READ FREE — лучшая электронная библиотека
Писатели
АБВГДЕЁЖЗИЙКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ

гарнитура:  Arial  Verdana  Times new roman  Georgia
размер шрифта:  
цвет фона:  

Главная
Человеческий панк

ШУМНЫЙ И ГОРДЫЙ

Слышно похрустывание куриных косточек под колёсами, когда я отъезжаю от тротуара, треск тонких грудок под дешёвыми протекторами, обычно я спихиваю их в водосток, если только ещё нет десяти, когда мне надо к одиннадцати в Суиндон. Курица, похоже, жарится с гормонами, секретный рецепт Полковника, он всегда кладёт специальные добавки из таблеток, когда готовит еду. Автострада свободна, и я вдавливаю ногу в пол, вонь помоев остаётся справа, кости такие хрупкие, что превращаются в месиво раньше, чем я на них наезжаю. Интенсивное фермерство и их корпоративные заказчики - отбросы нашей планеты. Фиг с ними, с драг-дилерами и грабителями банков, ворами, и карманниками, и несовершеннолетними угонщиками, лучше расправьтесь с теми. Сегодня в Кентукки повышибают стёкла - хороший способ снять напряжение и вернуть долг обществу. Я тянусь и хватаю кассету, сую её в магнитолу, чтобы заткнуть напыщенную корову, которая вещает по радио про футбольных хулиганов. Нет ничего хуже, чем блеяние медиа-элиты.

Когда-нибудь эту автостраду замостят бетоном. Долина Темзы - большой массив домов и торговых площадей, новые жилые площади питаются за счёт минимаркетов на станциях техобслуживания, супермаркетов, больших парковок и торговых аллей, многочисленных кинотеатров и точек фастфуда. Раньше вокруг замков правителей строили городские стены; теперь - трассу М25. Мы идём к американской модели, расширяем шоссе и экономим на общественном транспорте, разворачиваемся, всё больше и больше людей выгнано из Лондона деньгами. Может, белых лондонцев больше за пределами М25, чем собственно в Лондоне, от Маргейт до Милтон-Кейнс, от Саутэнда до Рединга. Жизнь обдирается до костей, ещё один вид заводского фермерства, но если есть люди, жизнь будет цвести. Эту нехитрую истину ублюдки у руля не понимают. Они проповедуют издали, рассказывают, что у нас нет культуры, что наше сознание омертвело; мы стоим в строю, руки на плечах впереди идущего, впечатываем шаги в землю в бессмысленном едином ритме, свихнулись на Е-номерах*. Они не врубаются.
В наши дни большой бизнес заказывает шоу откровеннее, чем когда-либо, и политика, на которой я вырос, давно мертва. Мечта работать, чтобы жить и занять место в великой схеме событий, пошла прахом, годы падения финансового благополучия наполнили канаву около моей квартиры гниющими костями. Гарантия занятости - тоже в прошлом, у этих успешных людей заложено всё вплоть до трусов, кредитные карты стремятся собрать все долги жизни по каталогам, за покупку одежды и платежи по счетам; и всё равно, если она есть, считай, повезло, отставших смывает за край. Меньше разницы между партиями, чем прежде: Новые Лейбористы вышагивают по престижным районам Лондона со своими братьями-Тори, высмеивая всяких из Ислингтона, Кэмдена, Баттерси, Клэпхема с их тупыми тематическими пабами и ресторанами. Перемена хитрее захватывает и подавляет, а вопяки, ведущие шоу, кичатся богатством и силой, как всегда.
Обычный человек изолирован, ему объяснили, что ему никогда ещё так хорошо не было; и слишком многие из нас наклоняются и достают пальцами до носков, а прекрасно одетые представители истеблишмента наносят смазку и медленно входят, вкрадчиво ебут нас и переходят к следующему вылупившемуся клиенту. И появляется раздутое ощущение нашего места в обществе, мы принимаем государственные ценности, верим, что мы лучше соседа, что мы -другой социальный класс, стоим выше на лестнице, с лишней десяткой в кармане, и в доме, который принадлежит банку, а не муниципалитету. Классический приём: разделяй и властвуй. Британия - постиндустриальное общество, но образ обычного человека застыл на зернистой чёрно-белой плёнке, пыльные колонны голодного похода Джарроу и чёрное от угля лицо йоркширского шахтёра, довоенные оборванцы Восточного Лондона и босоногие крестьяне Сомерсета, прикованные к ручкам плуга. Тяжёлая индустрия пришла и ушла, зелёные поля Англии тонут в инсектицидах. Протестующие ездят туристическим классом, а шахты затоплены. Ист-Энд перенесли в Эссекс, и крестьяне смотрят цифровое телевидение.

* Номера с префиксом Е, которые пишутся на пищевых продуктах.

Тех, кого раньше называли подлецами, теперь масс-медиа зовёт штрейкбрехерами, и Народная Палата провела закон, по которому судьи могут контролировать фонды профсоюзов.
Города накатились на сельскую местность, но профессора застряли в шестидесятых, они объясняют, что половина населения скучена только в высотках Бирмингема. Описывая простого современного мужчину или женщину, используют выражения неудачи - будь то левые, списывающие в отстой скучный конформизм масс, которые хотят улучшить свою судьбу, любить и быть любимыми, или правые, занятые освещением антисоциального поведения меньшинства. Местное произношение преподносится, как характерная черта человека, проститутки из масс-медиа глотают в словах букву Т, пытаясь изображать кокни, а кокни в это время говорят на бенгальском, и белые мальчики уезжают в графства, слушать Underworld и Orbital. Социум изменился, и точки давления сместились. Левые и правые читают нам лекции из своих древних домов, тот же старый класс интеллектуалов, который всегда контролировал эту страну, не порождая ни одной новой идеи. Наши хозяева гуляют по общественным паркам, отсасывая у первых встречных, тусуются с ребятами, натянувшими на головы целлофановые пакеты, прячутся от глаз в рабских казематах, с прищепками на сосках, и в то же время башляют левым, правым и центристам, втирая нам про мораль и бережливость.
Я притормаживаю перед грузовиками, занявшими все три полосы, древний рыдван - по внутренней полосе, сорокафутовый дальнобойщик - в центре, и сочащийся паром рефрижератор - на внешней. Автобус «Национального Экспресса» пристраивается точно мне в задницу, дешёвый транспорт в Кардифф. Не знаю, что, по его мнению, я должен делать. Мне некуда деваться, кроме как обгонять по встречной, магнитола крутит альбом Business «The Truth, The Whole Truth, And Nothing But The Truth», двенадцатидюймовая лебедка 18-Уиллера* маячит впереди, хорошая дорожная музыка, и грузовик уже везёт замороженных куриц в по центральной полосе, а автобус держится сзади, как привязанный, когда я иду на обгон, и я по приколу бью по тормозам, и он тут же отстаёт, ухожу в середину и притормаживаю перед грузовиком, пропуская автобус. Тот ускоряется, и я мигаю правым поворотником и давлю на газ, наёбывая придурка, а когда он, наконец, собирается с мыслями и обгоняет меня, показываю ему фак. Он хмурится и крутит пальцем у виска, проезжая мимо. Мудак ёбаный. Грузовик с замороженным мясом уже на внутренней стороне, я перестраиваюсь перед ним и снова торможу, чтобы водитель обосрался, и вот он мигает фарами. А я ускоряюсь и ухожу в точку.
Что забавно, уничтожение организованной оппозиции создало властям новую проблему, решить которую гораздо сложнее. Массы стали более изолированны и бессильны, запутанны и сбиты с толку, но обратная сторона пластинки - появилось племя одиночек, фрилансеров, живущих по американской модели, серийных убийц и одноразовых диссидентов, психов и идеалистов, живущих собственным бизнесом. Организациями легко управлять, их легко успокоить. Следуй правилам, и всё пройдёт через фильтр структуры, которая высосет исходную злость и лишит тебя силы менять положение дел. Сила, конечно, в числе, но одинокий стрелок опаснее, снайпер, который снимает цели и никогда не попадается. У любой организации, без вариантов, встаёт у руля та же профессиональная клика, будь то правительственная организация или выборные комитеты. Если кто-то прорвётся через эту тиранию с нетронутыми ценностями, их зовут диссидентами и отщепенцами, старомодными и эксцентричными, их сначала распинают, а потом берут под крыло, когда они сломлены и пали так низко, что уже не представляют угрозы.

* 18-Wheeler, американский профессиональный тягач.

Если меня сейчас поглотит Мейнорс, я не побегу в профсоюз. Только время терять. Информация контролируется во имя интересов бизнеса, и модные левые обосрали нам всю малину, дав таблоидам полную свободу действий. Если бы я сейчас работал на фирму, заключив сделку и, выпустив контроль из рук, как сделали Мейнорс, когда я был моложе, я бы пришёл рано утром, подключил бы шланг, залил магазин и ходил бы по автопарку компании, поливая антифризом кузова с грузом, который провели мимо налогов. Я работал на них по мелочи, и то, что они сделали, сильно повлияло на мою жизнь. Тогда я пришёл ночевать домой под вой сторожевых сирен, превратив их прибыль в тысячи фунтов убытков. Это было несложно, и минимальный риск попасться. Это личное, это снимает напряжение, это вам не идти обирать в пабе парня, на котором остановился взгляд, и то, что я сделал с Мейнорс - пошёл и привёл в порядок записи, просто пришлось долго разбираться с этим делом. Это была не месть, скорее вопрос правосудия.
Улыбаюсь, вспоминая, как пять лет назад карабкался по сетке забора, в пластиковой маске Микки Мауса из-за камер слежения, в голубой униформе кочегара, чувствовал себя говнюком, но надо было разобраться с застарелыми проблемами и счетами. Менеджеры там обращались со мной как с дерьмом, пытались засрать мне жизнь. Мне повезло, у меня всё получилось, но много кто не смог убежать и никогда уже не восстал из пепла. Они говорили, что это просто бизнес, профессиональный вопрос, ничего личного, только это всё хуйня. Это было просчитанное решение. После того, как я устроил шабаш в Мейнорс, я больше никогда не думал ни о кампании, ни о том, что они сделали. Проблема была решена раз и навсегда. Раньше я пытался притворяться, что я забыл и забил, только ни фига я не забыл и не забил, и каждые пару лет всё всплывало вновь, словно я предал сам себя. Жизнь там, внутри, крутится у тебя в голове, всё, что было, от колыбели до могилы.
Я съезжаю на 15 Перекрёстке, возвращаюсь под магистраль и иду на дорогу на Суиндон, делаю пару поворотов; этот парень, Барри, живёт на окраине в тихом блоке домов, построенных двадцать лет тому назад. Тут поблизости есть древние каменные круги и резная Белая Лошадь, их возраст - тысячи лет, но шифер на крыше дома пора уже менять, и все дороги в трещинах. Замечаю паб, поворачиваю направо, отсчитываю 23 номер, паркуюсь и выхожу на дорожку. Он открывает дверь, когда я тянусь к звонку.
— Как, нормально меня нашёл?
Вхожу, он сажает меня в передней, идёт в кухню сделать чаю, женщина там шуршит пачкой печенья. На входной двери знак, что дом продан, и единственное, что есть в гостиной, кроме дивана, кресел и электрокамина - пластиковые коробки с виниловыми пластами. Я всегда волнуюсь в такие моменты, пацан, который потёр лампу и увидел джинна, приглашён в Пещеру Аладдииа, но ещё непонятно, что он там найдёт.
— Прошу, — говорит он, женщина закрывает за ним дверь, мягкое ворчание её голоса на заднем фоне, она говорит сама с собой или, что вероятнее, по телефону.
— Они пролежали под лестницей четыре года, но я хотел бы поскорее от них избавиться. Ты можешь забрать все за две сотни фунтов, как я уже говорил по телефону. Взгляни. Они в хорошем состоянии. Я всегда следил за своими записями. Выгодная покупка.
Пробегаю глазами по названиям, у него полно панка и 2 Тона, чуток старого ска и британского реггей, немного соула. Хорошая цена, слишком хорошая, даже если не считать синглов. Останавливаюсь на коробке, передо мной парад ярких конвертов. Большая часть уйдёт по четыре-пять фунтов за штуку, некоторые дороже. «Defiant Pose», сингл The Cortinas, будет стоить десятку, а вот «Rapist» Combatya, 84 год - ещё дороже. Вытаскиваю парочку сорокапяток из конвертов, проверяю винил на царапины, потом смотрю LP. Большая часть почти нулевая.
— Я живу в Нью-Йорке, эту квартиру сдавал, но арендаторы выехали, и я решил её продать. Мне казалось, что когда-нибудь я вернусь, но теперь уже вряд ли. Я тут убирал, хотел вроде забрать пластинки с собой, но они - часть моей молодости, я теперь мало слушаю музыку. Перевозка обойдётся в целое состояние, а мне больше нравятся компакты. С ними проще обращаться. Две сотни - честная цена. Что скажешь?
Ни фига не честная, и я говорю ему, он мог бы получить гораздо больше, если бы сел, составил список и дал рекламу в «Record Collector». Наверно, я балбес, что такое говорю, так бизнес не делают, но не сказать - тоже неправильно. Есть такие подонки, они ходят и ищут, где кто умер, платят гроши за дорогие по их информации вещи, наживаются на гордости тех, кто не хочет спорить из-за цены. Я лучше останусь честным.
— Знаешь, друг, не охота связываться, делать список, выяснять, сколько стоит каждая по отдельности, и переживать, вдруг где меня кинут. Тут работы на год, а мне улетать через неделю. Это твоя работа. Две сотни фунтов - и они твои. Тут ещё звонили, так что если ты не хочешь...
Я же не жалуюсь, просто хочу быть честным. Некоторые записи Oi! на виниле стоят бешеных денег, забавно, в своё время Ой-группы смешивали с грязью, а теперь коллекционеры отваливают за них бешеные бабки. Надо будет разузнать про некоторые альбомы, выяснить цены. Достаю конверт, открываю и отсчитываю двадцатки. Мы чокаемся кружками. Спрашиваю, как он оказался в Нью-Йорке.
— Я уехал за границу десять лет назад, когда потерял работу, сначала работал в баре на Майорке, потом нанялся на корабль до Флориды, отработал дорогу на Восточное Побережье, и приплыл в Нью-Йорк. Нашёл работу и, в конце концов, женился на местной девушке. Я владею половиной маленькой пиццерии, не какой-нибудь тебе говенный фастфуд. В прошлом году развёлся, но я гражданин США, так что смог там остаться. Там хорошая жизнь.
Говорю, что пару лет работал в баре в Гонконге. Там было классно, но я вернулся домой и остался.
— Я так не смогу, — говорит он, наклоняясь вперёд. — Я бы не смог тут жить после Нью-Йорка. Там можно зарабатывать нормальные деньги и твой уровень жизни будет выше. Нью-Йорк захватывает, настоящий рок-н-ролльный город. Эта страна вся бледная и усталая, её захватили гомики и яппи. Здесь всё мелко и мелочно. Так что - без вариантов.
Я перевожу разговор на пластинки, спрашиваю, как он собрал такую большую коллекцию, когда был молодой. Я не мог себе позволить купить и половины тех записей, которые хотел. Сейчас я покупаю больше новых записей, чем в свои пятнадцать-шестнадцать лет, а тогда музыка была моей жизнью. По нему не скажешь, что он из богатой семьи, с его-то юго-западным выговором, так что тут должна быть другая ситуация.
— У меня брат работал в музыкальном магазине в городе, так что я часто туда заходил и брал что-нибудь. Он даже специально заказывал записи и подделывал отчётность.
Он улыбается, вспоминая старые добрые времена, и это одна из тех счастливых пауз в жизни, когда лучше просто не бывает. Каждый мечтает иметь старшего брата или сестру, и чтобы кто-нибудь из них работал бы в музыкальном магазине. В то время денег всегда не хватало. Только когда я начал работать, я начал регулярно ходить слушать группы.
— Я был хорошо в такой теме, когда я был моложе, но сейчас мне всё равно. Я ходил на кучу групп. Видел «Клэш» в Бристоле и Миллуоле, в тот день в Миллуоле играли «Ровере»*, и миллуолская братва вдруг налетела и долго гоняла нас. Великое было время. Я вернулся и обалдел, неужели это та же самая страна? Куда-то делся запал. Смотришь по телеку на группу, и они или какие-то диско-танцоры, или пиздомордые придурки, одетые в стиле шестидесятых.
Его глаза подёрнуты поволокой, может, он жалеет, что уехал. В любом случае, он неправ. И сейчас хватает хорошей музыки, но настали тормозные, спокойные времена, и это отразилось на звуке. Сегодня мало кто пишет социально-направленные тексты. Правые выиграли политическую войну за Британию, и настала эпоха эйсид хаус. Вместо того чтобы писать о крупном бизнесе, войне, полиции, тюрьме, работе, насилии, расизме, образовании, здравоохранении, обеспечении жильём и всём таком прочем, все слова проходят через фильтр сосредоточенности на Е**, любви и праве на танцы. Когда мы были детьми, было две стороны. Сейчас осталась одна. Творится всё то же самое, только теперь об этом не говорят. Другие времена, наверно.
— Тебе надо перебираться в Нью-Йорк.
Панк в США поднимается сейчас, но вряд ли Барри в курсе. Я ещё чуток сижу с ним, улыбаюсь, в итоге - пробыл там два часа. Еду назад, мне жаль, что он продал записи, но здорово, что он продал их мне. Там сотня альбомов и сотни две синглов. Будет мне счастье, когда я приеду. Для одного дня - отличный улов.

* Millwall Rovers - футбольный клуб Миллуола
** Экстази.

Если бы всё вышло по-другому, я мог бы кончить, как Барри, прожить остаток жизни за границей. Если бы Смайлз не умер, или я вернулся бы в Гонконг, начал бы встречаться с девушкой, женился бы, переехал в Штаты и осел в Нью-Йорке? Открыл бы бар, и Барри бы работал на кухне. Как будто видишь другую версию себя самого. Никогда не верил в пиздёж, что панк начался в Нью-Йорке - часть хитрожопого плана этого гения Малькольма Макларена, среднестатистический подросток видит всё не так, как истеблишмент, жертвы моды и крупный капитал, для которых панк -только булавки и ошмётки с помойки художественных школ. Мой панк был антимодной музыкой парней в бутсах, с текстами о нашей жизни. Dr Feelgood и Slade в моём восприятии панка значат гораздо больше, чем Игги Поп и the New York Dolls.
Никто не отрицает, что the Ramones были не хуже Пистолетов, Damned и Clash, я помню, как впервые услышал «Sheena Is A Punk Rocker», стоя на краю танцпола, со сведёнными яйцами, посасывая одну банку лагера уже три часа, и моя кожа затрепетала, когда они заиграли, я за все годы пару раз ходил на The Ramones, их знак «GABBA GABBA HEY» чётко показал, что панк всё осознал, но у него есть чувство юмора, и он стебётся сам над собой. Панк наполняет мою жизнь, и вокруг полно таких историй, возьми кого хочешь из Финсбери Парка, Лэндброук Гроув, Гершема, Суиндона, Слау, Лидса, деревень центральных графств или долины Уэльса, Белфаста или береговых городов в Шотландии. Для меня американский панк - это The Ramones, Dead Kennedys, Black Flag, Minor Threat, Nirvana, Fugazi, Rancid - такие группы. Хип-хоп тоже направление панка, и the Beastie Boys понимали это с самого начала, как и The Clash. И что ещё надо помнить - панк просто ярлык. Значит всё и в то же время ничего.
Начинаю думать о Гонконге, искра во взгляде Барри, когда он рассказывал о Нью-Йорке. Быть чужаком - это свобода, но в то же время ты всегда скребёшь по поверхности, прохожий, заглянувший в окно. Идеального ответа нет, жизнь полна конфликтов, именно в этом пиздец партийной политической системы - ты выбрал торговую марку, и тебе придётся соглашаться со всем, что они говорят. Не менее важно реальное влияние, а в этой стране простые люди никогда не будут иметь права голоса. И все это знают. Что не значит, что надо всё бросить и жить за счёт работающих людей, как трастафари* и студенты - притворяются бедными, живут пару лет по сквотам, а потом открывают собственный бизнес. Проблема в том, что все варианты перекрыты очередной пачкой полудурков, из тех же, что и Тори и Новые Лейбористы. И все сдались.
У Перекрёстка 10 движение замедляется, и я ползу мимо поворота на Уокинг, две девушки в «Мини»** улыбаются, проезжая мимо. Они симпатичные, и я чуть не влетел в зад «Ягуару». Этот парень из Суиндона не идёт из головы, неправильно он говорил, это просто индустрия моды захватила контроль над музыкой, что значит, нормальные группы не могут выйти на аудиторию. И сейчас выходят новые вещи, которые нигде не звучат, а авторы продолжают писать. Их слова не игнорируют, потому что им всем за двадцать пять, сейчас лучшие авторы страны вынуждены продираться сквозь мир музыки годами, но это просто бизнес взял верх, и нормальные люди оказались по подвалам. А всё эта блядская идея, что форма важнее содержания.
Движение становится ещё медленнее, и я роюсь в сумке кассет, достаю «Mermaid Avenue» Билли Брэгга, вставляю в магнитолу и перематываю на начало, улыбаюсь тем девчонкам, снова трогаюсь, в замедленной съемке - силуэты машин, а мне так хочется вдавить ногу в педаль и разнести задницу этому «Ягуару», но я сдерживаю себя. В Нью-Йорке есть музей, посвященный Вуди Гатри, Билли Брэгт поехал туда и подобрал мелодии к текстам, для которых Вуди так никогда и не написал музыку, похоже, такие вещи не устаревают. Когда мне было лет восемнадцать, я купил сингл The 101’ers «Keys То Your Heart/Five Star Rock “N” Roll Petrol» на обратной стороне пластинки The Clash, потому что Страммер раньше играл в The 101’ers. На обложке его звали Вуди, в честь Вуди Гатри, и я пошёл и купил его альбом. Позже прочитал про его жизнь, как он был беспризорником во время Депрессии, путешествовал в товарных вагонах и стал величайшим американским фолк-певцом. Он умер в Нью-Йорке, от той же болезни, что погубила его мать. Это хорошая музыка. Часть традиции. Неплохо бы съездить в Нью-Йорк, заглянуть в его музей. Оно того стоит.

* Трастафари - безработная, но финансово обеспеченная богема.
** Марка малолитражки.

Чарли пришёл в полпятого, мы побросали кофры в багажник фургона, завернули их в одеяла и зажали за водительским сидением, чтобы они не поцарапались, на полу набросан картон; мы делаем всё, что можем, чтобы спасти кофры от смазки и грязи, большие кофры с узорным покрытием для семи— и двенадцатидюймовых синглов, чёрные виниловые полукофры для LP, каждый с массивными стальными углами, наружные петли, защелки и железная защита на гранях, вспоминаются Technics 720, стальные колёса хип-хопперов, классические деки; они появились на свет двадцать пять лет назад, и с тех пор лучше не было, по крайней мере, в их ценовой категории; вся фишка - в безредукторной вертушке со стробо-мониторингом, оча-ровашка, и мы заворачиваем деки ещё одним слоем одеял, проверяем, чтобы они были нормально закреплены и не побились в дороге; в этой поездке каждая вещь лежит на своём месте, мы втроём скидывались по пять сотен фунтов, чтобы купить фургон, машина компании, и Чарли платит дорожный налог и страховку; и проходит техосмотр, потому что днём гоняет её на основной работе; сейчас я сижу сзади и слежу, чтобы ничего не отвязалось, а Чарли едет к Альфонсо, задом сдаёт к гаражу; Альфонсо выходит и стучит по кузову прямо напротив моей головы, так что попадает фактически мне по мозгам, открывает профессиональные замки, которые превращают древний гараж из шлакобетона в Банк Англии, простому вору тут ловить нечего, бомжам там всяким, которые лезут стырить банку шурупов и старую наждачку; и мы пристёгиваем колонки к стенам фургона, следом - запасную деку и уси-лок, полная коробка проводов и всяких запчастей, в которых я вообще ничего не понимаю; техник у нас Чарли, за записи отвечает Альфонсо, он в этом деле упёртый - вообще пипец, любит свои диски больше, чем женщин, запирает гараж, мы едем в Фелтхэм, выезжаем на М4 в центре Слау, три перекрёстка до Хестона, до дороги с двусторонним, и - по Великой Западной Трассе; и мы играем в каменном здании, ему лет сто, а смотрится, как будто его построили во времена Саксов; стены унылые и выщербленные, как будто стоят в корнуоллском вереске и ждут, когда набегут девонширские ребята с картечными пушками и вломятся в дверь, специально усиленную против сквотеров; но те парни, которые нас наняли, сняли это место задёшево, даже окна ещё заколочены; и они собираются превратить его в местный центр тусовки, а когда-нибудь в будущем, когда найдут деньги, обустроить здесь студию, у каждого из нас есть большая мечта: открыть собственное дело, контролировать средства производства; они местные ребята, так что идея неплохая, работать для общества, а не ради больших прибылей, ведь если ты работаешь в Фелтхэме, вряд ли сюда припрётся золотая молодёжь, чтобы всё обосрать; на окраинах Лондона такие ребята не водятся; мы в пяти минутах от автобусной станции, на боковой улочке, сбоку - начальная школа, и дальше - какие-то древние разваливающиеся госучреждения; вон маленький центр одиноких родителей, дальше идут жилые дома, дети вопят, взрослые разговаривают; в таких местах мы обычно и играем, собираем толпу, которая не дружит с модой, все возраста, люди с нулевыми возможностями, которые хотят слушать музыку, и не разбираются ни в сцене, ни в дресс-коде, обычная британская внешность; мужчины - с короткими волосами, женщины — крашеные блондинки; к нам ходят все, одна толпа может сильно отличаться от следующей, нам не сложно переключаться, и что ещё хорошо в этих тусовках - тут не надо быть совсем профессионалами, делать светомузыку и крутить видеоряд, устанавливать экраны и качать туман; здесь легко пришли, легко ушли, туда-сюда, вроде схема работает, стартовые расходы минимальны, и нет ни шикарно одетых мудаков, ни скотов-вышибал; а в больших и типа модных заведениях танцпол забит дрочилами всех сортов, потому что там решают деньги и поза, а для нас это хобби; мы просто любим этим заниматься, болтаем с ребятами, которые сняли помещение; один из них знает Чарли, они помогают нам разгрузиться и установить технику, иногда, конечно, приходится играть и в более профессиональных залах, их у нас мало; так что всё в порядке, тут нельзя поставить дело на поток, каждый раз - как последний, и разум остаётся открыт; это другая музыка, но тот же уровень честности; и однажды мы обдолбались, и мы с Чарли пошли пройтись, а Альфонсо остался потрясать народ размерами косяка, который скручивал, эдакое полено, завёрнутое в бумагу, а мы вышли на главную дорогу, прошли мимо толпы грузовиков у моста на станцию, дошли до еле растущего торгового центра, бетонные блоки, обтёсанные ветром, обычные оптовые супермаркеты окраин Лондона, и новый паб на углу, окна заклеены рекламой «пинта за фунт», сделанные вручную карточки для штук двадцати одиноких алкашей, рассеянных по пабу; и Квинсмер умывает все местные магазины, гордость города, гордость галереи, особенно теперь, после ремонта; и мы идём в Вимпи выпить по чашке кофе, смотрим на прохожих мужчин и женщин; их головы наклонены против ветра, машины стоят в пробке из-за дорожных работ, грохот отбойных молотков, и когда солнце начинает заходить, я возвращаюсь в точку, слоняюсь там с какими-то записями, ставлю «England Belongs То Ме» Cock Sparrer, потом «England’s Irie» Black Grape, раскладываю пласты и проверяю вертушки; и вот я уже толкаю приветственную речь, Чарли начинает свой сет, и вот Альфонсо оттормаживается, и вместе с ним тормозит всё происходящее, потому что толпа должна была отстать, начать волноваться, это входит в план; всё зависит от того, что за люди собрались и как они реагируют; и когда мы начинаем в девять, в пабе в углу сидит толпа игроков, часть стен раскрашена, часть чистая; и я вышел, со мной панки семидесятых, восьмидесятых и девяностых, разные влияния разных времён, добавим по вкусу пару записей рэпа, отполируем «2 Тоном», добьём Madness, я получаю шестьдесят фунтов за пару часов работы, что совсем неплохо, наличка в кармане, музыка идёт отлично, особенно классика; местные постарше подпевают «Hersham Boys», «Babylon’s Burning», «Наггу Мау», «Sound Of The Suburbs», «One Step Beyond», «Eton Rifles»; ребята, которые едва родились, когда эти синглы выходили, тоже в теме, я каждый раз это замечаю, музыка у них в крови; панк -высшая форма музыки бунта в этой стране, пока не начался распад, и реакция всегда нормальная; это часть наших традиций, а если оглядеться, то рядом обязательно найдётся девушка, которая стоит и смотрит на тебя, есть молоденькие, есть взрослые и толстые, сегодня тут тусит такая деревенщина - вообще, короткие хэбэшные юбки, голые ноги, болтающийся жёлтый материал, обёрнутый вокруг задниц и ног, потягивают газировку и лагер; а вон стоят четыре парня, полный отстой в своих «Фила»*, «Найке», «Рибоке»,

* Тоже брэнд спортивной одежды.

наверно, думают, во я мудак, сам себя опустил; так смешно глядеть на мир чужими глазами, признаться честно, я просто смотрю за работой других людей, не боюсь крутить головой туда-сюда, работая над теми же темами; это настоящая жизнь, и хотя мы любили музыку, когда были детьми, мы никогда серьёзно не думали собрать свою группу и выйти на сцену, подняться над аудиторией; но это другое, ты играешь музыку и остаёшься на заднем плане, всё дело в выборе момента и ощущении, как надо и как не надо; некоторые конечно говорят о какой-то идеальной формуле, но лично я её не знаю; жарко и душно, стараюсь каждую пластинку вернуть в правильный конверт, слова льются из колонок, люди подпевают, злые слова и улыбающиеся лица, вот в чём прикол, размышляй над всяким, но не воспринимай себя слишком серьёзно, разрушай культуру серьёзности, уничтожай; месяц назад мы с Чарли играли в пабе в Западном Дрейтоне, забитом семнадцати— и восемнадца-тилетками, мутная толпа детей, которым не интересен реггей; сегодня вечером Альфонсо без работы, и стоило мне поставить «Anarchy In The UK», весь народ поднялся, вышибалы потели, пытаясь сохранить контроль; и когда всё снова пошло плохо, я остановил пластинку, играющую «Life On Mars» во имя старых добрых времен, улыбнулся; когда речь идёт о музыке, у неё нету срока годности; в этом фишка сэмплинга и миксинга, переоткрытия и воскрешения, всё связано; и в обыденной жизни наша история продаётся дёшево, её уже выбросили из головы, неважно, что это -музыка или другая область социальной истории; а в таких местах, как это, неважно, что 7-дюймовка, которую я ставлю, двадцатилетней давности или что-то более свежее; и когда выходит Чарли, я знаю, он сделает очередную версию без слов, машины захватывают мир, это часть культурного движения, и вечер получается что надо; Чарли здорово завёлся, и я оставил всё на него, пошёл выпить, затерялся в толпе, с глаз долой, из сердца вон, кроме разве что Сары, которая пришла, разгорячённая, с другом; не ожидал встретить её здесь, сюрприз, однако, но я не жалуюсь; я говорил, мол, приходи, если хочешь, правда, не думал, что она таки придёт; только что встретился с женщиной, она смотрится клёво; в виниловых штанах и маленьком топике; чувствую, как пульсирует член, она потеет, лицо покрыто капельками, мощные духи, запах выпивки, наркотиков и огромных шкафов-футболистов окружает нас, тушь для глаз лежит толстым слоем, отлично; Чарли ломит вперёд, ускоряется, ускоряется, раздевает музыку до костей, сбрасывает вокал, показывает голую технику; но жизнь идёт по кругу, так что однажды слова снова приобретут смысл; шаг назад и два вперёд; так устроен мир, ничто не стоит спокойно; и только в одном можно быть уверенным - что всё меняется, бесконечный цикл, и впереди не ждёт совершенный мир, время движется; но это не значит, что мы становимся лучше или хуже; и Сара с другом расслабились, Сара бормочет что-то, взгляд по-прежнему обжигает, как лезвие; она говорит прямо мне в ухо, ничего не понятно из-за грохота музыки, пахнет куревом и выпивкой, люблю, когда женщина так пахнет; она знакомит меня со своим приятелем, тот говорит «привет», а потом уходит трепаться с кем-то, а я остаюсь пить лагер из банки, бочки с разливным ещё не поставили, и остаток вечера я провожу с Сарой, сокращаю дистанцию, сам не понимаю, что за хуй-ню я несу, продолжаю, куда деваться; и вот музыка замедляется, Альфонсо раскачивает колонки «Wreck A Buddy» Soul Sisters, именно в тот момент, когда люди начинают тормозить, грязные слова в грязной песне, кто-то начинает медленный танец; а я прислонился к стене, стучу ногой по кирпичам, толпа рассасывается, оставляет нас собирать технику и грузить в фургон, тащим кофры на улицу; приятель Сары давно ушёл, он местный, провожает домой её сестру, Сара помогает нам, ей по фиг, что она испачкает руки; и мы стоим на улице, фургон забит винилом и оборудованием, тихая улица и красивое небо, мерцают миллионы звёзд; Сара показывает на луну, в ушах звенит после музыки, когда стоишь вот так, простые вещи становятся важными, в этом и прикол, хорошая музыка и хорошая компания, никаких тебе психов, никто на тебя не пялится, пускай здесь и сейчас остаются проблемы, но большинство людей не ссыт в собственном лифте, и это не такая ночь, когда толпа мужиков выстраивается единым фронтом или несётся кучей; сегодня всё не так, люди узнают музыку, которая стучится к ним в души, им интересно, хотя бы большую часть времени; и мы стоим и болтаем с ребятами, которые держат это заведение, очень жаль, что вечер подошёл к концу, пора выдвигаться, ехать сквозь пустые улицы Западного Лондона, на шоссе М4; в такое время на автостраде хорошо, широкая пустая полоса чёрного бетона бросается под фары; Чарли врубает дальний свет, когда мы проскакиваем под М25, и вылетает на дорогу на Лэнгли, и вот за холмом центр Слау, под колёсами ухабы; когда мы съезжаем на окружную дорогу, я сижу сзади, Сара трёт мне яйца, Альфонсо то и дело наклоняется, пытаясь расслышать музыку, Чарли поставил свою компиляцию «Outcaste», микс бонгов, цифровых ударных, и всё заглушают взрыки-вания выхлопной трубы; я убираю её руку, и мы перемещаемся к Альфонсо, воздух свеж и холоден, особенно после бензиновой вони в фургоне; я помогаю ребятам разгружать технику, оставляю свои пластинки в гостиной Альфонсо, провожаю Сару домой; мир мёртв и тих, как будто объявили комендантский час, мимо едет полицейская машина, тормозит, видит, что это мужчина и женщина, уезжает; и когда мы входим, она говорит, мол, давай позвоним в «Чапатти Экспресс», но я отвечаю, он закрывается в пол-одиннадцатого, и она берётся за дело; я слышу запахи, она готовит какой-то тост, пока я сижу на диване и играю с пультяшкой от телека, щелкаю по каналам; у этой девочки тут всякого полно, обычные, спутниковые, кабельное теле- видение, всё заряжено по полной, чёрная антенна за кухонным окном ловит мультфильмы, проверенную классику, что угодно, лишь бы занять ребёнка; а я продираюсь сквозь дешёвые заграничные фильмы, бесконечные новости и телешоу, передачи ни о чём, авторам важнее забить эфирное время и привлечь спонсоров, чем сделать качественную вещь; они придумывают истории на пустом месте, передирают американские игровые шоу, где бедные белые и чёрные уничтожают близких и любимых, немецкие и скандинавские кулинарные передачи, каждый вид спорта, существующий на Земле; и я погружаюсь в электроннолучевое разглагольствование о законе и порядке, о войне добра и зла, его ведут пустоголовые и трусливые карьеристы, без чувства юмора, без всего, экран затягивает меня и я вижу лицо одного из тех, кто заключает через меня пари, он скармливает нации те же старые слова, каналы забиты дерьмом, та же старая мантра: «ОДИНОКИЕ МАТЕРИ, ОДИНОКИЕ МАТЕРИ», по фиг на их детей, этим говнюкам нравится висеть на перекладине и вещать массам, меня тошнит, то же старое говно, я слушаю его всю жизнь; прикол в том, что они никогда не исчезают, просто меняют масти, и я вырубаю телек, так и хочется зарядить чем-нибудь тяжёлым в экран; поднимаю взгляд и вижу, Сара стоит в дверях с тарелкой тостов, и словно я умер и попал на небо, сажусь и ем, пью чай, который она сделала, сижу напротив и улыбаюсь, когда она суёт в рот кусочки хлеба, перекладывает ногу на ногу, ей бы работать моделью, если бы модели не были тощими малолетними наркоманками, которых избивают сутенёры; и когда я доедаю, мы болтаем о том о сём, и вот она встаёт передо мной и берёт меня за руки, тянет подниматься и ведёт в спальню; там мы стоим и целуемся, раздеваемся, и она поворачивается и наклоняется, опираясь руками на туалетный столик, дешёвая поделка, которая того и гляди перевернётся, искусственное покрытие приклеено к фанере, большое зеркало, слишком
большое для туалетного столика, и шторы тонкие, солнце восходит, сколько же мы проговорили; и мы покрыты оранжевым светом, мне жаль людей, которым надо вставать с рассветом и пилить на работу, всякие грузчики и складов-щики, бармены идут домой, отцы просыпаются, чтобы поработать сверхурочно; все прячутся от солнца, строят жестяные пирамиды и подметают полы, монотонная работа на конвейере; Сара покачивает попкой в воздухе, и я делаю шаг вперёд, ищу взглядом презервативы, нахожу на другой стороне кровати, быстро достаю один, натягиваю, разглядывая холмики её позвоночника и линию бедер; и тут замечаю себя в зеркале и начинаю смеяться, ничего не могу поделать, неряшливый парень, которому надо побриться, майка с надписью «ШУМНЫЙ ГОРДЫЙ ПАНК», которую я так и не снял, я ее ношу под рубашкой; я буквально помираю со смеху, и Сара тоже смотрит в зеркало, лицо краснеет, она хочет знать, чего я так ржу, думает, над ней, что я прикалываюсь так; и я говорю, ничего, ну такой прикол, не удержишься, как будто смотришь фильм, и старый оборванный актер пыхтит, пытаясь трахнуть классную женщину на сорок лет моложе его, полная чушь, абсолютная; Сара тянется вниз и хватает меня за яйца, сильно их сжимает, и я тут же перестаю ржать; это я над собой смеялся, не над ней, стебусь сам над собой: бледная белая кожа английских новостроек, волосы, которые я обрезал бритвой, побрил перед уходом, и наверняка от меня воняет, надо помыться, смыть запах пота и выпивки, надо привести себя в порядок, заткнуться и идти к декам, бьющимся в задней части мозга, врубиться в подборку «Пэриша», попытаться войти в механический ритм электронного секса; может, сейчас это не лучшая мысль, но внутри я хохочу во всё горло, ну и что, не надо думать, что говоришь, иногда надо дать себе волю, бросить тексты в чёрную топку, сосредоточиться на синице в руках; я в ударе, смотрю на презерватив, работающий по назначению, это новая марка гондонов, разработанная для более жёсткого секса; и я снова смотрю в зеркало, вижу эдакого старьёвщика за работой, строю зеркалу рожи, ничего не могу с собой поделать, губы расползаются в улыбке, и видны зубы, Сара кончает, отодвигается вперёд, говорит, что уже больно; и я вытаскиваю, надеюсь, она поможет мне руками, а она начинает разборки, ей кажется, я издеваюсь над ней, а я нет; это тоже разновидность расслабления, и я пытаюсь объяснить, что я просто счастлив, а когда ты счастлив, многое кажется смешным; и я объясняю ей, над чем смеялся, и она улыбается, говорит, что майку надо постирать, меня побрить, никаких проблем, крепкая женщина, которая следит за собой, в этом и прикол, лучше не бывает, хорошая музыка, хорошие друзья, хорошие деньги; и хорошая девушка предлагает хорошо позаниматься любовью, она усаживает меня и помогает мне кончить, признаю, я готов влюбиться первый раз в жизни, когда она идёт в ванную и начинает набирать воду; и я ещё несколько минут сижу на кровати, подхожу к окну и смотрю на пустую улицу; во всем мире сейчас нет ни человека, и я стою так пару минут и размышляю, потом иду посмотреть, чем она там занята, оказывается, она на кухне, одета в пушистое платье и тапочки с Микки Маусами, кипятит чайник, чтобы сделать ещё по чашке чая.
Наверно, в конце концов, дело действительно в размножении, постоянная пульсация жизни и смерти, семена, которые надо посадить, нежно и ласково, в теплоту живота Матери Природы; и я замечаю в отдалении отца, когда съезжаю с основной дороги, белая точка волос движется между кустами бамбука и ржавыми заборами участков. Мама выходит из хибары, и старик поворачивается и кивает, идёт к ней и исчезает внутри. Я в ясном и крепком сознании, прекрасное и сочное настроение, какое приходит в конце удачной недели, жизнь несётся, крепкая и устойчивая, прекрасная женщина готова открыть мне дверь и в карманах есть монеты. Вот так и надо жить, дни сменяют друг друга, никаких осложнений, так всегда, дела идут лучше всего, когда начинают собираться облака перед штормом, так что я улыбаюсь и говорю себе держать ушки на макушке.
Я втискиваюсь рядом с фургоном Эла, с надписями по стенам «САНТЕХНИКА АЛЬБЕРТО». Альберт - парень среднего возраста, с тряским пивным животом и сухим кашлем от сотен сигарет, что он выкуривает каждый день. Он совсем не похож на латиноса, но он специалист, работал на меня за небольшие деньги, когда я ремонтировал квартиру, говорит, что «О» на конце имени помогает обтяпывать делишки. Мол, женщины чаще всего ведут хозяйство и принимают важные решения, и когда они читают имя Альберто, им представляется стильный итальянец. Похоже, среди моих друзей это сработало бы по-другому; их мужья, пролистывая Жёлтые Страницы и, заметив латинское имя, сразу бы вычеркнули парня из списка, потому что представили бы проходимца вроде Бареси. Альберт говорит, что последнее слово всегда остаётся за женщиной, и когда он приезжает, мужики ужасно рады, что приехал не обольстительный говорун, метящий бабе в трусы, и его тут же нанимают. Этот двойной блеф кажется мне полной хуйнёй, но ему нравится. У них с отцом участки рядом.
Я захожу в ворота, мама, кашляя, бродит по дому с бутылкой, тот же кашель, что и у Альберта. Она привыкла к самому плохому наркотику, куда там экстази. Она пыталась, но не смогла бросить. А я никогда не думал о матери и отце, когда был ребёнком, они просто были рядом, жили своей жизнью, работали себе, считали каждый пенни, растили детей и счастливо просиживали перед телеком пять-шесть часов каждый вечер. И только когда старика уволили и он перестал смотреть телек, я увидел вещи, как они есть, выбор, который делают люди, чтобы поднять семью, их жертвы; и простая правда в том, что если ты живёшь сам по себе, можешь не рассчитывать на чужую помощь. Смешно, все такие великие моралисты, читают лекции о взаимопомощи, но никто сроду не позаботится о своих близких, о людях, кому действительно можно помочь. Много разговоров и мало дела, просто хотят, чтобы их видели в хорошем свете.
Весна - лучшее время года, жизнь снова просыпается, женщины выходят из спячки, всё становится возможным. Старик приезжает сюда каждый день, мама по возможности. Это его рай, и даже зимой он бывает тут пару раз в неделю, вспахивает землю, чтобы мороз проник внутрь и подготовил почву к севу. На Рождество мы ели его брюссельскую капусту, и он был так горд, что вырастил её, что не надо было идти покупать. Зима для отца ничего не значит, он просто ждёт, чтобы снова стало светло и можно было бы выйти на улицу. Сейчас он почти не смотрит телек. Я привык думать, что он болван, который сидит там, на диване, пациент психушки, который позволяет докторам колоть себе, что они хотят, что волны бытовых мелочей растворили его мозг. Но, как он говорит, если ты работаешь весь день и ещё сверхурочно, когда возвращаешься домой, то слишком измотан, чтобы ещё чем-нибудь заниматься.
— Всё в порядке, сын? — спрашивает отец, облокотившись на грабли.
Я киваю и сажусь в шезлонг, который он упёр с пляжа в Селси в прошлом году. У мамы тут термос с чаем, она налила мне чашку. Тут небольшой островок сельской местности, и когда я был ребёнком, я часто летом собирал вишни, в паре миль дальше по дороге. Был тут парень, он по ночам ходил воровать яблоки, цыган, он странствовал по всему миру, но когда появились путешественники новой эры, многое изменилось, старые места стоянок позакрывались, и исходные бродяги остались за бортом. Это приятные воспоминания, и я понимаю, почему отец приезжает сюда. Для мужчины это честная работа. Тот парень из Суиндона уехал в Нью-Йорк, интересно, где сейчас тот похититель яблок.
Пытаюсь вспомнить его имя, не выходит. Сейчас я редко выбираюсь на поля, застрял в городе, но это нормально, это мой выбор. Спрашиваю маму, помнит ли она, как я ребёнком собирал вишни.
— Когда ты приходил домой, вся одежда была в пятнах, на деревьях грязно, — говорит она, улыбаясь.
А я смотрю на её лицо, на нём следы прожитых лет, представляю смолу, осевшую в её лёгких, взгляд затуманивается, и я хочу обнять её и попросить не стареть, сказать, что она должна собраться и жить вечно. Я смотрю на отца, и хочу попросить о том же самом, сделать невозможное.
— Надо посадить вишни, любимый.
Отец поднимает взгляд и садится в другой шезлонг.
— Нормальные вишни тяжело вырастить. Надо ставить сети, чтобы птицы их не поели.
В доме через дорогу включается радио, любовная песня, названия не знаю. Чья-то любимая баллада. Лицо отца напрягается, но он оставляет всё, как есть, смотрит на Майора в дальнем углу участка, на заросшую вьюнком сетку, которую он поставил то ли для бобов, то ли для гороха. Майор живёт тут, в тиши и спокойствии, с тех пор как его любимая умерла, и дом перешёл к нему по наследству, раньше он ездил на работу на поездах, а потом получил удачное предложение на приватизацию. Выкупил дом и хорошо устроился. У него нет ни семьи, ни дорогих привычек, по крайней мере, мне так кажется. Если честно, я мало что о нём знаю. Он — вещь в себе. Тэтчер хорошо подфартила Майору.
— Мы умрём раньше, чем деревья вырастут и начнут плодоносить, — говорит отец. — Расти себе зерновые - и не ошибёшься. Порей, ревень, шпинат, свекла, картошка. Они не подводят.
— И морковь, дорогой.
— Морковь совсем не так проста, — говорит отец, хмурясь. — Песок, который мы засыпали в прошлом году, проредил почву, и мы защитили урожай. Повезло. Надо будет добавить ещё песка. Надеюсь, в этом году уродятся помидоры. Было бы неплохо. У них под шкуркой ферменты. Полезно для желудка.
— Лучше бы два-три дня не есть жареную картошку, — говорит мать, наклоняется вперёд и улыбается, кашляет, прикалывается над отцом, который расселся, словно великий Будда.
Я помогаю старику вскапывать землю, у него проблемы со спиной, большие толстые черви проскальзывают между зубьями грабель, я доделываю работу, и мне достаётся ещё одна кружка чая; солнце жарит высоко в небе, я покрыт потом, под поверхностью расцветает жизнь, а сверху земля сереет. Когда движение на магистрали стихает, появляется окончательное ощущение сельской местности. Красиво и мирно, днём тут в основном пенсионеры и безработные, люди, которые распоряжаются своим временем, не хотят сидеть дома и загнивать, борются и находят альтернативы, тащат себя за волосы вверх в затерянном мире ржавых заборов и поломанных досок, пластиковых бутылок из-под колы, под которыми прячутся ростки, старых окон в теплицах и залитых бетоном брусьев, ростков, проглядывающих из груд старья, покосившиеся хибары обиты пластинами из кокосовой стружки, повсюду цветут нарциссы, спасённые от общественной свалки.
Майор ворочает компостную кучу вилами, втыкает их в груду гниющей травы. Подъезжает полицейская машина, оттуда выходит коппер и зовёт его. Интересно, на фига. Коппер идёт к багажнику и достаёт три мусорных пакета. Майор идёт через ворота к машине и, кивнув, утаскивает мешки на участок. Машина уезжает, а Майор возвращается к работе, сгружает навоз в компостную кучу, прессованное дерьмо коней из конной полиции, залог успешной борьбы за урожай. Он всегда был местным придурком, патрулировал улицы и арестовывал людей за плевки мимо урны, если вспомнить, наверно, корни этого уходят в то время, когда мы были детьми. Часто плевались и слишком много дрочили. Помню, Майор стоит посреди двора, как опущенный, его обозвали идиотом, который крутится вокруг школьников. Никогда не думал о нём в этом ключе. Просто он был слегка тормознутый, и из-за того, что он бродил по округе дни напролёт, его все знали в лицо. Сейчас его редко кто видит, разве что кроме тех, кто у себя на участке. Я иногда пытаюсь с ним заговорить, но он не отвечает.
Участки стоят на самой окраине, в баре ниже по дороге на ужин каждую пятницу собираются алкаши, там же стриптиз, простой бар для синяков с простыми девушками, не какое-нибудь живое секс-шоу Прекрасной Белинды. Одна-две бензозаправки, заколоченные досками, пуленепробиваемое стекло заменили фанерой. Сорняки уже начали разрастаться во дворе, охренеть, как миллиарды семян и насекомых прячутся в щелях, ждут своего времени, готовы захватить территорию. В прошлом году было нашествие слизней, они истребили большую часть овощей, но это всё фигня, участок - просто повод выбраться на свежий воздух, хотя и в денежном плане они помогают. Я привёз отцу специальные семена, он просил забрать их в Вулис, ранние бобы и редиска, и каждый пенни посчитан, совсем как шпинат, он дорогой в супермаркетах и растёт почти весь год, если его растить вместе со свёклой.
Когда овощи прорастают, из ниоткуда налетают насекомые и начинают их обгрызать, слизни собираются под каждой доской и кирпичом. Отец нашёл старую трубу и врыл её в землю, заделал полифиллой, сделал из мусора пруд, огородная дань культуре «сделай сам», сформировавшейся во время войны и окрепшей в тяжёлые времена, наступившие после. Она проникла везде. Эти люди находили применение пластику, бумаге, стеклу, металлу, дереву, задолго до того, как администрация решила установить утилизационные баки на автостоянке в Хоумбейз. В прошлом году вывелось много лягушек, но даже они не смогли сожрать всех слизняков, и он уже накидал в пруд икры, надеется на большой приплод лягушек и тритонов.
— Ну что, ещё силёнки остались? — спрашивает отец. — Там ещё пятачок надо вспахать. Если не лень.
Я торчу там до шести, потом по дороге домой останавливаюсь у дома Криса, снимаю ботинки перед дверью, но всё равно оставляю грязные следы на ковре. Он сидит на диване, отмечает номера в лотерее, дети ссорятся за столом, вгрызаются в сырную пиццу и картошку фри, Крису пока не до еды, он знает, что его время придёт, волшебный момент, шары лягут как надо, и он сможет уволиться. Говорю ему, играй в лото со своей мамой, так шансы выше.
— Иди ты на хуй, — говорит он с тяжёлым вздохом. Кэрол приносит тарелки с порезанной пиццей и свежеразогретыми бобами. Я ставлю их на колени, прошу Даррена притащить соль. Он тихий ребёнок, кетчуп на его английской рубашке залепил трёх львов, похоже, как будто они грызут немецкий флаг. Кэрол садится и берёт пульт с коленей Криса. Убирает громкость, красивые люди хихикают, выстраиваясь на свидание вслепую.
— Жрать охота, — говорит Крис. — Там ещё пицца осталась?
— Джо её доел. У тебя наверно проблемы с щитовидкой. Как у мамы, когда она совсем потеряла вес.
Она поворачивается ко мне и пожимает плечами.
— Он постоянно ест. Не знаю, что с ним такое.
Когда мы были мелкими, мы считали, что у него солитёр, потому что у нас было мало китайских забегаловок, и все говорили, если ты заказываешь жареные рёбрышки, то в тебе поселится червь и сожрёт твои потроха, и твой живот вспухнет и лопнет; правда, мы никогда не покупали жареные рёбрышки, они были слишком дорогие, настоящий бриллиант в меню Мао. Сейчас Дэйв обычно прикалывается, что Крис тайком ездил в Лондон, снял мальчика и подхватил от него СПИД. Я говорю Кэрол, что это генетическое, часть ДНК, прирождённое свойство Криса.
— Похоже на то. Просто хочется, чтобы у него наросло побольше мяса на костях.
— Зато ни унции жира, — смеётся Крис, встаёт, смотрит в телек. — Милая, смотри, сейчас эта девчонка так перепугается, когда на неё наедет камера.
Ведущий программы одет до боли ярко и вульгарно.
— Ни хуя себе гомосек, — говорит Крис. Кэрол шлёпает его по ногам.
— Тише ты, тут дети.
Даррен, хихикая, поворачивается к нам, и я углубляюсь в борьбу с пиццей и бобами, мы с Крисом уговариваем по банке, и дети отправляются в постель, а Кэрол - в ванную. Он сидит в тапочках с Багзом Банни, их подарили ему на день рождения, спрашиваю его, мол, и кто тут гомосек, вспоминаю Сару рано утром в её Микки Маусах, и солнце светит в кухонное окно. Он улыбается и кивает, и мне пора бы домой, надо разобрать те пластинки, работа надолго, но надо её сделать, если я собираюсь их продать. В полдевятого ухожу от Криса, иду домой и достаю холодную банку лагера, выбираю из пачки альбомов «Blue Lines» Massive Attack, ставлю на проигрыватель.
Силсу и пашу, конечно, придётся долго разгребать эту кучу, но всё равно это выгодная покупка. Старые конверты надо заменить, найти пластиковые обложки, но гораздо важнее собственно винил, и я проверяю его на царапины, чищу своим волшебным раствором. Пластинки, которые мне нравятся и которых у меня нет, оставляю себе, и если состояние обложки лучше, чем у моей, меняю, но, по большей части, у меня всё есть. Картинкам повезло по-разному. Некоторые почти новые, некоторые истрёпаны. Скоро в Виктории большая ярмарка, отвезу эту пачку туда, вместе с тем, что я уже приготовил. Но сначала выставлю в интернете. В прошлом году в Виктории я сделал три сотни фунтов, но, похоже, в этот раз выйдет больше. Сейчас хватает подростков, которые ищут оригинальную музыку, не говоря уже о людях в возрасте. Винил - более специфическая штука, чем компакты, так что за пластинками приходят серьёзные люди. На дисках звук надо сначала декодировать, а потом перевести, а в пластинках звук идёт прямо через иглу и в колонки. Он теплее, и ди-джеи всегда выбирают его, всегда и везде.
Техника не может выдать больше, и конечно компакты идеально подходят для классической музыки, фишка в шероховатостях и ощущениях, которых никогда не добьёшься от компьютера. Никто не превзойдёт сессии на Сан Студиос с Элвисом, Карлом Перкинсом, Джерри Ли Льюисом и остальными. Оборудование было примитивным, но при этом чувства не потерялись в технике. Можно потратить целое состояние и близко не подойти к тому, что делали легендарные ямайские продюсеры. Считается только чувство, и к новой музыке это вполне относится. Ди-джейство - это искусство, я, конечно, простой крутильщик, но я стою и смотрю, как Чарли микширует звуки, и это само по себе потрясающее умение. Стоит застрять во времени, упустить инновации — скрэтч, сэмплинг и микширование — и ты обречён.
«Where Have All The Boot Boys Gone», сингл The Slaughter & The Dogs, качает по-чёрному, я бурчу, что вот он я, ставлю «The Call Up», семидюймовку Clash, нарезку из альбома «Sandinista». Я не оценил этот LP, когда он только вышел, трёшка, которую продавали по цене одного альбома, ставлю его, когда кончается «Blue Lines», теперь ясно, что Clash просто обогнали своё время. Слушаю все шесть сторон, ставлю иглу обратно на «The Equalizer», потом на «Crooked Beat» и «Оnе More Time», Майк Дред отлично вписывается. «The Call Up» напоминает мне о поездке на поезде через Сибирь, дорога от Пекина до Москвы, незадолго до резни на площади Тяньаньминь и развала Советского Союза, кстати, примерно в то же время рухнула Берлинская Стена. В те годы я взглянул на мир, понял несколько истин, и, близко познакомившись с расизмом и коммунизмом, осознал, насколько умеренная у нас страна. Семидесятые и восьмидесятые - нескучное время. Разделённая Европа и угроза ядерной войны. На экранах - Вьетнамская война, и в головах ещё свежа Вторая Мировая Война и Холокост. В наших знакомых детей стреляли в Ольстере, шла постоянная война между государством и профсоюзами, сельские и уличные бунты, время борьбы и убеждений.
Ставлю синглы рядком, вспоминаю, как мы ходили в Кэмден и как он изменился, стал туристической точкой, где сплошные профессионалы и студенты, пивняки, где мы квасили, превратились в модные пабы. Я часто ездил туда на ярмарку записей, везде был, там по ярмарке часто бродят психи, парни, которые хотят иметь каждый пласт, который только выходил. Сначала они скупают любимую музыку, потом не самую любимую. И это хобби захватывает всю их жизнь. Они в яростных поисках редкой записи заберутся куда угодно, и покупка для них станет по ощущениям не хуже секса с прекрасной женщиной. Всякие люди бывают. Кто-то, жирный и недолюбленный, следит за поездами на Клапамском узле, а у нас тут хуже - гремучая смесь интровертов и экстравертов, кто-то хочет сунуть запись в сумку и идти дальше, кто-то весь такой общительный, любит потусоваться и поговорить о техпроцессе и мутных группах, которые умудрились выпустить супердешёвое говно, и их записи оказались на верхушках ценовых чартов. Я редко пропускаю ярмарки, торговать по почте проще, но мне нравится бывать в Моркэмбе, Брэдфорде и Лейстере, я даже несколько раз ездил на континент. Люблю такую жизнь. Мне везёт.
Кроме упёртых коллекционеров есть ещё меломаны, люди, которые врубаются в каждую ноту и строчку. Они каталогизируют прослушанное, сравнивают новую и старую музыку, находят влияния и взаимосвязи.
Я понимаю людей, которые ходят в косухах и костюмах, ребят, которые микшируют записи и занимаются электроникой, но хотят больше знать о Sex Pistols и Special АКА. Всё востребовано, и я, наверно, мог бы разобраться в других областях, других стилях музыки, но я сосредоточил усилия на двадцати годах панка, 2 Тон, и ещё неплохо знаю реггей и ска. Панк - моя специализация, от семидесятых до новых дней. Соул я продам всей пачкой. Спихну кому-нибудь. Не хочу тратить время, разбираться в ценах. В пачку затесался «Nevermind» «Нирваны», он по времени не совпадает с остальными альбомами. Или куплен по дороге в Англию, или его оставил кто-то из жильцов. «Nevermind», и «Never Mind The Bollocks», и ещё «Never Mind The Ballots». «Нирвана» запустила новую волну панка в США. У меня есть все их записи.
Когда Курт Кобейн вышиб себе мозги, газеты расписали это как рок-н-ролльное самоубийство, забыли про человека и сосредоточились на идее, что наркозависимость - разновидность романтического бунта, объявили депрессию творческим страданием, хотя по-хорошему это чистой воды слабость. Так что, в конце концов, лицо обычного человека, который любил музыку и мог придумать мелодию и текст, оказалось на глянцевых плакатах, так же и бедняга Сид Вишес, подросток, раб большого бизнеса, чьи самоистязания вдруг оказались рок-н-ролльным шиком. Я читал в газете, что Сида изнасиловали в тюрьме в Нью-Йорке, когда его обвиняли в убийстве Нэнси Спанжен. Так, ляпнул журналист между делом. До сих пор не знаю, правда это или нет. Может, кто-то думает, типа сам виноват, мол, плевал в толпу, резал вены, ходил с панковской причёской. Может, им кажется, он заслужил и дозу героина, которую пустил по вене, когда погиб.
Интересно, сколько людей знает, что по-настоящему Сида звали Джон, что он пришёл в Sex Pistols на замену Глену Мэтлоку. Посмотрите на его фотографии, до того, как он вошёл в группу и научился мультяшно рычать, приятный парень, почти ребёнок. Кто-нибудь из старших должен был помочь ему выбраться. Гляньте на Макларена и Вествуд, прошло двадцать лет, они благоденствуют, и есть в этом что-то порочное. Они были частью истеблишмента, а члены группы - простыми ребятами, и этот парад мод и авангард были такими же элементами системы, как Палата Лордов. Все они были похожи, одержимы пустыми фразами, они жили в мире фантазий, хотели славы и богатства, разыграли карту представления системы о бунте, как будто в дресс-апе* есть что-то сложное. Мы называли его Тупой Сид, потому что все были в курсе, им управляют, используют в деловых интересах, мы ненавидели этих мразей. Не то чтобы мы имели что-то против него лично, просто мы понимали, что его на-ёбывают.
Стыд и позор, что из человеческого существа делают мультяшного героя на плакате, что безымянные бизнесмены делают бабки на его смазливой мордашке и элви-совской ухмылке, превращают его в пластмассовую куклу, нью-йоркский передоз, тупая идея рок-н-ролльного города, искристая галерея наркоманов и платиновых дисков. В голове играет «Город Мёртвых»** сингл The Clash, я вижу Диснейленд, полный мёртвых музыкантов, Дженис Джоплин и Джимми Хендрикс прячутся от Сида, Курта и Малькольма Оуэна, разбитый Форд Кортина - бампер в бампер с хромированным Кадиллаком, Оуэн вдавливает газ в пол и влетает в задницу Кадиллаку, гнёт решетку радиатора, царапает розовый лак, Сид тащит обрез, а Курт свешивается из окна и целится из пистолета в волосатиков, кричит, мол, чёртовы хиппи, Мэрилин хватает за яйца Джеймса Дина, когда он трахает её на крыше бензоколонки, разглядывая плебеев внизу, Джонни и The Self Abusers в толпе мажоров, и осколки «Некрофилии» Стюарта Хо-ума летят по улицам города, разбитого на музыкальные микрорайоны, и вой сирены полицейской машины, погоня за Кортиной. Беру трубку и приглушаю музыку, вслушиваюсь в голос Сары, сижу, болтаю, дека крутится, пластинка кончилась, и мы говорим долго-долго, трубка ложится на телефон час спустя, и мы договорились встретиться на следующей неделе.

* Dressing up - одеваться лучше, чем тебе положено по социальному статусу. Dressing down - соответственно, хуже. Жаль, что в России нет соответствующих терминов, хотя занимаемся мы дресс-апом и дресс-дауном регулярно.
** City Of The Dead.


назад  вперед

Наверх

О проекте Реклама на сайте Вконтакте Livejournal Twitter RSS

Система Orphus:  1. Нашли ошибку в тексте  2. Выделите её мышкой  3. Нажмите Ctrl + Enter
Система Orphus

© 2008–2015 READFREE