Глава 11. Бун Чу

Бун Чу развалился на коричневом диване, по-ковбойски скрестив ноги.
  — А вы раньше никогда не работали с «Синим муравьем»?
  Его глаза сверлят, как буравчики. Типичная черта американо-китайских ботаников? Этакое интенсивное бесстыжее любопытство.
  — Да, в Нью-Йорке, несколько раз, — отвечает Кейс со своего насеста за столом.

  — По контракту?
  — Да.
  — Я тоже.
  — А что вы делали?
  — Настраивал компьютеры. — Он умолкает на секунду. — Сначала окончил Техасский университет, потом Гарвард. Потом открыл интернет-компанию. Которая лопнула, конечно.
  По голосу не скажешь, что он огорчен. Кейс заметила: мало кто из бывших владельцев огорчается по поводу провала своих интернет-проектов. В основном они относятся к этому с циничным фатализмом, считают, что это к лучшему. Хорошо, если Бун не из их числа.
  — Если ваше имя набрать в «Гугле», то...
  — То услышите громкий хлопок, какой бывает, когда лопается перспективная интернет-компания. А еще встретите кое-какие упоминания о «цивилизованном хакере». Впрочем, это все сплетни.
  Он бросает взгляд на кибердевочек у стены, но ничего не спрашивает.
  — А чем занималась ваша фирма?
  — Сетевой безопасностью.
  — Живете в Америке?
  — В штате Вашингтон. У меня земельный участок на острове Оркас. Небольшой пятачок и часть горного склона. И кузов от трейлера «Аэрострим» пятьдесят первого года, подпертый шпалами. Все держится на плесени и еще на какой-то дряни, которая окисляет алюминий. Я давно собираюсь построить дом, да жалко портить вид на скалу.
  — И это ваша постоянная база?
  — Моя база вот. — Он пинает ногой свой антикварный чемоданчик. — А вы где живете, Кейс?
  — В Западном Манхэттене, на перекрестке Сотой и Одиннадцатой.
  — Да, я знал, что вы живете в Нью-Йорке.
  — Откуда?
  — Нашел вас в «Гугле».
  На кухне начинает свистеть чайник. Кейс встает. Бун тоже встает, идет за компанию на кухню.
  — Интересный желтый цвет, — комментирует он.
  — Дэмиен Пиез.
  — Вы о чем?
  — Фамилия такая — Пиез. «Завтрак с овсянкой». Режиссер видеоклипов. Не знакомы с его работами?
  — Так сразу не вспомню.
  — Это его квартира. Бун, а что вам предложил Бигенд?
  — Партнерство, как он выразился, — говорит Бун, и Кейс чувствует, что он внимательно следит за ее реакцией. — Хотя я не вполне понял, что он имеет в виду. Он хочет, чтобы я работал с вами. Мы должны найти человека, который выкладывает видеоклипы в интернет. Все расходы будут покрыты; насчет гонорара я еще не говорил.
  Волосы у него плотные, жесткие, типичная китайская щетка. Лицо чуть вытянутое, изначально женственное, но впоследствии, должно быть, закалившееся в передрягах, которых наверняка хватало в жизни китайского мальчика по имени Бун, выросшего в американском городке под названием Тулса.
  — Он вам объяснил, почему мы должны работать вместе? И вообще, зачем ему нужна я? — Кейс кладет в заварник пакетики так называемого чая, заливает кипятком. — Извините, забыла спросить: может, вам кофе?
  — Нет, пусть будет чай.
  Бун подходит к раковине и начинает мыть стоящие там кружки. Что-то в его движениях напоминает повара, с которым Кейс одно время встречалась. Тот так же сноровисто складывал полотенце перед тем, как вытереть посуду.
  — Бигенд сказал, что не хочет изобретать велосипед. — Бун ставит чашки на стол. — Сказал, что если кто и сможет вычислить, откуда берутся эти обрывки, так это вы.
  — А ваша роль какая?
  — Я должен вам помогать. Вы даете идею, я воплощаю ее в жизнь.
  Кейс смотрит на него:
  — А вы уверены, что справитесь?
  — Конечно, я не всесилен, но пригодиться могу. Как говорится, практик-ассистент широкого профиля.
  Кейс разливает чай в кружки.
  — А сами вы хотите это делать?
  Он выуживает пакет так называемого чая, нюхает его.
  — Что это такое?
  — Не знаю. Нашла у Дэмиена в шкафу. Кажется, чай без кофеина.
  Бун дует на кружку, осторожно пробует, морщится:
  — Горячо.
  — Ну так как? Вы хотите это делать?
  Он держит кружку у рта, смотрит на Кейс сквозь ленточки пара.
  — Честно говоря, пока не решил. — Он опускает кружку. — Это интересная задача, теоретически. Насколько мы знаем, с ней никто еще не справился. Время у меня сейчас есть. А у Бигенда есть деньги, которые он готов потратить.
  — Это ваши «за»?
  Он кивает, делает глоток, снова морщится.
  — Да. А против в общем-то одно: Бигенд. Такие вещи трудно сопоставить, правда?
  Бун подходит к окну и, похоже, смотрит на улицу. Потом показывает на круглый прозрачный вентилятор, который вмонтирован в верхнюю панель одной из створок:
  — У нас таких нет. А здесь они везде, во всех окнах. Непонятно, зачем они вообще нужны.
  — Эффект Зазеркалья, — отвечает Кейс.
  — Зазеркалья?
  — Разные мелкие отличия.
  — Для меня Зазеркалье — это Бангкок. Все чужое, азиатское. А здесь практически все, как у нас.
  — Нет, не все, — возражает Кейс. — Вы же заметили вентилятор. Это местная английская вещь, они его сами изобрели, разработали конструкцию. И скорее всего здесь же изготовили. Британия всегда была индустриальной страной. Зайдите в магазин, купите ножницы — это наверняка будут английские ножницы. Они здесь все делают сами. А цены на импорт всегда искусственно завышали, чтобы ничего не ввозить. В Японии та же ситуация — там каждая мелочь, каждый шурупчик местного производства.
  — Да, я понимаю, о чем вы говорите. Но знаете, такое положение долго не продержится. Сейчас все бигенды мира над этим работают: над стиранием границ. Скоро уже не останется таких зеркал, за которые можно будет убежать. — Бун смотрит ей в глаза. — По крайней мере в смысле мелочей и шурупчиков.
  Они несут кружки в гостиную, садятся на старые места.
  — А вы? — спрашивает Бун. — Что вы думаете о Бигенде?
  Кейс не может понять, зачем она вообще продолжает этот разговор. Наверное, из-за мимолетной утренней встречи в толпе, которую Бун не помнит. Или только делает вид, что не помнит. Это идет вразрез с концепцией урбанистической разобщенности: сначала сталкиваешься со случайным прохожим, которого наверняка больше никогда не увидишь, а потом он снова появляется в твоей жизни.
  — Хьюберт Бигенд — умный человек, — отвечает она. — Но он мне не очень симпатичен.
  — Почему?
  — Ну, мне не нравится, как он себя ведет. Как обращается с людьми. Трудно объяснить. Какая-то смутная неприязнь. Конечно, этого мало, чтобы отказаться от контрактов с его фирмой. Однако работать на него лично...
  Кейс тут же жалеет, что проговорилась. Она ведь совсем не знает этого человека. Что, если он сейчас пойдет к Бигенду и обо всем доложит?
  Бун сидит на диване, обхватив кружку длинными пальцами и глядя на Кейс.
  — Бигенд может позволить себе покупать людей, — говорит он. — Я, конечно, не хочу превратиться в один из ключиков на его цепочке. Но речь идет о больших деньгах, у меня нет иммунитета к таким деньгам. Когда моя фирма стала разваливаться, я вынужден был делать некоторые вещи, о которых теперь жалею.
  Кейс смотрит на него. Это правда, или он просто рисуется?
  Бун хмурится и спрашивает:
  — Как вы считаете, зачем это ему надо?
  — Он думает, что сможет превратить фрагменты в товар.
  — Да, а потом в деньги. — Бун ставит кружку на ковер.
  — Он говорит, это не из-за денег. А из стремления к совершенству.
  — Ну да, конечно. Деньги — побочный эффект. Очень удобная позиция. Позволяет ему темнить насчет нашего гонорара.
  — Но если бы он впрямую назвал цену — ведь это было бы уже не так интересно! Если он точно скажет, сколько заплатит, то мы получим обычный контракт. А он играет на более глубоких вещах.
  — И ведет себя так, как будто уже все решено.
  — Да, я заметила. И что, вам хочется ему подыгрывать?
  — Если сейчас не подыграть, то никогда не докопаешься до сути, — отвечает Бун. — А я уже начал, я уже влез в это дело.
  — Вот как? Уже?
  — Ну да, много ли надо. Мне достаточно вот этого, — он кивает в сторону своего чемоданчика, — чтобы начать работать. Правда, результат пока нулевой.
  — А что у вас в чемодане?
  Бун кладет чемоданчик на колени, щелкает замками. Внутри все выстелено серой губкой; в центральном углублении покоится металлический прямоугольник, по бокам разложены шнуры, три мобильных телефона и большая универсальная отвертка. Один из телефонов одет в яркий пятнистый чехольчик.
  — Что это? — Кейс показывает на пятнистый телефон.
  — Это из Японии.
  — Что, и отвертка нужна?
  — Конечно! Без нее ни шагу.
  В это она почему-то сразу верит.
 
  Они едят китайскую лапшу в паназиатском ресторане на Парквее. Полированные деревянные панели, керамические миски. Бун самозабвенно рассуждает о технических вещах, о разрешении. Даже признанному ветерану Ф:Ф:Ф интересно послушать мнение свежего человека.
  — Все фрагменты обладают одинаковым разрешением, очень высоким. Чтобы хватило для проекции на большой экран. Вся видеоинформация, все детали, размер зерна — все это здесь есть. Видеоматериал с меньшим разрешением невозможно увеличить, чтобы одновременно сохранилась четкость. Если фильм смоделирован на компьютере, то всю эту мелкую физику нужно добавлять руками. — Бун поднимает палочки. — Слышали что-нибудь о рендер-фермах? — Он забрасывает лапшу в рот, начинает жевать.
  — Нет.
  Он глотает, кладет палочки на стол.
  — Огромный зал, масса компьютеров, множество людей. Обрабатывают видеоматериал вручную, кадр за кадром. Очень трудоемкий процесс. Шекспировские обезьяны, которых заставили вкалывать по плану. Рендеринг — это окончательный обсчет цифрового видеоматериала. Очень дорогая штука, требует серьезных вычислительных ресурсов, рабочей силы. Это практически невозможно осуществить втайне, особенно в данной ситуации. Нужны корпоративные средства безопасности, иначе кто-нибудь обязательно проговорится. Представьте, куча людей сидят и ковыряются в вашем видео, разбирают по пикселям. Добавляют детали. Делают волосы. Волосы — это вообще кошмар. А получают за труд гроши.
  — То есть гипотеза о «Кубрике-самоучке» не работает?
  — Ну, если только у него есть доступ к технологии, которая сегодня считается несуществующей. Если допустить, что фрагменты сделаны на компьютере, то автор либо изобрел принципиально новую концепцию создания цифровой графики, либо у него есть засекреченная рендер-ферма. Если отмести первую возможность, что у нас остается?
  — Остается Голливуд.
  — Правильно. Только в более широком, глобалистском смысле. Сейчас вы можете создавать компьютерную графику в Голливуде, а обсчитывать ее будут в Нью-Йорке или в Новой Зеландии. Или в том же Голливуде. В любом случае это останется серьезным производством. А на производстве люди общаются, говорят. Учитывая уровень интереса к фрагментам, потребуются крайние меры безопасности, чтобы избежать утечек.
  — Получается уже не «Кубрик-самоучка», а какой-то «Спилберг-инкогнито». То есть фрагменты создают люди, которые сидят на олимпе киноиндустрии. В их распоряжении находятся неограниченные ресурсы. Эти люди зачем-то производят весьма необычный продукт и распространяют его весьма необычным путем. Сохраняя строжайшую секретность.
  — Вы в это верите?
  — Не очень.
  — Почему?
  — Сколько времени вы провели, просматривая фрагменты?
  — Не так уж много.
  — И какое чувство у вас возникло?
  Бун смотрит на миску с лапшой, потом на Кейс.
  — Пожалуй, чувство одиночества.
  — Многие считают, что со временем чем больше появляется новых фрагментов, тем глубже, полифоничнее от них впечатление. Словно все куда-то движется, и вот-вот случится нечто... радикальное, когда все круто изменится. — Кейс пожимает плечами. — Это трудно объяснить, но если погрузиться, то постепенно начинаешь чувствовать нагнетание. Удивительно мощный эффект, если учесть столь незначительный объем видеоматериала. Я просто не верю, чтобы кто-то из теперешних кинематографистов мог такое создать. Хотя если вы походите по форумам, то увидите, что разные известные режиссеры постоянно выдвигаются на роль автора.
  — Вы не думали, что все дело в повторении? Может, вы уже посмотрели фрагменты столько раз, что начинаете додумывать несуществующие вещи? А общение с другими фрагментщиками только усугубляет...
  — Думала, конечно. Даже пыталась себя уговорить, что надо избавиться от зависимости. Но всякий раз открываю файл, и это чувство возвращается. Чувство, что стоишь на пороге... не знаю чего. Другой вселенной? Или понимания сюжета?
  — Ешьте лапшу, пока не остыла. Еще успеем поговорить.
 
  Они и вправду много говорят — прогуливаясь по Хай-стрит в сторону Камденского шлюза, мимо магазина, где Дэмиен купил новую мебель. «Юные крестоносцы» уже разошлись по домам. Бун рассказывает про детство в Оклахоме, про взлеты и падения своей фирмы, про изменения в экономике после сентябрьских терактов. Похоже, он хочет, чтобы Кейс поняла, что он за человек. Она в свою очередь рассказывает немного о своей работе, не упоминая о лежащей в ее основе аллергии.
  В конце концов они оказываются на замусоренной служебной дорожке, которая идет вдоль канала. Небо наливается тревожным серым светом, как на черно-белой репродукции Тернера . Это место напоминает Кейс о поездке в Диснейленд с родителями, когда ей было двенадцать. «Пираты Карибского моря» сломались; актеры, надев болотные сапоги поверх пиратских костюмов, сняли посетителей с аттракциона и провели через служебную дверь в огромный подземный зал с цементными стенами, забитый уродливыми механизмами, среди которых копошились чумазые рабочие, словно морлоки из «Машины времени».
  Для Кейс это была трудная поездка: втайне от родителей она начала избегать Микки-Мауса, постоянно от него отворачивалась и в результате на четвертый день натерла себе шею. Впоследствии Микки-Маус почему-то перестал вызывать болезненную реакцию, но Кейс еще долго относилась к нему с подозрением.
  Бун извиняется: ему надо проверить почту. Может прийти письмо, которое будет ей интересно. Присев на скамейку, он достает лэптоп, кладет его на колени. Кейс подходит к парапету и смотрит вниз, в мутную воду. Серый презерватив, похожий на медузу. Полузатонувшая пивная банка. Нечто трудноразличимое на глубине — громоздкая масса, замотанная в подвижные обрывки целлофановой пленки. Она пожимает плечами и отворачивается.
  — Вот, посмотрите, — зовет Бун, поднимая голову.
  Кейс пересекает служебную дорожку, садится рядом с ним. Он передает ей лэптоп. На бледном от дневного света экране она читает:
 
  Каждый из сегментов чем-то помечен, каким-то шифром. Конкретнее сказать не могу. Формат всех меток одинаковый, однако информации в них, к сожалению, немного. Поэтому прочитать не получится. Могу только подтвердить, что иголка в этом стоге есть.
 
  — Кто это пишет?
  — Мой друг из университета «Райс». Я послал ему все сто тридцать пять сегментов, попросил посмотреть.
  — Чем он занимается?
  — Теоретической математикой. Считает чертей на кончике иглы. Я в этих вещах вообще не разбираюсь. Он какое-то время работал в моей фирме, занимался шифрованием данных. Еще удивлялся, что его знаниям нашлось хоть какое-то практическое применение.
  Неожиданно для себя Кейс говорит:
  — Это цифровой водяной знак.
  Бун смотрит на нее с каким-то непонятным выражением.
  — Почему вы так решили?
  — В Токио живет один человек. Он утверждает, что знает некий код, который считали с фрагмента номер 78.
  — Кто считал?
  — Японские фрагментщики. Какая-то отаку-группа.
  — У вас есть этот номер?
  — Нет. Я даже не уверена, что это правда. Он мог выдумать всю историю.
  — Зачем?
  — Чтобы порисоваться перед девушкой. Которая тоже выдумана.
  Какое-то время Бун смотрит на нее с тем же непонятным выражением. Потом спрашивает:
  — Что вам нужно для того, чтобы проверить эту историю?
  — Аэропорт, — отвечает она, понимая, что уже переступила черту, окунулась в задачу, и назад хода нет. — Билет на самолет. И подходящая легенда.
  Бун выключает лэптоп, закрывает крышку, кладет ладони на серый металл, опускает голову. Сидит неподвижно. Со стороны можно подумать, что он молится. Наконец он поднимает глаза и говорит:
  — Ну что ж. Если это правда, если номер удастся достать, то у нас будет зацепка.
  — Да, я знаю.
  А что еще скажешь? Кейс просто сидит и думает о тех силах, которые только что пришли в движение. И о том, куда это все может завести.