТРИПТИЗ У БАРЕСИ. ЗАПЛАТИ ЗА ТЕЛЕФОН». Он рассчитывал, что я приду, не достучусь, пойду проверить, может, он сидит в задней комнате и колонки врублены на полную, и я иду обратно, но сегодня субботний вечер, я решаю сходить в паб, поговорить с ним, разобраться, что случилось. Похоже, весь Слау будет там сегодня, мне уже интересно, что за спецуслуги у этой девушки. Предположить несложно.
Я иду по улице мимо пиццерии, куда мы часто ходим. Захотелось засмеяться, когда я увидел менеджера через новую стеклянную витрину. Это один из новых «ешь, сколько унесёшь» пабов, которые пытаются быть, как американские, но у них не получается, потому что английские компании охуенно грубые, они один раз тебе помогают, ставят на тебя, а потом ведут себя, как будто тебя облагодетельствовали. Мы начали ходить сюда после паба, если нам не хотелось кэрри или чего-нибудь подешевле, и мы придумали неплохой способ нагреть педрилу-хозяина. Сначала ты заказываешь красные бобы, рис и помидоры, потому что они сползают вниз. А потом наваливаешь закуски. Сельдерей ставишь, как балки, делаешь стену из огурцов, и жалкие тщедушные порции становятся в три раза больше. Потом ты загружаешь еду, пока она не начинает падать через край. Такая схема. Ненавижу мелочное мышление, когда тебя держат за идиота. Кто-то решил резать сельдерей покороче, так что мы не могли использовать его как балки, но мы нашли выход. Стали брать зелёный лук. Как-то раз лук оказался с дюйм в длину. Они решили, что выиграли, а мы решили, что ходить туда теперь беспонтово, смотреть что ли, как мажорный дрочила, хозяин этого заведения, вышагивает, будто Саддам собственной персоной. И я подождал пару недель и разбил им окно кирпичом.
Я прошёл мимо витрины паба и увидел, как Дэйв разговаривает с парой знакомых ребят, не последних людей среди бритоголовых, в пределах видимости - ни одной женщины, кроме официанток, которые ведут себя подчёркнуто вежливо, они знают, что через час-два все начнут стекаться в холл, чтобы поорать стриптизёрше. Альфонсо стоит в баре с Пэриш и Билли Клементом, и Клемент добавляет пинту лагера к заказу, передаёт её, как только её наливают. Обнимает меня за плечи и целует в щёку, спрашивает, где я был; что это меня так долго было не видно, проверяет сдачу и начинает допрашивать девушку, которая обсчитала его на пятёрку. Она пугается, но успокаивается, когда осознаёт его мягкие манеры.
— Они позвонили в шесть и отменили всё, — говорит Альфонсо. — Наглое мудачьё. Не могу их обвинять, учитывая, что деньги должны были пойти на раковые исследования. Но могли бы и пораньше предупредить. Они извинялись, все дела, но всё равно обидно. А ты что думаешь? Мы оба были в деле. Может, мне стоит напрячь их и выбить из них бабки?
Мы с Чарли покачали головами.
— Забей, — говорит Чарли. — Не выгорело, так не выгорело. Чего наезжать на благотворительный концерт, что его отменили.
— Вообще-то, я тоже так подумал.
Я прихлёбываю пиво и киваю головой. Что-то я тормознул, а это только первая пинта. Хорошо, что сегодняшний вечер отменился. Я продержался всю ночь на коксе. А теперь настал отходняк.
Надо быть в правильном настроении, чтобы музыка действовала.
— Проснулся час назад, — говорит Дэйв, глядя на меня. — Тоже не смог устоять? Эта Белинда - та ещё штучка. Она пару лет назад тут выступала, подняла на сцену двух парней, и оба кончили одновременно. Она наркоша, ширяется, как актёр.
Он суёт её карточку в мой верхний карман. По всему пабу разбросаны карточки Прекрасной Белинды, с фотографией красивой мулаточки на обороте. Я допиваю пиво и отваливаю. Некоторые стриптизёрши смотрятся отлично, но цыпочки вроде этой Белинды - тяжёлый случай. Мне совсем не нравятся. Чья-то дочь, сестра, мать. Делает всё, чтобы свести концы с концами. Это просто обычные люди, ебущиеся прилюдно, но я не пытаюсь объяснять свою мысль Дэйву, который снова отъехал. Ему надо догнаться, и я вижу, как Альфонсо пялится на Дэйва. Пригласи на сцену чёрную цыпочку - и тебе обеспечена своеобразная популярность у ребят определённого сорта.
— Бареси, конечно, идиот редкостный. Он пригласил её только потому, что она чёрная.
— Не думаю, — искренне говорит Дэйв, похоже, он напрягся, глядя на взволнованного Альфонсо. — Я в том плане, что её менеджер тоже чёрный.
— Тебе не кажется, что чёрные крепко держатся друг за друга?
— Бареси придурок, — соглашается Чарли. — Когда мы были детьми, его забирали за то, что он разделся перед девчонкой.
Первый раз слышу эту историю. Кидаю на него взгляд. Он наглый, и когда его отец кидал нас, Бареси издевался, хотя был меньше нас, и, в конце концов, он получил то же имя, что и отец. Его куртка висит на спинке кресла, мобильный телефон выложен на обозрение, на стол.
— Честно, так всё и было, — говорит Чарли.
В середине пинты я решаю сходить в туалет, и по дороге подхватываю телефон. Туалет пустой, и я достаю карточку из кармана, звоню Прекрасной Белинде, и, услышав мужской голос, говорю, что в связи с непредвиденными обстоятельствами сегодняшний вечер отменяется. Он напрягается и отвечает, что деньги не вернёт, и я говорю, нет проблем. С Белиндой разобрались, и я иду по коридору обратно в бар, зажимаю кнопку и оставляю телефон включённым, так что с другого телефона теперь тоже не прозвонишься. Ему ещё предстоит оплатить немереный счёт, а вот выебать оди-нокую-мать-джанки-мулатку не получится. Иду к ребятам и проставляюсь пивом. Тут уже человек шестьдесят. Сажусь и жду, как будут развиваться события.
— Что-то ты повеселел, — говорит Дэйв. — Держи, угощайся
Я качаю головой, а Чарли, Клем и ещё пара человек закидываются кокой. Альфонсо стоит в стороне, болтает с незнакомым мужиком. Я говорю Чарли, что скоро будет большая ярмарка записей.
— Давай, — говорит Дэйв. — Чуток возьми, педрила. Отказываюсь.
— Когда там эта стриптизёрша придёт? — спрашивает Чарли.
Мы идём в бар, и после медленного старта я стремительно набираюсь, возвращается старая жажда, возбуждение вокруг нарастает, я вижу, как Бареси смотрит на часы, удивляется, почему опаздывает Белинда. Смотрит на телефон, потом одалживает у кого-то другой. А потом его рожа краснеет, а у его братьев вокруг гаснет взгляд. Люди начинают расползаться по другим пабам. Альфонсо натянул на рожу большую улыбку, и никто из нас не видит его разочарования.
— Второе шоу сегодня отменяется, — замечает Чарли. Бареси стремительно ужрался, и его выводят из паба. Какой-то пацан подходит и бьёт его в рожу, а потом убегает в темноту.
Я слышал, однажды он забрался на сцену и обоссал девушку, которая стояла перед ним на коленях и пыталась поднять его член, чтобы отсосать. Бедная девочка, её унизили прямо перед пятьюдесятью мужиками, гораздо хуже, чем просто ему отсосать. Её менеджер не мог ничего сделать. Прикол в том, что не получается всё время тыкать пальцем в богатых мудаков у власти, что-то надо делать самому. Можно некоторое время жить на содержании, но потом надо честно собраться и решить свои проблемы. Я думаю о Саре.
— Стоило придти, хотя бы для того, чтобы увидеть рожу Бареси, — говорит Дэйв. — Есть мысль, что это единственный доступный ему секс — стоя на сцене.
Когда паб закрывается, я иду с Дэйвом, и мы останавливаемся перекусить. Магазин горячей еды закрыт, какие-то пацаны перед нами пиздят кассира. Каждый берёт, что хочет, и идёт на улицу. Не знаю, как так вышло, но я кладу картошку на ящик и встаю в стойку перед одним из них. Он думает, что уделает меня, но я валю его на землю, как по учебнику. Его друзья тут же наваливаются на нас, но за нашими с Дэйвом спинами опыт и мы тяжелее, чем эти худые говнюки. Нас только двое, а их семь или восемь. Дэйв хватает одного за шею и врубает головой в стену. Другой парень подбегает, и Дэйв оттягивает перед своих треников, и из сумки, где носит кошелёк и кокс, достаёт нож. Я удивлён, но не так, как дрочила перед ним, который отступает, а лезвие сверкает перед его лицом, в двух дюймах от носа. С ударом машина врезается в бордюр. Пэриш, Клемент и ещё двое из паба выскакивают оттуда. Грабители магазина делают ноги, включая того, которого я сбил. Хозяин магазина выходит и говорит, что копы уже едут сюда, мол, извините, он думает, нас могут забрать. Лучше нам тут не тусоваться. Мы слышим сирену и потихоньку уходим, Пэриш садится за руль и уезжает.
Мы теряемся в узких переулках за центральными улицами. Никто не собирается нас тут искать, все давно ушли, дело уже забыто. Мы сидим на стене и едим рыбу и картошку, и я не сразу собрался спросить Дэйва, зачем он ходит с ножом. Не в его это стиле.
— Надо о себе позаботиться, — говорит он, набивая рыбой рот. — В наши дни нельзя быть чересчур осторожным.
Рыба падает в его картошку, и в руке у него остаётся длинная полоска шкурки, а белые хлопья трески прилипли к стене. Слова Дэйва сильно отдают паранойей. Он обсасывает шкурку и облизывает губы.


назад  вперед

Наверх

О проекте Реклама на сайте Вконтакте Livejournal Twitter RSS

Система Orphus:  1. Нашли ошибку в тексте  2. Выделите её мышкой  3. Нажмите Ctrl + Enter
Система Orphus

© 2008–2015 READFREE