READ FREE — лучшая электронная библиотека
Писатели
АБВГДЕЁЖЗИЙКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ

Главная
Дети мертвых (Die Kinder Der Toten)

image

звездазвездазвездазвездазвездазвездазвездазвездазвездазвезда
Рейтинг книги:  0.0  Оценить книгу

Эльфрида Елинек считает роман «Дети мертвых» своим главным произведением, ибо убеждена, что идеология фашизма, его авторитарное и духовное наследие живы в Австрии до сих пор, и она мастерски показывает это в книге. Роман был написан десять лет назад, но остается непревзойденным даже самой Эльфридой Елинек. По словам критика Ирис Радиш, «Елинек сочинила свою австрийскую эпопею. Это — наиболее радикальное творение писательницы по тематической гигантомании и по неистовости языковых разрушений». Основная литературная ценность романа заключается не в сюжете, не в идее, а в стиле. Елинек рвет привычные связи смыслов, обрывки соединяет по-новому, и в процессе расщепления и синтеза выделяется некая ядерная энергия. Елинек овладела плазмой языка, она как ведьма варит волшебное варево, и равных ей в этом колдовстве в современной литературе нет.

Автор: Елинек Эльфрида

Скачать книгу Дети мертвых: doc | fb2 | txt


ПРОЛОГ

НАД СТРАНОЙ ДОЛЖНО БЫТЬ просторно, чтобы дух носился над водами, не ведая стеснения. В некоторых местах он возносится на три тысячи метров. Эта страна извела столько природы, что — наверное, в возмещение своего долга перед ней — на людей не скупилась: едва надкусив, тут же и выбрасывала. Великих мёртвых этой страны, если уж поимённо, звали Карл Шуберт, Франц Моцарт, Отто Гайдн, Фриц Ойген Последний Вздох, Зита Циттер, Мария Терезия, включая то, что породила Военная академия в Винер-Нойштадте до 1918 года и в Сталинграде 1943 года, и ещё несколько миллионов раздавленных. Итак, место событий и сбыта, а к денежному обращению принадлежит и оборот туристов, в который если попадёшь, то выйдешь из него новее и лучше — не то что деньги, вышедшие из обращения, — но стоишь уже гораздо меньше, поскольку бюджет истрачен на покупки. Но он окупился. Некоторые при этом, к сожалению, срываются и терпят крах. Мы находимся (и находим наше положение очень выгодным!) в одной австрийской деревне — вернее, на её дальнем краю, который уже забился в щель горы. Это скорее окраина туризма, почти что неисследованная. Сюда приезжают разве что старые люди и семьи, богатые детьми, поскольку здесь бедные возможности для развлечений и спорта. Зато скатертью дорога и дремучий лес. И дивные горы высотой до двух тысяч метров, а то и выше; но это ещё далеко не Высокие Альпы. Походные тропы, ручьи, чистая речка, но если техники откроют шлюзы слишком резко, то грязь задушит всю форель, и она будет плавать брюхом вверх, сверкающими тьмами тем, которые только-только пустились в свой поистине волнующий путь, огибая мосты и гоня отдыхающих, которые стремились в гостиницу, прилепленную к скале, куда можно пробраться лишь нехоженой тропой да по мосткам, по жёрдочке — подобию куриного насеста.

***

В ГОРАХ, где тишину легко разрывают молнии, этот преходящий ужас, который, в основе своей, порождает не так много, зато многое ломает, — в горах пропали уже несколько человек. Зато появились другие, которых мы не теряли. Но наше дело сторона, и мы можем рассказать лишь то, что коснулось нас походя, а напоследок пнуло.

***

ВОТ УЖЕ ДОВОЛЬНО ДАВНО этот молодой человек бывает у нас, за постоянным столом для спортсменов, по понедельникам вечером, бедный рыцарь, который служит нам для развлечения. А мы его за это травим! Сколько раз он оказывался безоружным перед нашими дорогими зрителями, Лишь бы чуточку побыть в их квартирах, на это у него хватало сил, хотя бы по результатам последних тренировок. Несчастный случай тогда ему ещё не грозил. Ведь это он въехал в стену дома, вместо того чтобы продолжить свой путь по дороге? Или то был не он? Чутьё подсказывает. Странно, что собаки на него не лают, как на остальных гостей. Чемпионов диск-жокеи всегда пускают в наш ресторан, где они уходят в улёт и погружаются в бесконечность наших бездн, которые мы здесь соорудили специально, чтобы можно было пропустить вечер или пропустить рюмочку, смотря по настроению. Мы, зрители, сидим перед аппаратом, который выдаёт знакомые позывные, и, пока мы клювом вытаскиваем из себя занозы рабочей недели, на экране перед нами терпит бедствие какой-то человек, он откидывает копыта, его песенка спета, по снегу тянется кровавый двадцатипятиметровый след. Но ничто не нарушает покоя нашей беседы о сыновьях, которых мы послали на поле спортивной бранили о дочерях, которые подогрели наше потрясение (оно у нас всегда готово остыть, если не хватит нескольких сотых долей секунды) победой в слаломе. Теперь на нём хоть суп вари, дорогая Австрия, ты достаточно долго терпела везение, теперь пора чинить рукава и стёсывать углы; а бум переживают США, о боже. Ярко иллюминированный домашний шкаф воспаряет, восемьдесят пять процентов из нас дают себя высосать ни за понюшку табаку, и спортсмен слетает на финише, не уместившись в тесноту микросекунд. Слова истекают из нас ещё до того, как мы нашли устье, в которое будут впадать все те кнедли, что уже переварились в нас. То же происходит и с талантами, которые были растрачены до срока, без учёта, что они ограничены и что хозяйство поэтому лишь ограниченно отвечает за них. А мы никак не можем остановиться. Доказательство: Формула-1. В которой победит каждый из нас под собирательным именем Герхард Бергер, ему для этого достаточно проделать лишь один круг на привычном стуле. В этом деле нужно держаться великих, но и они не смогут нас искрошить в наших малолитражках! Они бессильны против нас! Они не пригодны для использования на второй срок, поэтому нам, наконец, нужны новые лица.

***

В ШЕЗЛОНГЕ УДОБНО ЛЕЖИТ эта юная женщина, которая осталась в горах, чтобы учить кандидатский минимум. Тккие разборки с книгами и конспектами заставляют всё остальное отступить на второй план. Природа настоящая, мысль стремится в будущее, а долгие разборки с собой лежат посередине. Свет приходит и уходит, но то, что выходит из мыслей, потом не выгонишь. Гудрун Бихлер из Граца, где она жила со своей кошкой в квартирке без удобств, оставшейся от родителей, которые переехали на окраину города (кошка молодой мёртвой под присмотром, читатель, так что можешь не звонить, с этим я не буду разбираться, там, где мы все сидим, разобранные по парам и затем рассаженные за разные парты, потому что много болтали, особенно я!), да, эта Гудрун, она изнуряет себя, голова так и льнёт к мыслям, это надолго отрывает её от всего остального, что носит земля: от рекламных щитов, перед которыми беззащитно человечество в своей тщете добиться для себя дешёвых перелётов, льгот и скидок, пока грызущийся за клиентов картель сам не заполучит их по самому дешёвому тарифу. Из единственного, какие есть, единства живых Гудрун Бихлер исключена (для многих она и вовсе невидима и не требует отдельного посадочного места), она сама не знает, что произошло. Пожелай она забронировать себе льготный тариф, она бы не знала, куда и обратиться. Так для одиноких единственно возможно: бежать куда-нибудь подальше, где они тоже потом не смогут жить. По ту сторону обвинения или признания для них уготовано место, где они смогут бесконечно смотреть в землю, если с ними кто-то поздоровается или захочет поболтать, в этой гостинице среди стариков, которые никогда не умолкают, потому что знают: безмолвие для них только начинается! Деревья, тени которых перечеркнут тебя. Многие, кто хочет подвести черту, куда-нибудь уезжают. Выходят на солнце, щурясь на яркий свет там, где они могут стать более могущественными свидетелями нашей цивилизации и отведать её благ, коли уж они приняли вызов — вызов в Грецию, в Анатолию, в Калифорнию, — куда ни глянь, повсюду одна неизвестность, нет ли другого местечка получше. Нет, лучше оставайтесь здесь и покажите, кто тут хозяин.

***

СОН ОЗНАЧАЕТ НЕ ПРОСТО включить в темнице пьянящий красный свет, чтобы обморочное тело тихо прохаживалось внутри себя или, если оно захочет посмотреть мозговое кино, могло подогреть себя пронзительными криками со спортплощадки грезящего сознания, которое находит себя интересным и хочет выйти на сцену. Нет, в комнате нет ничего, кроме тьмы, но снаружи горит предупредительный световой сигнал, чтобы сон не злоупотребил людьми, когда они беззащитны. И дверь в себя не надо просто так распахивать только потому, что нашёл там что-то милое, чем хочешь себя украсить. Только не включайте свет, иначе засветится плёнка и снимки испортятся вместе со всеми познаниями, которые запечатлелись на них в виде света и тени, эти несколько спортивных кадров, которых наша Гудрун Бихлер, например, отправила на поле разминаться. Потом они, возможно, включатся в игру, а может, нет. Но матч почти всегда заранее отложен. Гудрун Бихлер тяжело вздыхает. Близится что-то зовущее, но этот инфернальный звук, кажется, прошёл сквозь неё, так и оставшись по ту сторону звукового барьера. Что-то опустилось, всё ещё окутанное сном, хочет, чтоб его здесь удержали, раскрыли его название из книги, но от него не остаётся ничего, кроме пробела. Она ждёт имени, которым её окликнут, эта студентка. Но никакого отклика. Тогда она открывает ключом, который оказался в её холщовой сумке, дверь комнаты, перед которой она внезапно очутилась, сама не знает как. Едва она вошла, как дверь ударила её по рёбрам, будто кто-то ворвался в комнату вплотную за ней, спеша больше неё. Но никого нет. Кто же тогда толкнул дверь? Внутри ей тоже всё незнакомо, хотя она здесь, кажется, остановилась. Имитированная крестьянская кровать с клетчатым постельным бельём, старый шкаф, который, видно, взяли из старья какого-то другого пансиона или из личного имущества какой-нибудь крестьянки: дешёвый массовый товар. Крестьянское прорывается иногда из уст людей, но не окружает их больше, или больше, чем призрак оригинала, который является нам как оригинальная возможность провести каникулы на крестьянском дворе вместе с детьми. Это квота, которую крестьяне отрывают от себя, чтобы доказать, как мало их осталось, что нельзя заставлять крестьянство ждать, пока бюрократы из Брюсселя примут во внимание, что приезжающий гость не бежит прочь в испуге, как бог-творец, который предъявляет слишком высокие требования к своим тварям. В этой комнате тщательный порядок. Гудрун открывает шкаф, но там пусто. Она не оставила здесь никаких следов, но у неё есть ключ — значит, она живёт в этой комнате, по крайней мере временно. Здесь она остановилась, но не оставила следов, как будто выключили рубильник и вырубили топором написанное пером. Умывальный столик с кувшином: бутафория. Ванна в коридоре общая, зато плата невысокая. Еда по большей части из своего хозяйства.

***

КАРИН ФРЕНЦЕЛЬ РАЗМЕСТИЛА свою мать в обломках садовой мебели, чтобы старая женщина запечатлевала ландшафт, но печать лишь тщетно тыкалась в засохшую штемпельную подушку. Эта мать давно уже не впускала в себя новые впечатления, и они, уже с незапамятных времён, молотом войны бьют не в ту доску, вколачивают гвоздь в крышку гроба, да не того, потому что те гробы все заняты ещё с тех пор. Иногда давно знакомое всплывает из воспоминаний и плещется пеной в помоях жизни, а брызги попадают на дочь и на её костюм, который, вновь приближенный к детским ползункам, куплен неделю назад специально для пробежек, но что-то ничего пока не пробегало. Карин, ещё довольно молодое, по мнению матери, существо, однако, вынуждена бегать, пока ещё выходит, причём постоянно натыкаясь на мать, которая ловит её двумя сачками своих рук в безмерном изумлении по поводу того, что дитя смеет так вольно выражать себя, и вытряхивает из неё последние выражения воли, как собака вытряхивает жизнь из своей добычи, которую крепко держит зубами за загривок. И куда опять бежит эта дочь? В офсайд весёлой компании, которую собаки этой прелестной группы туристов тянут вперёд на поводках их нескончаемых разговоров, постоянно вьющихся вокруг Северной Германии (места, откуда они приехали), от границ которой эти туристы, со своей стороны, храбро облаивают чужих; туда госпожа Карин бежала зря, поскольку её редко пускают в разговор, эту дочку, которая не знает, из какого колодца её случайные знакомые здесь черпают свои личные местоимения. Но в первую очередь они выступают за самих себя, эти отпускники и отпускницы, фронт по ту сторону границы в шестьдесят лет, и они решительно высказываются против тех, без кого мир мог бы вполне обойтись, послав их на фронт наших холодных стран — стран, хозяева которых никогда не вникали в их историю, да и зачем им это, они и так всегда одержат историческую победу. Так возникает новая война между нациями. В жёсткой связке со своими животными наши гости прочёсывают мир. Такая связь может быть и любовью! Никакое животное не тащит на поводке Карин, оно внутри неё, но слушается только мать. Карин до сих пор с ним толком не знакома, но чувствует, как оно в ней дрожит и в привычных местах ждёт подачки, которую туда положила мама. Там, где у других встроена их свободная воля, которую у них время от времени осматривает доктор, проверяя, во всех ли направлениях она может двигаться свободно, у Карин кто-то привязал домашнее животное, которое постоянно прогрызается наружу, но на волю так и не попадает. Его постоянно балуют собачьим лакомством «Чаппи и Паппи» за то, что оно способно на такое.

***

ВЗГЛЯД, СПОТЫКАЯСЬ, ПОДНИМАЕТСЯ на ноги и видит, как люди с криками выпадают из последовательности «Всему своё время» — собрание жильцов, которые мать родную не узнают и поэтому своё чёртово семя носят на руках, — падшие ангелы, которые теперь с трудом выкарабкиваются и заливной щучкой выпрыгивают из-под стеклянного колпака. Стая осколков опускается в замедленной съёмке, кучка на полу: комната дышит! Комната надышаться не может молодой девушкой, которая снаружи, в коридоре, нагнулась к замочной скважине. Это немного рискованно — ломиться в чужую комнату, но риск — благородное вложение, когда в сберкассе собственного тела царит отлив, то есть когда там не накопилось никаких отложений. Гудрун Бихлер рискует лишь взглядом в комнату, про которую ей известно, что это её комната, и она видит сама себя, маленькую католическую вкладчицу из воцерковлённой молодёжи, и конкретно она видит, как кто-то у неё как раз чего-то берёт, штурмом берёт её высоту, её лыжную горку для начинающих, чтобы взволнованно на ней раскачиваться туда-сюда. Кто-то резко втачивал ей края. Снег сыплет, вырастает в несдвигаемый сугроб венерина холма. Волосы Гудрун взлетают вверх, подхваченные внезапным порывом ветра. Робкое чувство сползает с неё сквозь замочную скважину в комнату, где Нечто, без её долевого участия, будто руками робота, по велению впаренных ему честнословных журналов, при помощи пульта, неистово роется в природе Гудрун. Как будто грозу можно взять голыми руками. Как будто Гудрун одним только голым пребыванием там, снаружи, может развязать потоп бытия, которому ведь надо куда-то утекать, и она, нормальная молодая женщина, врывается в комнату, нашпигованная громоздкими тюками чувств, которые ей всё ещё дороги, хоть она и купила их из вторых или третьих рук. Эти естественные страхи. И как только им удаётся, на последнем издыхании, добраться до женщин, да ещё с таким опозданием? Мягкое приземление натыкается на жёсткое мясо, обложенное твёрдой пошлиной, законсервированное под постоянный процент и сберегательное. Что могут выбить из её ног мокрые прутья? Хотят их выставить в благоприятном свете? Безразмерные люди в мини-юбках! Разнашивающие себя, как новые, модные элементарные частицы одежды или обуви. Каждую секунду можно воспылать краснотой и потом свалиться. Лучшие умы, на которые вместо абажура нахлобучены квазирогожные юбочки, чтобы лучше оттенить светильник разума и чтобы господа могли прочитать в своих сберкнижках, сколько они смогли оторвать от себя. И что может поделать молодой господин председатель партии против так называемой элиты, если он и сам порой паренёк себе на уме? Вот и женская натура Гудрун возмущается, чувствительная, нежная, снежная, просто колоссальная гора, все её знают или читали о ней, никто не хочет вникнуть в неё, чтобы поправить, все так и норовят на неё залезть, и, как в солнечное утро, да, как в сегодняшнее солнечное утро, на ней нет ни накидки из дымчатой вуали, ни эластичного теста на хот-догах её ног. Немедленно в укрытие!

***

МОЛОДОЙ И ВОСХИЩЁННЫЙ собою, Эдгар зажигает огни, фары, в свете которых он появится, взлетит ввысь на своей альпийской роликовой доске, погоняется за своими потерянными снами, не найдёт их, потому что забыл их в кабинке для переодевания в фитнес-центре, а потом всё для него со свистом ухнет вниз. Могилы покроплены елями, которые цепляются за остатки земли, и здесь тоже: внезапно опускается туман, что-то поднимается тяжёлой поступью, пока ещё безликое и мыслями отсутствующее. Земля трепещет перед тем, что втискивается ей в грудь, людей столько, что у неё камни чуть не разрываются. Да. Ей тесно в груди. Мы перекрыли ей доступ воздуха, хотя забрали у неё столько людей. От этого она не стала нам пухом. Всё же этот Эдгар Гштранц — однозначно выставочный экземпляр, хорошо смотрится на подстилке из мха; набежали кураторы и аккураторы, выбравшие его быть всегда в разъездах, нося самого себя в багаже, служа кому-нибудь пищей, — вот-вот тронемся. Солнечные пятна, просеянные сквозь решето деревьев так, что чувствуешь себя за решёткой, наказанным за то, что не хочет прекращаться (потому и наказанию не будет конца), пронизывают весь ландшафт, как яичный ликёр фруктовое мороженое, чтобы оно стало местным фирменным блюдом. Чтобы мы ещё слаще ощущали свою безвинность. Мы тут все сияем, принаряженные, и на нас написано, что мы в отпуске.

***

ПУСТАЯ КОМНАТА стоит перед Гудрун по стойке «смирно» и не блещет красотой. В комнате ничего, что носило бы на себе печать рабы божьей Гудрун, для чего же тогда были все те картинки со святыми в восьмилетней школе? Она бы и без них не нашла дорогу домой, чтобы отделить чистое от тяжкого. Гудрун видит природу и того и другого; и то и другое ей лишнее, и она ищет выключатель. Как будто нет окна, как будто она, Гудрун, открыта и через неё можно просто пройти насквозь. Как сделать себя видной или хотя бы просветить? В детстве она ещё застала один из тех рентгеновских аппаратов в обувных магазинах, должно быть последний, оставшийся в употреблении в её неторопливом, сонном городке. Мать, продавщица и Гудрун смотрели через иллюминатор внутрь стопы Гудрун, не жмёт ли башмак. Не разорвёт ли его охота плоти к перемене мест. Что за ужас был видеть свой скелет, хотя бы и малую его часть! Косточки смиренно пребывали в покое, без платы за постой найдя приют в уютной плоти. Но эта здешняя пансионатная комната — ещё чуть-чуть, и вся мебель поникнет, как увядшие листья. Свет не преломляется в глазах у Гудрун. Что-то вползает в её череп, воспоминание, но дух сегодня закрыт на выходной. Забвение ощутимо почти физически, оно хочет выскочить из головы Гудрун и сбежать, если выйдет: перед воспоминанием о другой, куда более тесной комнате, на которую давили тонны земли, и приходилось этому давлению сдаваться. Робкий обмен с глиной, окружающей тело, как будто она была обожжена в печи в горшок для тела, и с животными, которые неторопливо шебаршат по скосам. И тяга во всех членах скорей быть исторгнутой в землю и раствориться в земле. Бренная земля, разваренное блюдо хорошей домохозяйки, в котором утопаешь, даже не подумав, сможешь ли его переварить. Со многими беспечно разбазаренными миллионами людей случилось то же самое. Почти породнившись с травой и листвой, догадываясь, что те тоже хотят пробиться в землю. При жизни у Гудрун никак не получалось стать чётко очерченной личностью. Сыгранно, хоть у некоторых людей и нет решётки, в которой они заключены, но там, где все хотят светиться, чтобы эти рекламные ролики, эти нежные леденцы любви, просыпались на них, там другие хотят лишь вырваться из этого аккуратно расчерченного на квадраты плана, где разместить кухню, где детскую комнату и где эту стиральную, мокрую клетку (ведь все живые клетки действительно мокрые!). Они хотят только прочь, даже если к ним приставлен кто-то, рыцарь в железных доспехах или Аннелиза Психо, которая хочет насмешить тебя при и без того коротком пребывании в больничном отделении. Ведь маски — бумажные и быстро расползутся от плевков. Это раз плюнуть даже аквапаркам, они с этим легко справляются, и вот уже катишься с визгом и плеском на стебле из мяса и в листьях из кожи в пропасть удовольствия, и это так же весело, как вздутые консервные банки: хочется запретить их открывать, можно заболеть от наслаждения их содержимым, если не разогреть их как следует и наскоро съесть, даже не присев. Стоя. Перед парашей. Как ещё сказать? У кого слишком набита голова, тот, к сожалению, оказывается пуст, когда надо раскошелиться. Это, я думаю, хорошо символизирует женский оргазм, которому так долго грозили чахотка и бесчувствие, смерч, в оке которого пропадёшь, если вовремя не позаботишься о беззаботности и о ярких соломинках, которыми сможешь закрепить свой напиток на земле или ещё как-то его дисциплинировать, как это делают заклинательницы змей. Голова не должна быть слишком тяжёлой, когда её откидываешь, иначе она просто упадёт вниз. И в поражении женщина ничего не выигрывает. Это касается и той, которой мы дорожим, хоть её деяния и дёшевы. Бывают такие благотворительные базары, на которых её можно даже поласкать. Но эта комната пансионата, где мы находимся с Гудрун Бихлер, не клетка, она нам для того, чтобы нас могли взять за руку, спасти и сохранить.

***

МИМО ОЦЕПЕНЕЛЫХ ВЗГЛЯДОВ этих животных Гудрун скользит вниз по лестнице. Её дыхание никого не касается, оно — пневматический воздух без святого духа. Эта молодая женщина полная, но ей недостаёт всего, или она — недостаток, который всё же полон? Не часть в части, а всё в целом — эта ангельская птица, порхающая вниз по лестнице! Дуновение жизни, именно лишь дуновение, но его достаточно, чтобы в этом измерении существо Гудрун казалось вполне существующим, и она несёт себя даже с некоей торжественностью, как собственную реликвию, э-э, поскольку мы уже в пыли: ею набила её неразумную душу домохозяйка, которая здесь — домработница. Работа, которая проваливается в чёрную дыру скорого забвения и потери себя. И этим Ничто, которое создала домохозяйка, она покрывает только себя, полная женщина, которая, тем не менее, со скромной гордостью вся прячется зд своей работой. И она, в конце концов, сойдёт на нет, хоть её ещё пока видно, как она раскладывает на столе свою дикую еду и преломляет хлеб облатки, — о, вот, наверное, Богу досталось по рукам! Такова и Гудрун Бихлер — из праха пришла в мир и в землю уйдёт, сухой остаток, и в неразумии своём справляется у мыслителей, что это выскочило из их мозгов, и вот она опять приходит к тому же, сделанная по чьему-то образу и подобию, да к тому же неудачно; ибо несколько лет назад когда она умерла, как раз в моде снова было мини (поскольку женщина уж такая мелочь, что и одежда её съёживается!), сейчас эта мода опять ушла, только для того чтобы вернуться до половины бедра. Всегда готовы: нажать на пуговку лифта, чтобы снова всё пошло вверх. Где там прозябает прах Гудрун? Она не может пожелать, чтобы в неё было вложено нечто похожее на неё, ведь ляжки она хочет потоньше, а то, что от них останется, хочет получить наличными. Но, может, здесь как раз тот случай, когда чем меньше, тем лучше? Гудрун — кость от кости, и она больше не позволит отогнать себя за турникет, через который тащат мясо из подвала, пропускают через контроль и выкладывают на прилавок. Вот уже руки из стен тянутся к студентке, грабастают её, раскрывают, листают, душу из неё вынают, а душа ведь ей самой ещё понадобится, но где бы взять так, чтоб не украсть. Так. Гудрун бежит. Руки лапают её, а она знай своё: бежит! Из стен её хватают, она чувствует на щеке дуновение воздуха, дальнобойный манипулятор, пятна грязи на правой икре, беглые приветы, которые не дойдут, потому что забыли надписать адрес на открытке с видами. Слова сражены — где же их щит, где же меч? Связи закинуты, как лассо, как арканы, в суетливом усердии существа из реки обшаривают берег, — почему бы и нет, ведь удочки с берега непрерывно обшаривают реки, чтобы выудить оттуда что-нибудь. Как существо, которое ещё не доразвилось (японское пристрастие к красивой бумаге), которое бросили на полдороге, и теперь тут торчит беспомощный сгиб, там сустав выпирает, готовый кинуться к какому-нибудь животному или другому существу от тоски по любви, Гудрун очертя голову бежит прочь. Расчёт при её смерти произвели слишком скорый, поскольку там поджидал другой кусок настоящего времени, кредит, который теперь надо погашать. Невидимые руки хватают её, но промахиваются, Гудрун успевает их опередить. Каждый человек всё-таки самая зачитанная книга для себя самого, хотя мысли он черпает из другой. Вот Гудрун минует стеклянную витрину с кубками по лыжам, которые выиграли дети хозяйки пансионата, — она даже из собственных детей старается извлечь доход. Зато на свободное время в этих местах никто не покушается, поскольку для этих юных столяров, электриков и монтажников в сельской местности чужое свободное время давно стало собственной работой. Этот дом, этот вестибюль не просто выдуман мной, не надо забывать, что он реален и тверд для местных жителей, особенно пол. Из волос Гудрун как раз собиралось вырасти дерево, его корни уже впутались в эту богатую растительность и прочно держали студентку на земле, но теперь она упала, слишком быстро бежала по лестнице, — или это её волосы вдруг рванули назад, в неведомое, невидимое? Навзничь падает Гудрун Бихлер в петлю времени, в которой она догнала сама себя чуть ли не (не совсем!) со скоростью света, так что она не остановилась, а просто забежала чуть назад в прошлое, то, что неизменно. Только затормозить Гудрун уже не может и падает, скользит, конькобежка, которая слишком долго вертела свои круги на одном месте, и теперь крышка канализационного люка, ведущего в Ничто, выломилась — из кухни слышен голос подсобной девушки, которая что-то взахлёб рассказывает, его прерывают вставные реплики, снаружи не понять ни слова, а может, и слова тоже прокручиваются назад, — так она растянулась во весь рост. Гудрун Бихлер, проехав половину пола уже лёжа. Что-то в ней дрожит, просится наружу, наша суть находится в нашем индивидуальном распоряжении, это как с гомеопатией: никто её не видел, но многие хотят тут же что-то почувствовать, как только приняли пульку.

***

ЕСЛИ КОРНИ СВЯТЫ, то почему ветви — нет? Или руки, которыми народ рукоплещет от радости, что он, как дерево, перерос другие народы? Это дерево в любом случае нас переросло и теперь, в пятнадцать часов сорок пять минут, должно пробить крышу. У молодого человека, которому Гудрун Бихлер открыла дверь, полголовы сползло, несмотря на шероховатость почвы на его склонности к мечтам. Череп как лист бумаги, точно обрезанный по линии, проведённой по линейке, и Гудрун видит: дело было совсем не в наклеенной на стекло шёлковой бумаге, защищающей туалет от чужих глаз, и не в том, что стекло запотело, нет, голова молодого человека разрезана по линии, предназначенной для разлома, и почти половины её нет. На стороне, где её нет, нет абсолютно ничего. Как если бы кто-нибудь нашаривает стакан, который всегда стоял справа от его столового прибора, и он там всё ещё стоит, но жаждущий больше не может его видеть, или, что ещё более странно, он больше не может ВЗЯТЬ его! Явление так долго заставляет просить себя показаться, а потом оно ещё и неполное. Нет головы, в которой мысли должны копошиться, как черви! Угол улицы встал ему поперёк пути и обломал его; и что делает Гудрун — она уклоняется влево, чтобы снова уйти домой ни с чем. Эта студентка, вслед которой никто бы не стал оборачиваться, неловкая, вкладчица, которой нечего выложить, кроме крепкого, здорового тела, которое беззвучно катится на колёсах суставов и на постромках тех взглядов, которые могут предъявить свои права на грацию, на выпирающие вперёд груди, на втянутые животы и, хи-хи, длинные волосы; постромки, правда, часто застревают в этой машинерии, как там её зовут, которая держит людей на длинном поводке или, как теперь, заставляет шататься в тисках объятий, живые трупы. Таких женщин, как Гудрун, не вожделеют, потому что они слишком прочно опутаны своими шелковичными нитями в кокон. Снаружи завывает ветер, он вырывает у людей, которые проходили мимо и скрылись за развилкой, последние звуки из уст и хлещет ими по ушам. Шквал ветра врывается в звенящие уличные фонари и высушивает последний оттиск ступни в снежной слякоти. Дешёвые предметы, выставленные в витринах, потемнели, точно отчёркнутая циркулем туча заслонила солнце, и её края пышут алым огнём.

***

ВЫСОКИЙ ТИХИЙ ШУМ прошелестел в вершинах, согнав всех туристов в укрытие. Лес отряхнулся и дал о себе знать из сосен, елей и лиственниц; травы слегка дрожат, как в ознобе. Ненастье хорошо смотрится на природе — где ещё оно может добиться такого внимания к себе? Люди спешат туда и сюда. В гостинице происходит всеобщая жеребьёвка, пока ястребы и канюки вычерчивают на большой высоте сложные трассы. Тяжёлые горы разворачиваются лицом к людям, которые позднее, за кофе, захотят их увидеть. Горные ботинки мощными пинками выламывают камни, за стенами грохочет, там выдвигают новые кулисы, быстрота и натиск, буря и шторм с порывами больше сотни километров в час на широких экранах. Постояльцы хотят совершить переход к другим удовольствиям и становятся все менее сдержанными, чем днём. Окна распахнуты в сторону ровной земли, низкое солнце бросает свой проекционный луч на стрекозиные крылышки стёкол, герани в горшках загорают. Экскурсанты, со своей стороны, сложили крылышки и шутя устремились, голодные и жаждущие, с лесной дороги в тенистый сад пансионата.

***

ЭТО БЕДНОЕ ТЕЛО, рухнувшее за дверью, оно и света-то видело разве что от тусклого светильника в прихожей, там справа ещё кухонная ниша. Стиральная машина Baby-Supernova встроена под раковину и как раз кончала. Но выручить бельё из его стеснённых обстоятельств было некому. При теле ещё оставалась эта искорка света и могла бы послужить людям хотя бы в качестве трута. Молодая медсестра, что лежит здесь, сбросила тело и вышла на волю, хоть и не по своей воле. Она не оставила от себя сына, дышащего вечностью, но что-то вроде сына она отложила. Смотрите: в узких, расписанных сверх всякой меры эластиковых лосинах, которые не сохраняют форму тела (для сохранения нужно было бы нажать кнопку вызова медсестры), босые ступни в удобных шлёпанцах, ноги раскинуты так, как это может сделать только безволие, туловище, одетое в яркую майку, выгнулось под таким углом, которого природа не предусмотрела, и остатки света женщина вбирает раной в горле, в которую один человек (из-за наличных денег) проник до самого дна, с которого, посмеиваясь и играя радужными пузырями, выпрыгнула жизнь. А вот и конец света бежит сюда, чтоб на него успели наглядеться. На зрачке сидит муха и смотрит в него, она хочет узнать глубину зрения, перед тем как решиться прыгнуть, но эта вода остаётся неподвижной и тёмной. Поскольку из этой воды нужно достать тело, водная полиция буром прёт по влажному глазу, а ведь он ещё связан с материей, которую зафиксировал за время жизни, в том числе и фотоаппаратом. На современное видео не хватило денег.

***

НЕТ, ВООБЩЕ-ТО эти старые женщины, что с такой уверенностью в себе сидят здесь, в зале пансионата «Альпийская роза», не проходили фейс-контроля, — должно быть, их прибило к берегу волной, и они выползли на сушу, выброшенные, как деревяшки плавунов: спасённые, как палочка с приказом «фас!», за которой некому бежать, пустые бутылки на сдачу, за которыми тянется след дешёвой косметики. Но сейчас эти женщины действительно выложены на просушку на каждом углу, заготовка целлюлозы для никого и ничего. Превратившиеся в мумии, едва успев стать матерями; их дети разбили их, как яичную скорлупу, в войну и мир, в преступление и наказание. Немного подзасохла и госпожа Карин Френцель: на солнце (над операционным столом?) ещё некоторое время поблёскивает слизь этого некогда, скользкого морепродукта, а потом он загустевает, и больше мы не получаем от него ни проблеска. Когда-то эти большие пылесосы бушевали в роторе турбины её наслаждений, переворачиваясь, разверзаясь и опрыскиваясь жидкостями; сейчас их следы едва заметны на песке, а вдали уже дочери жадно тянут руки к лесному царю, Эрлкёнигу (это конь, который носит имя автомобиля, потому что он такой быстрый). Мамочки позволяют себе отпуск здесь, в сельской местности, но им не привыкать перескакивать с места на место. Собственно, они — гимнастические снаряды, поскольку единственная дочь уже усиленно тренируется в бросках той плотью, из которой она вышла, чтобы потом висеть на шее, как подарок на рождественской ёлке (даже её новая причёска была произведена на свет горячими щипцами!), пристреливаясь к дому престарелых. Присмотритесь и вы к новым Бригиттам или Петрам, как молодая плоть бьёт в старуху, в своё будущее хранилище атомных отходов! М-да, так живёт молодёжь, по крайней мере; на бумаге; она состоит из одежды, которая страстно бросается в глаза, но эта облицовка не сдерживает того, что обещала. И, пожалуйста, никаких париков, ничего не хватайте вашими железными искусств, челюстями, вашими зияющими ущельями! Неважно, объединится ли единство новой Германии со своим отцом или отмолчится, будет драться или поджигать, — эти сгустки, выблеванные вампирами, со своей стороны вечно юные, теперь могут обрушиться и на нас. О, золотое время юности, для тебя мы всегда раскинем ноги! Где же тот кол, к которому мы привяжем их руки, как лодки, или вобьём его им в сердце? Я боюсь, что и тогда они не обратят на нас внимания в нашем мрачном могильном помещении. До сих пор мы могли всю вину взваливать на других, но теперь — кровь, которая брызжет с глянцевых страниц, это горючее, которое нас, старых Карин-кретинок, не родивших ни этих детей, ни вообще ничего, заранее обесточит. Это минеральное масло больше не умащает нас, полустарцев. Нам не проломить кокон, облепивший нас в качестве косметической маски с тонким слоем гипса и цемента, наши внутренности корчатся и ломают холодец, в котором увязли наши конечности. Никто не пьёт, и мы выдыхаемся. Больница плачет по нам, бедолагам, медицинское страхование стонет под нами, повышая выплаты, этакая мать Мария, которая заламывает руки перед столькими сынами и дочерьми, прибитыми к Красному Кресту и исторгающими, словно порывы ветра, такие предсмертные стоны, что больничные листы дрожат на сквозняке. Мы, те, кого уже не так приветливо ведут, должны брать, что останется после операций на костях. Для зверя в нас, который тоже хочет есть, уже никто ничего не подаст. Он должен наконец в мире упокоиться, положив голову на лапы, дома, где посторонний дух и грозы исключены. Надеемся, что это доброкачественно и нам уже не придётся это вырезать.

***

ОБЛИВАЯСЬ ПОТОМ, Эдгар Гштранц ринулся к крутому повороту, последнему замедляющему препятствию перед тем. как покажется крыша гостиницы. Где-то там примостилась и комната Эдгара. Любая власть сейчас могла бы подхватить его и унести с собой, в этом он похож на многих земляков: они всегда голосуют как все, а потом удивляются, что история, которую они, несущие колонны, только что мощно подняли над собой, вдруг оказалась у них за спиной, и тут же чувствуют прямой удар справа. Не того они хотели, топчась вечерами возле кино и смертельно скучая, потому что каждый день крутят один и тот же фильм. Эдгар привык доверять судьям-счётчикам. Его спортивные снаряды оттестированы. С дрожащими стопами этот сын Альп, дистанционно управляемый, докатился до края; его конечности гладко скользили сквозь ветер, будто сквозь тонкий занавес перешли в другую среду, минуя вторник. Туда, где телезритель проветривает сетку вещания, натянутую перед окном, чтобы потом снова упасть, без сознания, в удобное кресло. Итак, здесь тоже гонят тот же фильм, который он и в кино уже видеть не мог! Предвестник бурана ветрено спрыгивает с вершины горы. Внизу, где уже почти ничего не видно, склон слился с темнотой; стучат ножи и вилки, дурные порой сны грубо овладевают людьми и понемногу их гложут. Этот спортсмен, необъезженный конь, которому его партия ещё покажет, где хоть на волосок да промахнёшься, уже деликатесно подан на своём сёрф-блюде. Он почти уже слышит смех наших дорогих иностранных и местных гостей. Трудно взойти на трибуну, толпа — море, широкая река, которую принц партии резкой хваткой за кобуру заткнул за пояс: его опознавательный знак, его шарф! Глинистая, вялая вода волнуется и шумит, грозя затопить его. А он только того и ждёт, большой мальчишка! Он плутовато погружает свою мерную стопу в эту людскую мелкоту, вода словно глина, густая и комковатая, будто хочет закидать оратора людьми. Наш говорун ступает в эту слякоть, из которой там и сям торчат плавуны, их медленно ворочает поток, эта грязь уже достаёт оратору до бёдер; и уже достала его, по самый болт, который уже с головкой погрузился в поверхностные токи, человеческие сердца бьются тысячами щупальцев, которые из жидкой каши тянутся к НЕМУ. Где помощники? Здесь помощники, акушерки, которые нервными пальцами дёргают за ЕГО молнию, — кто доберётся до него первым? Ну конечно! Функционеры телевизионного стола для завсегдатаев, которые скачут в неудержимых гопаках и польках, задевая друг друга своими лесистыми средними поясами. Или взять вот эту женщину с нормальным поведением, но сейчас она в кокетке, потому что высунулась из воды и сделала стальной мостик, с которого можно прыгнуть. Лицо этой женщины я уже где-то недавно видела. Ну, бог с ней. Молодой вождь чувствует себя великолепно под этой дымовой завесой из людей, но ему уже не по нутру, когда бесчисленные рыбьи пасти хватают его под роговой поверхностью воды, которая не заблестит ни от какого солнца, — рыбы-каннибалы, они суют свои носы в итальянские брюки и трясут его за яйца, не обломится ли им чего. Стая стадных единомышленников, ещё полудети, а уже члены; вот уже и чёлн добыли, в котором, едва оттолкнувшись шестом, сцепились со своими соседями по этому необозримому морю воды, с деревянным стуком, который откликнулся эхом на крутых берегах. Берега забронированы для этих белокурых молодых людей (у некоторых вообще нет волос, без видимого основания, может, чтобы на головах ничего не стояло?) с 8 до 17, потом прокат лодок забит: битком молодых бутузов, сосущих мороженое, давясь словами, которые срываются с губ нашего большого пострела-вездепоспела. Самое большее, что им позволено: раз в день сделать паузу с твиксом! Набольшим среди них, которые, каждый с главой, полной крови и вины, сидят в пустых скелетах своих односемейных домиков с гаражом, их главарём позволено влюбиться в теннисный клуб и потом бегать за самим собой, чтобы это окупилось! Их партия даёт гарантию свежести, молодые кандидаты быстро становятся как подменённые, как только обретают нюх. Каждый из них натягивает на себя какую-нибудь ярко накрашенную упаковку жвачки, жрачки или ещё какой парфюмерии, поток, в который они все сливаются, наводняет округу, и они начинают дрожать за данные им посулы: что они ещё побудут в пачке, сплавляя в себя шоколад на отеческом молоке: массы уже по колено стоят в их экскрементах! Потом людей, избравших ЕГО вожаком, заново перепакуют и выложат как приманку. Этот элегантный мужчина хочет всё время нового мяса, а от старого откупится, быстрее, чем газеты разбудят нас своим шуршанием. Оно ещё выпрыгивает щучкой из мутной воды, судорожно хватая приманку, своё трепетное сердце, но потом ему больше нечего ловить. Эта трещина — не морщина, забытая женщиной, не щель, утраченная ею, это её кильватер. Вода была как дерево, которое не расщепить, но теперь она разверста, как свинцовый гроб. Сверху плавают бумажки, как спинные плавники бесчисленных рыбёшек из свиты крупной рыбы, которые потаскивают у неё из пасти кусочки мертвечинки. Они принюхиваются. Всё, что не приплясывает под их дудку в одну затяжку вылетит в трубку, а золу, как обычно, втихаря выбьют там, где нас нет. Поберегись, дорогу кораблю! Серо-синие шарфы развеваются, как шверты мышечной пряжи, спряденной матерями. Парни впрягаются в грязную упряжь своего вожака и отскребают её своим рашпильным шершавым языком. Тучи собираются и разгоняют этих тучных. В буре слышится музыка, песня-пароль, которая подхватит эти рабские тела из грязного потока, и они её подхватят.

***

СЛАВА ТЕБЕ в твоём благородстве, мать. Твоя концессионная мамархия всегда давала нам силу додумывать чужие страны до конца, при этом мы проскальзывали в их чрева, каждый что кукушка, которая выкидывает из гнезда другой женщины её детей, играючи преодолевает тысячи километров, чтобы эти гигантские, вымощенные мёртвыми расстояния присвоить себе. Только поэтому мы остаёмся вечными детьми и можем соваться куда хотим. У нас слов не хватает, чтобы назвать всю нашу добычу.

***

ЕВРОПЕЙСКОЕ ПОКОЛЕНИЕ БУДУЩЕГО уже выведено. Но пока ещё находится на две тысячи метров выше нас, откуда оно снисходит до нас на своих дельтапланьих этажерках, а ангелы яростно швыряют им вдогонку камни. Потом оно покажет нам, что у него внутри, когда обрушится в водопад, полопается и его рассеянные внутренности разнесёт словно рукой случая, это не требует особого воспитания. На самом деле поразительно, что есть ещё юнцы, которые не скачут туда-сюда на сноубордах в скорлупках темподрома и не переносят туда-сюда силу тяжести, смеясь от мнимой силы, которую можно узнать только по её действию, — потроха для пса преисподней Цербера, который гонится за ними, вывалив язык, и подлизывает их остатки: эта альпийская долина — сверхзвуковая чаша, из которой выбрасывает человеческий попкорн и снова забрасывает туда, пока гора, в конце концов, не набьёт им свою глотку. Последний взгляд вверх: вселенная только начало всего, а человек — начало того, чем он станет, если хорошо потренируется. Ну, послушайте, мои дорогие молодые, сейчас будет говорить пастор Август П., ведь ничего, что вы опять в улёте! Всё образуется! И всё же это не изменит того обстоятельства, что вы, спортсменки и спортменисты, не вечны и преходящи. Но можно утешиться тем, что и сын одного безымянного человека, далее для краткости именуемый сыном человеческим, был способен к страданиям и стал возникать вечно, безвременно, без воли и без плана. Не забудьте, пожалуйста, и вот о чём: последний вагончик канатной дороги отправляется в шестнадцать тридцать! После этого вы можете ещё два часа валяться в снежной котловине с отвесными стенами, демонстрируя ваши одеяния, отшлифованные за всю вашу жизнь, — потому-то ваши штаны так блестят.

***

ОНИ СПЯТ НОЧАМИ беспокойно под шорох игл и листьев. Иглами подавлена правдивость природы: этой местности сделали прививку монокультурой, и теперь ели отторгают любое другое дерево, которое захочет тут внедриться. У Карин Ф. сейчас пока закончились кровавые и прочие жидкостные явления. Из многих дорогих им оснований отдыхающие превыше всего ставят свой покой. Карин тоже должна — свинцово, как местность, — упокоиться в прахе своих одежд. Активность насекомых возросла, это уже нашествие. То и дело наступаешь на уховёрток, муравьев, разные варианты жуков на салатных листьях, ос и мух. То и дело что-то трещит, взлетает, и опять по воле отдыхающих помещение прочёсывают на предмет этих тварей. Надо найти осиное гнездо, да, вот оно, в углу гардинного карниза, этот адрес лежит в пределах нашей воздушной досягаемости. А как добраться до стран, в которых погребены гекатомбы мёртвых? Что это за страны? Назовите мне имена, я не буду их находить! На Карин снова её спортивный костюм для пробежек, и она робко идёт на кухню взять бутылку минеральной воды, — при помощи этих будничных действий она пытается затушевать происшествие. Мутный поток воды низвергается сверху через пустошь её тела, пенные пузырьки плавают в женщине, которая сегодня на глазах у всех очистила себя от шкурки и пролила. Её иссохшее дно, однако, ничего не впитывает, и поток направляется дальше, в полые бакелитовые капсулы почек, которые плавают в своих почечных лоханках, чтобы когда-нибудь их отняли. Раскрывается обшитый деревянными панелями, но прохладный коридор, скрипит под ногами нашей сестры К., которая превратилась в привидение совершенно нового рода. Она ведь никогда и не была вполне здесь. Она прижимается к стене, заслышав на лестнице шаги, но они замедлились, развернулись и загремели вниз — должно быть, девушка забыла что-то. Карин наклоняется к окну, перед ней неподвижный ландшафт, женщина обшаривает взглядом каждый сантиметр в поисках жизни. Ей чудится, что с недавних пор она стала видеть в темноте лучше, чем на свету. Она пугается, заметив у противоположной стены коридора такую же неподвижную и тихую, как и она, Карин, студентку; та стоит так близко, что Карин достаточно протянуть руку, чтобы дотронуться до неё, как до букета цветов, возложенного на свою могилу. Обе женщины уделяют друг другу — без церемоний, как бумажный носовой платок — долгий взгляд, их зрачки прилипают друг к другу, как картинки-наклейки, с кожи которых стягивают бумажный слой действительности. Раскатывается дорожка видеоаппарата. Каждый водитель мечтает в пробке о том, чтобы возить с собой в свёрнутом виде собственную дорогу, которую можно раскатать для одного себя. Карин видит… э, да она видит у стены саму себя, будто она очутилась на месте несчастного случая, о котором не может вспомнить. Она тихо выходит из себя, слышит налетающий на неё и проходящий сквозь неё шум, там, где она только что была и где теперь повисла лишь её «Аура». Шум скользит легко, как нож, и сопутствующий свет бросается на неё, и вот: перед нею стоит девушка, и из глаз её вырывается луч с явлениями, которые снова отбрасывают Карин назад, к месту несчастного случая. И машина перевернулась, железо ещё покачивается, как гигантский барабан, вокруг неё всё гремит, крики людей ещё даже не возникли, и тут она видит себя уже сидящей и наблюдающей за происходящим, с блестящими глазами и оскаленными зубами, и она видит также мать, как та безвольно, словно свежепойманная рыба, катапультируется из машины и временно теряет контроль, но тотчас снова подхватывает нить, с поразительной для своего возраста ловкостью, эту нить Ариадны из прочного пластика, рывком дёргает за неё, приводя в движение маховик, и дочь снова выпуливает в жизнь, где она, кстати, и в первый-то раз ничего не потеряла. Откуда идёт этот луч? — ведь уже поздно и вокруг темно. Он исходит из глаз этой молодой женщины, с шипением, одержимый горящей страстью, упирается в стену, форменным образом всверливается в неё, пахнет горелым, картина не довольствуется тем, чтобы спокойно занять своё место, она прожигает экран стены и прожигает обратным откатом проектор. В девушке — не та ли это студентка, что вечно таращится в свои книги? — сгорают зрачки её раскалённых добела глаз, которые швыряются картинками, как другие ореховой скорлупой, и эти картинки не останавливаются перед тем, чтобы смять своим натиском цветущее тело. Вот эта молодая женщина отталкивается от стены, направляется к Карин, проходит сквозь Карин к двери, и Карин следует за ней по пятам, скованная каталептическим ужасом, загипнотизированная — да, обращаться со взглядами надо уметь! Студентка уже взялась за ручку двери, и Карин идёт за ней. Обе женщины проникают в комнату, где пожилая супружеская пара спокойно планирует дальнейшее течение своих болезней. Обе сомнамбулические женщины, опьянённые собственной яркостью, переступают порог тёмной пансионатской комнаты, их дела для меня важны так же, как мои личные. Как там встретят этих молодых женщин? Рука, старая кисть, падает на пол мягко, как плод, почти беззвучно, как снятый предмет одежды, она только что пыталась дотянуться до стакана на тумбочке, в котором, однако, вместо съёмных зубов, похоже, плавает пиранья. Старый мужчина, в котором газеты и сегодня не отпечатали своего мнения, внезапно вскакивает. Он хватается за сердце: что с его соседкой по кровати, этой любимой личностью, которую он, однако, предпочёл бы видеть не такой живой? Его жена разом обмякла. Обе белые нервозы в дверях беззвучно захихикали, учась одна у другой обращению с мощью своих взглядов. Обстоятельства сейчас потребуют, чтобы они удалились отсюда, но не так скоро. Сейчас они, присев на корточки, бросаются скоростью картинок, как пригоршнями снежной метели, они теперь как божия гроза! Их картинки бегут! Это совершенно новый спорт, и обе юницы нашли себе спокойное местечко на берегу чтобы тоже посмотреть на это. Старик прыгает в высоту в своём разряде пожилых и показывает юношеский результат. Он хочет встать, он человек старой закалки, которая, однако, только сейчас, с запозданием, хватилась его калить. Свет ночника, который он включил, падает на бледное женское лицо и запотевшую бутылку минеральной воды, зелёный кружок на этикетке сверкает, будто свет источается из св. Грааля этой женщины, которая кажется ему знакомой: да никак это госпожа Карин Ф.! Её рана между тем нагнаивается, и молодая ассистентка с ватным тампоном тут же, — кого это мы видим? Рану Грааля с крышкой из ганзейского пластыря: ни один лучик не пробьётся наружу, — нет, не так: единственный лучик пробивается при своеобразных обстоятельствах.

***

НУ КАК НЕ НАДОЕСТ то и дело являться! То и дело принимать характер самому давно знакомого, а другим пугающе незнакомого, показываться на глаза в старой заунывной, заурядной фигуре, всякий раз заново! Позади студентки Гудрун Бихлер мотается метла её длинных волос, будто заметая следы. Собственно, они приветствуют лес вставанием и поклоном головы, волосы, они реют горизонтально, словно флюгер, будто пойманные воздухом на лету. Газы иногда заставляют тело взрываться, но в этой молодой женщине они ведут себя прилично, преобразуясь в горючее; на заправке я заглядываю ей в горловину: эта женщина едет на биогазе, безвредном для окружающей среды, максимум через девяносто шесть часов после смерти мускулатура расслабляется в той же последовательности, в какой она перед тем коченела. Ну, и как вам понравился шерстяной сад? Спасибо, хорошо. Гудрун слетает по лестнице, едва касаясь ногами ступенек, лишь изредка отталкиваясь от них, как раньше дети на своих старомодных самокатах. Сегодня подавай их на роликовых подносах, не получив разрешения держать в руках руль даже на старой доброй почве. Мы, старшие, в отличие от них, делаем своим господином сон, который Гудрун, эта одиночка, легко может преодолеть: сон, почему в тебе нет правды, почему ты обман? Вот иногда лежит Гудрун в своей комнате, в которой она разместилась, хотя комната не носит никаких её следов, непонятно, почему хозяйка не сдаёт эту комнату; она уже не раз пыталась, как мне только что сказали, но по неясным причинам никакие постояльцы нынче не хотят здесь поселяться, предпочитая поехать дальше, в соседнее местечко, — в Нойберг, Прейн или в Мюрцштег. В Гудрун сон смотрит тело, а не тело сон (спящему что-то впаривается, но он лежит перед нами беззащитный), и уж если Гудрун приходит в себя, то она сама — сон. Тогда она уходит. Но ей при этом кажется, что она всегда просыпается, в любой момент, и в то же время глубоко спит, как будто её сон — недостающий объект? — и она могла бы себя из него в любой момент добыть, как железную руду, которая ведь тоже спит в земле. Сейчас она в паузе сна (или это пауза в её бодрствовании?), зевая, подходит к окну, наша Гудрун, и вешает голову, как будто кто повесил за окно сетку с Продуктами для охлаждения. Я, вообще-то, хотела придержать это наблюдение при себе, но птицы, с тех пор как я это увидела, больше не взлетают. К их присутствию привыкаешь, как охотнее всего привыкаешь к присутствию, которое, собственно, есть отсутствие, ибо птицы, в конце концов, всегда взлетают, если к ним подойти, хотя это едва замечаешь, слишком слабы их нежные воздушные подтягивания из виса. Ткк, они здесь и в то же время не здесь, но слышишь их чуть ли не постоянно. Сейчас же здесь стало так тихо, не слышно никаких пернатых, никаких животных звуков! Зато повсюду на земле видно этих животных. Поскольку лес так часто передаёт поклоны, что решаешь наконец его навестить. И когда прыгаешь в машину, чтобы последовать приглашению, окружающие, небрежно прикрыв свои манеры курткой или плащом, однако не потрудившись приглушить голоса, как это делает мягкий хлопок пробки, слышат этот слабый звук, будто кто вытащил из бутылки затычку, а это, опять же, оперённое: под колёсами лопаются живые твари. Воробьи и другие мелкие птички даже не пикнут, но вот у хозяйского индюка вчера звук был такой, будто кто ударил по надутому бумажному пакету. И вот лежит птичья каша с кукурузой, которой он перед тем наклевался. Животное распласталось покрывалом, которым приготовилось покрыть другое птичье тело, труп которого лежит теперь в метре от него. Вот так уж повелось, что можно показать горю человека свои сосуды, чтобы оно знало, где его подловят, если он пойдёт на поводу у своих слёз. Я сейчас вытрясу человека от смеха и потом быстро разверну его руководство, которое я крепко привязала к нему с той целью, чтобы он мог одним взглядом охватить свои возможности, которые он назовёт Правдой. То ли ещё будет! Всегда что-нибудь на подходе. Быть человеком — возьмите эту роль себе, она ещё свободна, пока я не размотала этот ролик. А как быть с теми, кто уже не может с нами говорить? Не беспокойтесь, ведь на это есть я.

***

ИДЕАЛ, к которому надо стремиться, — это искусственно произвести хоть кусочек био, который мог бы тягаться с продуктом, выросшим на человеке. В искусстве, технике, науке они тянутся к подобию творения, склоняясь над мензурками и чашками, но где красивый материал явлен в настоящем виде, там он растоптан, вскрыт, растерзан, обожжён, отравлен, обведён вокруг пальца и отгружен. Ни один челов. волос не спряден из наших безумных идей, даже этот продукт находится в потребительской корзине, подвешенной слишком высоко, и учёные подпрыгивают, чтобы своими слабенькими ручками отложить туда яйцо, сваренное вкрутую. Они создают искусственное ухо, но оно совсем не похоже на настоящее. И парики из искусственных волос такие электрические, что их уместней использовать вместо карманных фонариков. Но всё же есть, вдали от нас (да вот он, Дальний ледник, постепенно истаивающий!), гигантские склады, забитые трухой разбитых черепков, навеки отнятых у их первопричины, отца-скальпа. Вот лежат частички волос, вырванных из почвы черепа, не пробуждённые из их могилы, а преждевременно выщипанные из живой костной массы, состриженные, сбритые, — от таких вещей никто не потеряет coif, или всё же лишится его? Волосы всегда напоминают о юности, которая минула! И у господина Эйхмана, этого служивого, который брал людей за живое так, чтобы оно уже не очнулось, тоже, наверное, выпадали волосы, и он ничего не мог с этим поделать со всем своим огромным лагерем, который основал вместе со своей коллегией. Так мы и живём в лагерной общине тел, очков, зубов, чемоданов, кукол, плюшевых мишек, и они нам не помогают, но и не мешают. Ни ангельское, ни менгельское себе не пересадишь, даже с освежающим вкусом мяты тик-така, который нужно съесть, если хочешь почувствовать рост. Я исключаю здесь пересадку органов. При которой лечащий врач должен заполучить продукт ещё живым, с таким осторожным обращением, на какое он не мог рассчитывать при своём изначальном носителе. Вот демонически парят цилиндры термостатов, в которых дышат почки (Юрг, я хотела бы, чтобы тебе достались те, что предназначены для тебя!), вот поднимается вертолёт, играючи попадает на небо, снова приземляется; и множество ступней в белой обуви, которую нежно гладят такие же белые штанины, словно своих любимых близких, с которыми только что обошлись несправедливо, торопливо шагают, не слетая с катушек. Не надо сдавать никаких деклараций, когда осердие плещется в ванне, дышит, бьётся, мыслит и снова родится на свет в качестве плантата и будет вести счёт на миллионы, наша врачебно-сестринская команда сыграна как нельзя лучше. Так точно, господин главврач!

***

ВОТ ТЫ, незнакомая юная женщина, тебе не бросилось в глаза, что стало темно? Перед кухонным окном возникает ночь, и, как по лобовому стеклу едущей машины, по окну бегут чёрные тени деревьев, тянутся по нему, как вырезки, плёнка из природы, которая ставит себя превыше всего. А ведь природа должна всё-таки быть основой, почему всё есть и по чему всё течёт. Без природы ничего не течёт, она торопливо развозит грязь своей леечкой, она чистит нам, стареющим, морду, циферблат, истекающий быстрее, чем обычно, спроецированный на окно, лицо солнца, нет, лицо тумана, а после этого пробегающие мимо деревья и кусты. Одинокая посудомойка, склонившись над своим мытьём, только молча кивает, когда один из отдыхающих просовывает голову на кухню и спрашивает, как насчёт специально заказанной им жареной колбасы. Отдыхающий идёт искать хозяйку, которая помогает обслуживать в обеденном зале. За столами шумно, оживлённо, пытаются снова оживить жертвы тяжёлой дорожной катастрофы, давая пояснения одному богу в белом и ставя им диагнозы, при помощи которых они, в случае, если бы диагнозы оказались верными, могли бы быть спасены. Но в жилах тайком лопаются пузырьки от удовольствия, что были мёртвые и что знал их лично и что сам оказался исключён из гибели и можешь дальше гнать своё безобразие. Сейчас, наверное, можно будет увидеть на экране телевизора несчастных и их близких, которые ещё не могут вместить в себя правду, потому что вначале надо прибраться в душе! Люди больше не думают о своих претензиях, достаточно того, что они их имеют. Свет пробивается из кухни, перед окнами проволочная сетка. С потолка свисает липучка-мухоловка. Бьют часы, и потом, сразу после этого, бьют ещё раз то же самое — что за странное время такое. У посудомойки (на сей раз она совсем юная) падают на лоб волосы, она забрасывает их назад, откинув голову, но они снова падают, как родник, который нельзя заткнуть, он всё равно пробивается из лесной почвы. Чёрная печать на лбу, какой непокорной может стать вода в своей замкнутости под и над землёй, первыми это замечают приводные агрегаты электростанций: что их мир состоит не из одного только чистого привода. Так, теперь девушка решается свои запачканные пеной руки поднять к головному платку, повязанному на затылке, — пародия на жест богини, который в состоянии творить чудеса, — и подоткнуть под него прядь. И вот — улица, нет, это однозначно невозможно. Гудрун Бихлер стоит в дверях кухни и смотрит на молодую посудомойку, которая есть самое меньшее, что можно сосчитать на одной руке, когда конверт с бюллетенями для голосования вытаскивают из урны, а на его месте взгляду предстаёт только кучка золы и старая зажигалка. Однако и мойщица считается за один голос — не особенно яркий, но всё же он горит! Зыбкое, коптящее пламя, Гудрун только смотрит, она даёт себе на что-то посмотреть, это акт волеизъявления, но лучше бы она не высовывалась. Она потерянно ставит сумку с книгами на табуретку. Когда она снова поднимает взгляд, то не может поверить, что её взгляд вдруг стал живым, — либо вся кухня ожила и убегает или уезжает, Гудрун форменным образом волочит себя на глазах через окно, удаляется в ночь. Да ведь она едет по дороге, и разделительная полоса бежит — прерывистый, нерешительный путь для малых и беззащитных (к сожалению, животные, несмотря на это, предпочитают срезать углы и укорачивать путь) — слева рядом с ней туда же. Деревья хлещут, правда лишь чёрными тенями, но всё же ощутимо, в лицо, она чувствует царапающие ветки, прутики на щеках, которые чуть ли не сдирают с неё кожу, её внутренний эпидермис, который, кажется, быстро обновляется, она в каждое мгновение другая, и потом Гудрун чувствует себя совсем обессиленной. Почему она опять где-то в другом месте, ведь эта дорога тянулась вдоль по прямой, как же так получилось, что эта уютная гостиничная кухня вдруг впала в природу, да, выпала на волю? Земля, должно быть, начала расти в обратную сторону: утруска земной плоти! Улица, на которую Гудрун по чистой случайности приковыляла и которая её теперь уносит, как судно течением. Осталась только согнувшаяся спина посудомойки, которая похожа на вырезную куклу, прикреплённую к тумбе её раковины. Вот бегут по окну островерхие тёмные туи и тисы, чёрная живая изгородь с тысячью шапочек с кисточками, не включено никакого ночного освещения, и Гудрун, пошатываясь, входит во Внезапное. Только лампочка над раковиной горит под своим стеклянным цилиндром; одна лампочка перегорела, вторая ещё светит, к ней прилипло несколько раздавленных ночных бабочек и мушек. Асфальт, по которому идёт гон, чистый, сухой, ничего не отражает, кухня просто впадает в его кружащуюся черноту, за которой может быть всё что угодно: снежные сугробы, слякоть, а то и летняя сухая пыль.

***

ОТПУСКНЫЕ РАДОСТИ горят в лесу, где сейчас, однако, лишь немногие отваживаются гулять. Большинство скучиваются у его входа, открывают свои шкатулки ужасов и снова закрывают, так и не решив, то ли им съесть жирную шкурку своих чувств, то ли снять её и выбросить. Всё лишь для того, чтобы отпить добрый глоток у партнёра, пока он ещё не остыл. Посмотрите на эти деревья! По прозвищу Доски. Учебная тропа с приспособлениями для тренировки и скалолазания даёт ногам опору, а духу поддержку под локоть, чтобы он всё же передохнул, если захочет подняться до «Кроненцайтунг», прихваченной с собой в кармане куртки. Отдыхающему, который медленно варится в этой сочной тени, будет поведано на жестяных табличках (автомобили тоже ведь имеют номерные таблички), как местных, так и экзотичных, что было доставлено сюда на колёсах, чтобы посадить нас в лужу одним своим видом; и каждый самозваный лесовед сможет раскрутить большие обороты на здешнем турнике. Потом невидимая сила швырнёт его на штангу, а лучше он отшвырнёт её с дороги. Эта дорога всегда просматривалась вдаль, как же так вдруг тело леса заслонило её собой, будто на дырку налепили жвачку? Старики кряхтят, будто им намяли шкуру. Им бы хотелось, и чем дальше, тем больше, чтобы у них увели из-под носа такое обилие ветра, какое напускают спортсмены. Этот лес никто не застанет врасплох, даже если солнце пронижет его до самого дна. Наши старички не сдаются, они приветствуют других своего рода, которых от усилий уже совсем развезло и размазало по их ярким упаковкам. Подтягивания на руках и энергичные наклоны и растяжки: распуская свои чувства, они завязывают с сочувствием. И старушки тоже носят бравые кроссовки с ангоровыми гетрами, согревающими им колени. Вон уходят две седые женщины, которые не держат форму! Они ускоряют шаг, потому что близится время завтрака. Теперь и мы прервём спортивное мероприятие или прибережём его на потом.

***

ЭДГАР ГШТРАНЦ БЕСПОМОЩНО глядит на Гудрун Бихлер, оба как-то попали сюда, но не могут сказать откуда, — откуда им знать, если больше не действует сила памяти, при помощи которой мы удостоверяемся в повседневных вещах и можем при этом забыть, что точно так же нам могли сберечь действительность и книги, как распятые на балках чердака тела летучих мышей. Сила чувств, пожалуй, тоже помогает разглядеть друг друга в слабом отсвете их теневидных идей, которые, к счастью, едва брезжат. Но всё равно они не знают, кто они и кто, соответственно, другой; им не хватает слабого мерцания их внутренней коптилки, батарейки Гудрун и Эдгар почти сели, и они уставились в голубую дымку, ничего не понимая и не постигая, как это люди могут так уменьшиться. Дыхание, почти беззвучный звон из почернелых руин, становится всё слышнее. Что-то ритмично пыхтит, облизывается. Обгорелые рёбра дома вздымаются и опадают, откачивается сок жизни, в котором больше не лопаются пузырьки, чёрный сироп для усмирения кровавого пирога, который того и гляди подгорит на перегретой сковороде суставов. Ведь люди хотят, чтобы их рука молодцевато поднималась в местах экскурсий. Скрытый принудительный насос продавливает кровь сквозь стенки растений, подвешенных к разбитой природе. За которой таится что-то ещё. Что-то выдыхается, а что-то вдыхается, нежная плоть покачивается на стеблях, и боковое зрение Эдгара замечает ночную тоскливую странность его спутницы: быть не может, но она становится всё прозрачнее! Густая поросль растений незаметно прокралась сквозь её мясо! И мяса тоже больше нет, или это не так? И свежие цвета её одежды — красной куртки, джинсов, майки — постепенно иссякали, будто впитываясь в обочины тропинки по мере того, как они углублялись в заросли купырей, дикой мяты и зверобоя, промокая до колен, и краска жизни вытекала из неё. Вокруг уже образовались лужицы, потёки краски; гроза растений бурно вторгалась в ограниченность её существа и вычерпывала из неё, как пену, последнее дуновение привлекательности, почва выпивала Гудрун. Её защитная оболочка, её плавники на крадущихся воровских стопах её мыслей, которыми она отчаянно пыталась украсть воспоминания, этот запертый сад, запечатанный источник, кажется, растворились, — сила, которая лежит вне наших сил, как говорят в здешних местах господа отпеватели, когда воздвигают на алтарь куски торта и мечут осуждающие взгляды на неверующих, которых ещё не достало солнце Христа, эта сила, кажется, стала действующей. Господа благословляют свою общину, будто держат в руках метательную лапту. Да, здесь католическая страна, а всё равно в приходе сплошное дерьмо! Всё сущее будет растворено, а потом должно уйти прочь всё, что Сын и истина не сотворили собственными руками или хотя бы не коснулись ими; эта рана загноится, если на неё быстро не наложить руки и, с камнем или без оного, не учинить погребение. Один древний хит в музыкальных ящиках Австрии гласит: то, чего мы сами не потрогали, не трогает и нас. Слишком мало считаются с мнением нас, бедных. Может быть, Гудрун вскоре превратится в заколдованную женщину, поднимется в воздух и с криком улетит, как змей-дракон, даже это нам легче представить, чем правду: мозги в банке. Сотни детских мозгов в незакатанных стеклянных банках для консервирования! Это для нас почти так же нормально, как полное исчезновение людей, тут от них хоть что-то остаётся: законсервированные продукты их мысли! И мало ли что они думают, это совсем не обязательно должно происходить. Мы немощные: никто нас не возложит на крест, ведь мы не такие дураки, как Иисус. Бог с нами и с нашими дающими и берущими телесностями, которые мы после реставрации и генеральной чистки получили вместо тел, мы дети страны (один из нас — Арни, которому сейчас поклоняются в одном кино). Мы всё же победили и в одной народно-музыкальной передаче претворили вздохи простого народа в вопли. Никто больше не хочет быть тронутым, они ничем так не гордятся, как сияющим поверх барочных алтарей крестом Христа, при помощи которого они поставили крест на всём остальном мире, так, теперь его можно похерить. Да, Христель, больше никто не оспорит ничего из твоей добычи!

***

С ШУМОМ ИЗ РУИН ПОДНИМАЕТСЯ стая птиц, крылья хлопают, как створки картонных коробок. Не-существующие поднимаются вверх, как пыль, как трухлявый гриб „дедушкин табак“, на который наступили, и теперь их семя рассеется по лесу. ПОДЪЁМ ИЗ ПЕЩЕРЫ, ГЕММА: из клювов выпадает падаль на нашу территорию, для которой мы тем временем подыскиваем ещё одного проводника, чтобы нам здесь не растеряться, нам, долгожданным освободителям мёртвых. Мы устроили для них по крайней мере (единая, единственная, теперь уже не одинокая Австрия!) несколько красивых каникул. Они взирают на нас плоско, мёртвые, как вырезанные из бумаги силуэты, наклеенные на освещенное окно. Всё-таки присутствие и место должны предоставляться только тем, кто такие же, как мы, поэтому не раздумывайте, дорогие умершие, набрасывайте на себя обычных в этих местах спортсменов в национальных костюмах! Мы-то, местные, стараемся, чтобы по нам не было видно за версту наше происхождение, чтобы мы казались более благородных кровей, поэтому заранее обижаемся на каждый взгляд. Они сейчас снаряжаются в поход, серые вестники потустороннего мира, у них сейчас, в это мгновение, разбивают стекло поверх кнопки тревоги. Они могут быть как огонь и могут смыться, не уплатив по счёту за съеденное, ведь они, в конце концов, заплатили ещё много лет назад, причём за всех, за столом главного австр. землемера-землереза, да, того самого, с длинным ножом. Тихие мужчины в костюмах, две женщины, которых проржавевшие поезда сделали доступными всему, что смогла придумать уголовная палата мирового суда города Линца. В смерти они стали ещё привычнее к крайней незащищённости, их гнали через селение пердячие парни, которые берегли себя для штурма Европы, и теперь они больше не стесняются и являются в таком виде, в каком их подняли и сорвали с места. Их взгляды падают как тени, и эти тени они принимают за реальность, потому что не могло быть реальным то, что произошло с ними тогда. Собственно, незащищённые только их тени, а эти припозднившиеся возвращенцы стали нашими живыми тенями (да-да, проверьте! подвигайтесь! ваши тени больше не последуют за вами!) и вырвались из пансиона, куда они были преждевременно сосланы. Они управляют одеждой двух молодых людей, и в этом прикрытии могут наконец снова выступить, более подлинные, чем тогда, когда их у нас не потерпели. Их взгляды терпеливо перепиливают цепи, и не успели мы добиться от них и нескольких слов, как оковы дружбы, которыми они были прикованы к нам, тоже пали. Теперь, когда Гудрун и Эдгар в качестве досрочно освобождённых смертью перемещены на это сырое дно долины, куда солнце светит искоса, нам тоже больше не следует подчиняться этим мрачным голосам и настроениям. В свете нашего сегодняшнего субботнего вечернего шоу каждый должен иметь право показать себя, и мы даже предоставим наши личные портреты, чтобы потом выглядеть, как К. Шиффер и С. Кроуфорд. Привидения теперь освобождаются и продолжаются прямо с того места, где они были сорваны во тьму. Мост через венский Дунайский канал. Площадь в Граце, где горн мёртвых протрубил сбор. Инсбрук, я должна тебя покинуть. Линц, ты мог бы выступить крупнее! Такой правды, такой борьбы не на жизнь, а на смерть нельзя требовать ни от одной из этих жарко вожделеемых эфирных площадей, на которых эти субретки с их букетом цветов, опылённым искусственным льдом пластиковой обертки, рискуют последним взглядом камеры на город Мёрбиш, к Весёлой Вдове — роль, которой они, к сожалению, не получили. Сдержаться на экране на одну десятую долю секунды дольше, ну, пожалуйста! да, вот вам: вы, Дагмар Келлер или как вас там зовут, что вы шею выкручиваете, чтобы выдоить из объектива этого обязанного быть объективным медиума, который каждый день врёт мне на чём свет стоит, ещё один крошечный момент присутствия? Вы светящаяся эманация Ничего! И мы, замкнутые в земле вместе с нашими картинками, представитель которых время от времени выныривает из стога, и сено сыплется у него из мозгов, мы пялимся на вас, поскольку вы означаете вход в третье измерение, вы влиты по шею в этот молочно-серый поток экрана, который плотно обсажен нами, фанами. Занавес поднимается, и вот, под землёй, тут ведь вторая пещера! Когда мы смотрим на вас, госпожа Келлер, то мы, считай, смотрим из одной пещеры в другую, а именно это вы хотите от нас скрыть, я не знаю почему. Ведь вы приложили много усилий к вашим волосам и экипировке, когда вступали в наши покои, гвоздиками лаковых лодочек попирая суть правды: входите! Мы ждём в наших тайных делах явления вашего вида, ибо такое ваш брат не таит никогда.

***

МИЛЛИОНЫ АВСТРИЙЦЕВ действуют бессознательно. Неспешные зрители, они выслушивают друг от друга сообщения об их деяниях, и суть правды при этом постоянно изменяется, не поспевая за переодеванием и перевоспитанием. Повсюду на досках пола валяются его кровавые одежды, а он не торопясь прохаживается вдоль хода своих мыслей, на открытие которого приглашал господин президент страны, хорошего слесаря он сразу привёл с собой. Он говорит гражданам страны, что они должны все из-начала для мрачной задумчивости упаковать в мешки для собрания старой одежды, а по-следствия? Истерически вспыхивают светильники на стенах, соглашение достигнуто, и вот показывается наша суть в своём лучшем наряде: идее празднования тысячелетия. Отменный костюм!

***

ЕСЛИ ЕХАТЬ НА семьдесят первом номере, отступаясь от центрального кладбища своей какой угодно тысячелетней веры [где так много мёртвых, должен быть и Один, который их, покинутых всеми вечными (горят до семи дней!) огнями, произвёл на свет], то ты весь протрясён: ну кому понадобилось трясти надгробный камень прадедушки Исидора и прабабушки Бетти до его полного падения? И почему это новое объединение «Шалом» его снова не восстановило? Мне это слишком тяжело, я ведь сама невольный казак под другим началом — где-нибудь у Русского памятника с Высоким фонтаном. Фонтан летом ярко освещен, чтобы можно было разобраться и в царстве мёртвых Красной Армии. Тогда, да, тогда ничего хорошего не было, а всё же мы дёшево отделались. Личное уличное движение омывает памятник, как море: Astra, Vectra, Wegda! Звёзды Опеля приветствуют ветер с Востока, которому больше никогда не надо сюда соваться. Никакой войны! Вот ниспадает волнами Белая Женщина, белая потому, что неведомо, кто она такая, может, ученица-манекенщица Гудрун Бихлер, и быстро испаряется, как дым, из полукруглого горшка памятника. Но не такая уж она и белая. Иногда она носит длинное синее пальто и розовый нейлоновый зонтик. Издали слышен лай избалованных собак из третьего и четвертого районов. Многоголосый вой животных, которые здесь ориентируются как у себя дома и ещё знают своих соседей, метёт по ущельям улиц; с тех пор как существуют животные, они всегда шумят не вовремя, поскольку хотят объединиться для любовного акта или чтобы подраться. Ночь. Мощь представления о кино напротив ослабевает, толпа стремится прочь, главным образом парни в кожаных куртках, которые позволяют им дичать, молодые фаны Элвиса, у которых наверху, на утёсе волос, торчит маяковская лампочка из масла, которая сейчас горит от всей этой музыки, словно к кораблекрушению (молодой человек в высшей степени подвержен опасности, но и сам представляет опасность для других, потому что может внезапно начать петь и гикать всем телом). Молодые хулиганы, которые протягивают ножки по одёжке плоского, холодного экрана, быстро рассеиваются, зябко подняв воротники: сигнал, что они сдались и покорились жизни и взглядам из иллюминатора Большого Брата. Молодая студентка-манекенщица, как только закончилось представление, что она есть ясен, звезда фильма, стала быстро протискиваться сквозь заполненные ряды, её зонтик упал на пол, и какой-то любезный поднял его и протянул ей. Куда это она так спешит? Никто больше не увидит ни её, ни того, что с ней случится. Никто больше не услышит стука её гвоздиков по мостовой. Красивый кусок молодого мяса! Даже жалко выбрасывать, здоровый и воспитанный цельным молоком, тугой и подпоясанный пояском, чтобы тем хвастливее выглядывать сверху и снизу и осмотрительно мигать на поворотах, чтобы никто ничего не упустил из виду. Все должны остановиться. В школе манекенщиц девушки всегда носят эти лодочки, так положено, а к ним ещё парус из волос на голове, так девушки постигают науку быть высокими, если своих сантиметров недостаёт до потолка. Только бы они не вынырнули там, где не надо! Причёска у Гудрун блондовитая и стоит горой над распределительной головкой из резинок. Пряжки и заколки придают стойкость и надежду, что они так и останутся там, волосы, и — какая красота! — лицо теснит волосы снизу, брови приподняты чёрным карандашом, да, что скажут господа? Что мышление у женщин доходит аж до границы начала волос и чёлка иногда стремится его завуалировать. Я сама лично не раз слышала такие высказывания. Он, тот господин, который это сказал, лёгкой рукой поднимает занавес волос со лба и гладит его, — кто постигнет этот свет? Жизнь? Граница между обоими, ещё несколько лет назад она была из железа, но в то же время считалась просто занавесом, который между тем упал прикроватным ковриком у ложа нашего вечного покоя. Граница со страданием, состраданием и страстью: к сожалению, нам придётся остаться снаружи! Нас даже возьмут на поводок, и мы будем ждать своей доли, которая бросит нас на тарелки парными кусками. Только при биохимическом дифференцировании мы сможем распознать это как кампилобактер-негатив, но и он всё равно распадётся.

***

ОБХОДЧИКИ, одиночки, ходоки, в грязных ботинках они стоят у ресепшен. Хозяйка не может объяснить себе такой внезапный наплыв постояльцев. Она орудует счетоводческими книгами, комнатными планами, денежными купюрами, это как при чудесном умножении хлебов, ей кажется, что этот набухающий поток людей подращивает для себя всё новые комнаты, как поздние весенние побеги, однако она играючи овладевает этим чудом. Многие слова она берёт только на хранение, а потом рассеянно откладывает их, куда — сама забывает. Если её спросить, о чём она только что говорила с молодым альпинистом, который держит голову, так странно набычившись, что сразу чувствуешь: вперёд! земле навстречу! — она бы не вспомнила, позвольте мне из этих оснований обратить слово на вас. Снаружи деревья по-кукольному подняли руки вверх, но это не нападение. Фигура хозяйки тоже выбивается из её платья. Не видно никаких подвезённых продуктов, которые могли бы экспедировать эти странники, в такое время года плохая погода грозит в любой момент. Дождей хватало и летом, и ещё свежи в памяти тяжёлые потоки последних недель, которые налетали на страну снова и снова, как стаи птиц, и раскусили свои пути и дороги, да ещё на огромной протяжённости области, залитой дождями. Воду люди смахнули с кожи ландшафта, как будто это было официальное лицо, нет, не официант, бери выше, тогда удар будет сильнее, а то эта вода нас достала, как докучливые насекомые. Но вовсе не чистоплотность досталась в наследство нам, наследственным обманщикам (мы обманываем партию зелёных в её наследстве!).

***

АЛЬПИЙСКИЕ СКЛОНЫ развезло, только поклонники этих мест ещё сохраняют упорство. Гудрун Бихлер очнулась из сна без сновидений в своей всё ещё нетронутой (и ею тоже) комнате. Что это опять за шум снаружи? Она вскакивает, вспотевшая, во сне она металась по кровати (голова её была далеко запрокинута), и, содрогаясь от мышечных спазм и часто дыша, как собака, отряхивается. Её тело выпало из определённой последовательности событий. Она бросается к окну, хрипя открытым ртом, чтобы возместить потерю кислорода. Когда Гудрун потом снова оглядывается и невзначай роняет взгляд на свою кровать — там никакого отпечатка, никакого оттиска её тела на матраце, который далее ведь и не застелен. А вчера ведь был застелен, нет? Вообще комната не приготовлена. Кровати сырые, не надкушенные, дверца шкафа открыта для проветривания, на столе никаких клетчатых салфеток, которыми хозяйка гостиницы бросается направо и налево, чтобы придать обстановке домашний уют. Поток преходящего, причём этот поток тёмно-красный, мягким валом набегает на Гудрун, в последний момент отворачивается и снова откатывает прочь от неё, красное море не остаётся при ней, остаётся при своих интересах. Всё прочее в норме, нет? Состояние этой комнаты не соответствует никакому жилью, ибо взгляд Гудрун натыкается на знакомые (откуда?) предметы, отклоняется ими на более верный путь, но такого пути нигде не находит. В пятнистом зеркале нет красивого отражения Гудрун. Я вот хочу только спросить: разве нас не радует букетик цветов или конфета, положенная на подушку, поскольку сами мы не местные? Гудрун бы тоже обрадовалась чему-нибудь такому, но это односторонний разговор, который она ведёт со своей комнатой, поскольку та не даёт ответа. Небо тоже слегка омрачилось, замечает она, поскольку пытается вступить в контакт хотя бы с окружающей природой. Издали слышен набухающий и бухающий гром тяжёлых лесовозов, которые доставляют вниз валежник, стволы бурелома, обитые хрустящей хлебной коркой; если ветер попутный, то можно расслышать даже визг пилы на пилораме у Семи родников, туда ведёт красивая экскурсионная дорога, так что нас там ждёт всплеск радости. Осень украсила листья на обочине дороги сверкающим жемчугом росы и испарений. Ландшафт, кажется, заигрывает, почти невоспитанно наскакивает на Гудрун, которая каждую из его дурных манер преследует по закону взглядом, а то и оплеухой по заслугам, но осторожно, он ведь может и сдачи дать парой миллионов кубометров камня. Когда молодая женщина открывает окно — оно поддаётся с трудом, задвижка, кажется, немного приржавела — и высовывается наружу, она охватывает садик перед домом с его отяжелевшими от плодов яблонями; опушка тяжёлого бора, от зависти к такой плодовитости, немного придвинулась, будто хотела заглянуть через плечо забора в окно к гудрун, как и ко всем остальным постояльцам. Такие дикие мелкие вторжения сейчас в большом ходу и у циллертальских «Охотников за юбками», и у других попо-групп, так точно, та легендарная, бросающаяся кусками пирожного пения и обёрнутая в толстую кожу жестоко избитых барабанов банда вальяжных, подневольных их дисковой фирме мужчин, чья прочая одежда так же отмечена примечательными цветами и формами, да, это люди, которые хотели бы впаять свои сырые, питательные музыкальные слюни в упаковку диска, оболочку седьмого неба, а потом ещё скликать всех на концерт под открытым небом, лопаясь от плоти, устойчивой к антибиотикам, заражённой сибирской язвой или кирпичной оспой. Итак, они скликают, и 80 000 человек — кажется, я приписала лишний нуль, нет, всё правильно, — весь этот люд взбирается на холм, чтобы слышать резонанс земли на это пение, но, поскольку они при этом забыли небо, оно, обидевшись, напомнило о себе несколькими миллионами, чтобы обеспечить численный перевес над людьми: то были 500 миллионов кубометров воды! Ужо вам, наверно думал отец небесный, который распределяет по кабелям основные токи, и чуть не стало ужо, совсем немного не хватило, чтобы те, взятые в тиски музыкой и горой, на которой они стояли (не имея в ней своих корней), включая и подошву, на которую они набились, сползли на сотни метров вниз. Горé это всё было почти через край, она чуть не сбросила весь свой эпидермис вместе с подкожным клеточным трактом, вы только представьте себе: оползень, на котором стоят 80 000 человек! — как на летучем ковре Аладдина, люди ступают на собственную береговую дамбу, неустойчивые и на более твёрдой почве, поднимаются в воздух и переступают через нас и наших потомков, которые, известное дело, тоже приедут сюда, потому что не будут знать, когда и где остановиться, если угодили в пение, крики, взмахи рук и съезд ног вниз по склону. Так наша родина износит почву и перенесёт её куда-нибудь в другое место только потому, что люди тоже не захотели лишить себя вольных охотничьих угодий за дичью их любимой музыки.

***

НИКАКОМУ ЧЕЛОВЕКУ не бывать островом блаженных, а стране это по силам. Страна имеет право на здания, в которых она выражает свою позицию. С тех пор как появились сети-авоськи, в них ловится более или менее людей, и тут позиция большого здания может стремиться к избавлению, это его право как основной структуры жительства: мелкие кусочки блевотины ловко выскакивают из дверей и прыгают в свои машины. Этот город, этот ландшафт такого выдающегося качества, что его не так-то просто перещеголять. Город, например, и по сей день магически притягивает к себе чужих, чуждых и даже наичуждейших, которым и я теперь вынуждена отвести место: они явятся ровно в десять, к началу экскурсии в пространство вакуума, так что у них вырвет биты из рук, поскольку мы всегда были биты лучше. Пространство вакуума, созданное здесь, обладает такой притягательной силой, скажу я вам, в принципе даже строительство не может по-настоящему заполнить это пространство; а где не хватает столько людей, туда мы и помещаемся, мы поселились в мёртвом городе, чтобы строения были приятно согреты внутри и не так легко опрокидывались. В зданиях, таким образом, тысячи обиженных, которые плывут в ореховых скорлупках (снаружи жёстких, а внутри — мягкое ядро!) по свинцовому озеру, полному зловонных сточных вод, отталкиваясь шестом, и хотя чёлн есть их собственная шкура, трофей для Ничто, который они, естественно, спасают в первую очередь, всё же он то и дело переворачивается. И они тогда увязают в металлической водной массе, как ложка в пудинге, выбираются, путаясь в своих и чужих ремнях. Заграница недостаточно нас питает! Она сама норовит прийти сюда и питаться. Поэтому мы выпроваживаем её домой или гасим фонари её жизни прямо здесь, у нас. В супе-пюре мы всегда плаваем поверху. И то, что мы не можем проглотить, мы по-собачьи зарываем в землю, чтобы провиант для гигантского пира, где снова будут поедать людей, сохранялся в бункере, защищенный от воздуха. Так точно. Всё под одну крышку! Левокруг-ом, правокруг-ом! На задние лапки, служить! Партнёршу — подкинуть и опрокинуть! Вот так хорошо.

***

ЛЕСНИК СЛЕДИТ за порядком в лесу. А растущий вокруг беспорядок ему безразличен. Местность не хочет прийти в себя после стихийных бедствий прошедших недель, упрямый больной, так и швыряет об стенку спасительное крепительное, все эти растворимые в воде вяжущие средства, беспокойно ворочается в своём ложе. Горячечная рука выпрастывается из долины и сметает куда-нибудь несколько тысяч тонн земли и камней, даже не взглянув, в кого или во что это попадёт. Нервно смела с края пасущееся стадо, скот падал сквозь освежающе холодный осенний ветер, с рёвом вертясь в воздухе, ногами вверх, ногами вниз, кишками наружу. Корка земли отламывается, едва схватившись. Луга приобретают коричневый окрас под бороной тяжёлых тралов, оставляющих за собой борозды и кичливые петушиные гребни; материнская подошва почвы того и гляди утонет под гусеничными цепями. Речки любопытно выглядывают из-за коры берегов, они уже однажды выходили наружу и нализались горчично-жёлтой глины, они и второй раз не остановятся перед этим! Их только подтолкни, только помани. Коричнево, лениво ворочаются между склонами помои, в которых умывают руки во всей их невинности те три человека, которые что-то значили для нас (невоплощённый, самовозникший и тот, кто наконец кем-то стал), вода отламывает кусочки и крошки земли, тащит их за собой, это могучее водопреставление надо бы отвести, только вот куда? В одном только этом пространстве за прошедшие недели — попадались там и очень хорошие дни, но теперь от них и следа не осталось, ну и скатертью дорога — выпало примерно четверть среднегодовых осадков, только вот куда? Земля на пределе своей вместимости, люди и подавно, все сыты по горло, об этом говорится скорбным тоном в вечерних передачах по радио и телевидению. Всё настолько набралось, и даже хорошая погода прошедших дней, кажется, пустила на ветер не так много этой сырости, и опьянение не выветрилось; земля, по-видимому, потеряла или проиграла бонус на свою квоту испарений. Посёлки поражены потоками воды и до сих пор не могут прийти в себя. Кроткие долины преисполнены наводнений, а после ухода воды — наносов. Люди с любопытством подходят к каменным завалам и крутым обвалам; специально для приезжих боковые долины обнажили свои бока и выставляют на всеобщий обзор свои ломаные коричневые икры и раны, изрезанные края краюхи, а из неё торчат белые кости скелета скал, на которых обносилась вся земля, и пришлось её сбросить в долину. Как будто огромные животные были там вложены в сандвичи нам на съедение. Всего избыток. Теснины затворничают, причём затворы достигают высоты в тридцать метров! Лесничий посасывает свою трубку и пускает свою собаку немного вперёд, но она, обычно всегда радуясь такой редкой возможности, остаётся у ноги, осторожно садится на задние лапы и смотрит поверх обрыва дороги, поверх этого трамплина: значит, всё-таки состоялся отбор людей! Но как-то подло, что у лесника были взяты оба его сына. Хотя бы одного Ничто могло бы ему и оставить, чтобы продолжить свою бесконечность хотя бы в одной персоне.

***

БОГАТЫЙ ГРУЗ несёт эта тёмная вода в бассейне, как будто целый камень ночи упал ей на сердце. И всё, всё, за исключением чёрного круга воды, теперь покрыто снегом, этим новым, более тяжким грузом, который может стать смертельным для ещё недовольной во сне земли. Он может и задушить под одеялом. Лесник стряхивает свою шляпу и прищуривается навстречу метели. Вчера медведь вытаскал всю брюкву из кормушки для косуль. Если он и сегодня посмеет это сделать, то лесник ему задаст, погоди же, получишь пулю в глаз! Но сейчас у лесника другие заботы, он должен подойти к этой женщине, которая здесь случилась — иначе не скажешь, если никогда не желанная и сегодня опять не звана; конечно, он мог бы и обойти её стороной, но нечто столь загадочное, как эта дама, которую он, очевидно, перепутал с её сестрой-двойняшкой, то есть не перепутал, это надо выяснить, — может, именно для этого егерь и встал так рано. И чем ближе он подходит к фигуре у водоёма, тем гуще падает снег, как будто она притягивает его вместе со снегом; как нарочно, именно здесь туча сваливает свой груз, когда надо, чтобы было посветлее. Если этот снег перейдёт в дождь, поверхность земли растянется и надорвётся; природа, к сожалению, не ограничивается местом, которое ей указано, она стреляет с перелётом дальше цели, которую мы ей поставили, построив свои дома в местах, куда она не дотянется. Вы, женщина, что это около вас: ваш тёмный умысел или всего лишь ваша тень, которая захотела стать самостоятельной? Высокомерие, написанное на этом женском лице, хочет, может быть, измерить высоту до дна этого водоёма, думает егерь и говорит: лучше не наклоняйтесь туда! А то ещё упадёте, а эта жижа чёрт знает какая холодная. Кто бы там ни мылся, он уже целую вечность не менял воду. Дерзко пляшут на воде пятна, откуда они взялись? Любовь и голод гордо требуют одежды, это значит, что человеку слишком часто хочется влезть в шкуру другого, но чаще всего она ему не подходит. Лесник, поскользнувшись, несколько грубовато вытирает с глаз мокрые хлопья, но они снова нависают на мохнатой обивке его бровей, снежинки жгут ему глазные яблоки — кто же добровольно купает лицо в разбавленном уксусе? — борода лесника тоже уже побелела. Снег падает на грани воды, и, если начнёт падать вода, она камнем падёт с плеч земли. Я боюсь, тогда с земли насильно стянут её белое платье невестной невинности.

***

ВСЕ ПРЕЖНИЕ МЫСЛИ шмякаются оземь и поднимаются с трудом: кричащая мать Френцель взвинченно сталкивается с горным миром вокруг, а также с животным миром, который в образе муфлонов, горных козлов и косуль, оленьих рогов и каракулей серны пялится со стен: круг образованных, которые видели свыше двух тысяч серий телепередачи «Универсум» и теперь ещё меньше, чем прежде, могут понять существо, которым они были когда-то. Блудная дочь порхает в том же самом воздухе, который свищет сейчас и над нами, чтобы исчезнуть в невидимом сифоне. Эта пожилая женщина как гомеопатическая доза, подброшенная в воздух, чтобы обстрелять её яблочными объедками и косточками из вишнёвого компота (смятая пустая банка валяется в мусоре, надпись не читается, вечно ухмыляющийся телевизионный повар с крутящейся-вертящейся, как шарф голубой, душой повадился развязывать таких Френцельш, вынимать их из одиноких завязей и поджигать. Он хочет окружить людей последними чудесами, которые ещё могут действовать в этой стране, а потом, когда они нестерпимо нетерпеливо ждут ВСЕГО ЭТОГО, фламбировать их синим пламенем). Карин! Пылинка среди рассеяния трупного праха, распылённого по всему пространству, который опускается на едоков, пока те сами не станут субстанцией, которая тоже предпочла бы пустить себя в распыл: чтобы можно было с одной стороны войти в тела едоков, а с другой выйти. Кто пережил историю этой страны, тот знает, что она у них в одно ухо влетала, а из другого вылетала. Лучше держаться за еду, которая у нас есть, но и ту у нас вырывают куда-то в ночь. И там она там распределяется так тонко, что уже не ухватишь суть неяркого из свинины и жаркого с гриля. Кто отнял их у нас? Госпожа Френцель застыла и стоит в воздухе: человеческая пыль! Бог оказал на неё воздействие и теперь бросает её в воздух, перед тем как снова всосать её, чтобы своим святым духом изготовить из неё новые персоны, поскольку старые израсходовались быстрее, чем он рассчитывал. Богу светят радости отцовства. Надо только присоединить шланг пылесоса с другой стороны прибора, тогда он сдует нас, дрянь такую, вместо того чтобы нас облизывать. Огни стали слабее, они вобрали в себя наш облик, и теперь им от этого тошно. И потом что они родили? Они принесли плоды по нашему образу и подобию, которые вызывают огонь со всех сторон на себя, нет, эти плоды не могут этого, ведь они были выращены в морозилке. Холодные и полураскисшие, они лежат на тарелках, прижавшись к ванильному мороженому. Окончательно и бесповоротно: люди улетучились! Но после них придут новые и изловят их.

***

ВЗЯТЬ, НАПРИМЕР, этот нормальный, открытый, пустой автомобиль всего лишь как источник, дверцы оттопырены; видны излучины, вызванные, должно быть, чудовищной силой, если посмотреть насквозь через верхние края дверей. Жирный налёт на запотевших стёклах разделился между собой на маленькие ручейки, они образуют теперь длинные, прозрачные муравьиные тропы, через которые можно было бы заглянуть внутрь автомобиля, если бы ростом был примерно двадцать сантиметров да ещё забрался бы на подоконник для сушки посуды (но можно посмотреть и просто через открытые дверцы, от чего, однако, большинство странным образом воздерживается). Некоторые не видят даже налёта запотевания! Не то чтобы они были плохие домохозяйки, но для них всё ясно: вот стоит машина, и всё. Ручейки конденсации на стёклах постоянно расширяются, вода или сопоставимый элемент с похожей адгезионной силой сбегает, булькает, как будто эта красивая повозка дорогой марки есть единственный сток, только вот куда он ведёт? Подставьте голову, и вам накапает в мозги, в ваш христианский суп, который для вкуса приправлен интимной ароматической пряностью Марии. Слышно, как что-то сочится, шепчется и пачкает коврики. Грязные оттиски пальцев отпечатались на стёклах. Ага, кажется, отчаявшаяся рука прижималась к стеклу изнутри. Кровавые отпечатки проступают всё отчётливее. Какие объяснения этому мы могли бы дать? Кровопусканий и допусков к кровопролитию для своих детей эта земля знает достаточно. Но почему вдруг именно эта машина должна переполниться кровью? Почему именно здесь? Тёмная жидкость плещет из широко распахнутых дверц. Поднимается выше и выше. И если сказания святых, да, если даже сейчас сам Зигмунд Фрейд вернулся бы к себе на Берг-гассе, 19, то можно было бы лично в качестве кораблика покачаться на волне, которую гонит, однако, совсем не он, а именно: на настоящих сорока сантиметрах воды — так высоко она стоит; позади неё вы узнаете панораму Венеции или какого-нибудь другого средиземноморского города из клеёной фанеры: лодочный магазин! Ну конечно, это же лодочный магазин! Супер! Людям море по колено, всё залито водой, это магазин спортивных, семейных и племенных лодок. Да-да, так вот что вышло из мирного венского дома, в котором теперь завиваются волны, потому что им непременно хочется стать волнами химической завивки! Загляните внутрь себя, вы увидите, как более интересные и, в первую очередь большие, корабли как раз уплывают по ту сторону вашего горизонта ещё до того, как вы вплотную подошли к тому, чтобы задуматься об их бесценном грузе (не какой-нибудь ржавый металлолом, как на пресловутой «Люконе»!), — поспешите же, иначе они уплывут, и придётся снова извлекать их на свет божий нитрорастворителем мыслей бывших жильцов этого дома, да-да, только чистить как следует! скоблить! Как стёкла вашей машины! Лишь бы хватило в доме места, чтобы наполнить его водой по самую крышу, ибо все его бывшие жильцы высланы, а большинство вообще ликвидировано. Зиги и его Анни, а также Люн, собаки, — их нет, однако старшие его сестры, господина доктора, раздобыли себе угрюмых чад, дядей и племянников, которые прикололи себе маленьких золотых орлов, чтобы сразу было видно, что они готовы промерить и самое великое, чтобы устроить в нём свой маленький магазинчик: орёл символизирует меру грядущего, ровно один метр девяносто три сантиметра — длина мерной ленты, не хватает семи сантиметров, с которыми они, однако, ещё явятся сюда, чёрные сапоги, чтобы на просторах будущего лодочного магазина отмерить их дальние пути. В случае если вы, дорогие читатели, не имеете собственной лодки, возьмите одну из тех, что праздно покачиваются здесь, на Берг-гассе, или — это ведь ничего не стоит — возьмите этот автомобиль, а потом вернёте мне его, но только чистым! Хайль! Святое нуждается в посредничестве через Иисуса, которому мы, просыпаясь, поём песню, поскольку он замещает собой всю Австрию, а Австрия вымещает это на других, которые не его зародыши, а кроме того, устойчивы против ампициллина, сефалотина, нитрофурантоина, стрептомицина и канамицина (Париж лежит на Сене, как собака, а мы, к сожалению, лежим не там; чтобы это прочитать, лягте, пожалуйста, на пол и загляните в щель паркета, примерно на такую глубину я углубилась): что-то вонючее змеится и извивается, автомобильный кузов постепенно превращается в развалины, запечённые под трупным сыром, растекается через двери и начинает расползаться снаружи по траве. Всё становится темнее. К счастью, сейчас не время для наших деяний. Это наша тайна, как мы ужали вечность, втиснув её ровно в десять лет, кроме того у нас ещё осталось несколько секунд на распродажу, и мы можем растянуть их до вечности, если вы пожелаете. Но то, что произошло, больше не предлагается на выбор. Сейчас появится вода. Её нельзя заставить отказаться от любимой привычки течь под горку. Она не может, как время, течь вспять. Хотя Берг-гассе слегка наклонный, почву положили на весы и уравновесили, чтобы можно было залить эту воду.

***

В ГОРАХ ИМЕЮТСЯ в наличии громадные потоки материалов, которым нужна лишь упорядочивающая рука бесстрастного помощника, который не пойдёт на поводу у своих предпочтений или антипатий, чтобы отпустить на волю их камни, валуны, их грязь и почву, эти лакомства, которые горы, вообще-то, собирались слопать в одиночку Они ничего не хотели нам отдавать. Но всё же теперь горный мир с лёгким сердцем преподносит нам себя, а также и всё окружение в придачу. Совсем не так представлял себе это отпускник. Что он, похотливый, воодушевлённый, едва выйдя на след отношений с природой, не столько будет разглядывать это окружение, сколько оно само налетит на него!

ЭПИЛОГ

ЛЮДИ ЛЮБЯТ ПОРЫТЬСЯ в книге своей жизни, иногда они пытаются быстренько покончить с ещё не законченной главой, но по большей части им это не удаётся. Тогда они часто испытывают соблазн тут же начать новую главу, не закончив старую. Такой ошибки я не сделаю. Надо когда-то и кончить, как говорит господин политик и потом, помедлив, отмерив по своей мере и выдержав дистанцию приличия в два часа, другой говорит ровно то же самое, но по-другому. Два часа после этого выдерживает и этот господин, но потом окончательно кончает. Однако тех, с кем он кончает, не спрашивают. Что мною движет, к концу, который уже так давно позади, всё надставлять и надставлять что-нибудь, чтобы я могла дотянуться до этого хотя бы кончиками пальцев? Кто ещё захочет натянуть на себя это платье? Хотят-то многие, но оно им не подходит. Может быть, я действительно сделала подол слишком длинным. Никто не дотягивает по росту, чтобы это платье оказалось впору. Этот башмак, что лежит вон там, окровавленный, тоже тогда пусть наденет кто-нибудь другой!

Наверх

О проекте Реклама на сайте Вконтакте Livejournal Twitter RSS

Система Orphus:  1. Нашли ошибку в тексте  2. Выделите её мышкой  3. Нажмите Ctrl + Enter
Система Orphus

© 2008–2015 READFREE

алкоголь ночью в Москве