READ FREE — лучшая электронная библиотека
Писатели
АБВГДЕЁЖЗИЙКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ

Главная
Я — Шарлотта Симмонс (I am Charlotte Simmons)

Я — Шарлотта Симмонс

звездазвездазвездазвездазвездазвездазвездазвездазвездазвезда
Рейтинг книги:  0.0  Оценить книгу

Для написания этого романа Том Вулф специально провел в студенческих кампусах около четырех лет. Открывшийся ему мир он перенес на бумагу.
Шарлотта Симмонс, умная, скромная и наивная девушка из простой семьи, круглая отличница из крохотного городка, попав в один из самых элитных университетов США, с изумлением обнаруживает, что интересы большинства студентов сводятся к сексу, выпивке, желанию показать себя «крутым», «оттянуться», а вовсе не к учебе и познанию мира, в котором так много интересного...
«Изобретательность Вулфа по части языка делает прозу большинства современных романистов откровенно скучной.»

Автор: Вулф Том

Скачать книгу Я — Шарлотта Симмонс: doc | fb2 | txt


Я — ШАРЛОТТА СИММОНС

Университет, описанный в этом романе, является полностью плодом творческой фантазии автора. В тексте упоминаются некоторые государственные структуры и институты, однако все герои, занимающие в них те или иные посты, вымышлены.

Посвящается двум студентам

ПРОЛОГ Человек из Дьюпонта

Всякий раз, когда дверь в мужской туалет открывалась, в помещение врывались сумасшедший рев и грохот: это группа «Сворм» давала концерт в большом театральном зале этажом выше. Каждая нота так называемой музыки словно пуля рикошетила от всех зеркал и выложенных керамической плиткой стен и пола. От этого казалось, что здесь, в замкнутом пространстве, она звучит вдвое громче. Впрочем, стоило пневматическому доводчику поплотнее прикрыть дверь, как звуки «Сворма» исчезали и в туалете вновь раздавались голоса студентов — опьяненных молодостью и пивом и стремящихся выразить свой восторг и веселье как можно громче, пусть даже дурацкими воплями прямо в стену, стоя перед писсуаром.

ГЛАВА ПЕРВАЯ То единственное обещание

Округ Аллегани расположен так высоко в горах на западе штата Северная Каролина, что бесстрашные любители гольфа, которые отваживаются забраться в эту глушь, не без оснований называют то, во что им приходится играть, горным гольфом. Единственным источником доходов для округа является сезонная продажа рождественских елок, да и то не столько собственно елок, сколько канадских пихт. Основным более или менее постоянным видом деятельности в этих краях можно считать строительство коттеджей для отдыхающих. В округе имеется только один город. Называется он Спартой.

ГЛАВА ВТОРАЯ Весь этот черный баскетбол

На самом верхнем ряду зрительской трибуны огромной, уходившей вниз кратером вулкана чаши баскетбольной арены сидели трое мужчин в рубашках-поло и брюках цвета хаки. Они были так далеко от игровой площадки, что снизу их лица выглядели как три белых теннисных мячика. Ниже на бесконечных рядах сидели тысячи — нет, действительно тысячи людей, которые каким-то образом — знать бы, каким — прознали, что здесь происходит, и набились на сиденья первых двадцати-тридцати рядов. Почти полный зал в межсезонье, в среду, в солнечный августовский полдень — событие в самом деле редкое.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ Краснеющая русалки

В кабине пикапа они сидели втроем: отец за рулем, мама с краю у пассажирской дверцы, а Шарлотта — втиснувшись между ними, как начинка в сэндвиче. Старенький грузовичок осторожно выехал на Астор-вэй — самую шикарную подъездную дорогу к Дьюпонтскому университету. Его украшали два ряда выстроившихся по обочинам раскидистых платанов. Ветви деревьев сплетались над дорогой, образуя сейчас, летом, изумрудно-зеленый туннель, сквозь свод которого то и дело пробивались солнечные лучики. Платаны росли двумя безупречно ровными линиями на одинаковом расстоянии друг от друга. Шарлотте они напомнили колоннаду, виденную в Вашингтоне, где они были с мисс Пеннингтон.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ Болван

Большинство из них не виделись друг с другом все лето, занятия же начались только сегодня утром, но все ребята в общежитии Сейнт-Рей уже погрузились в состояние апатии, близкой к полному отключению мозгов. Начало учебного года, первый день занятий — вечер понедельника всегда оставался самым тихим и спокойным в еженедельном цикле светской жизни Дьюпонта.

ГЛАВА ПЯТАЯ «Ну, ты настоящий мужик!»

На следующий вечер, незадолго до ужина, Вэнс с невероятно мрачным и серьезным выражением лица завел Хойта в пустую бильярдную комнату, встал перед ним, сложив руки на груди, и заявил:

— Хойт, нам надо серьезно поговорить обо всей этой хрени.

— О какой еще хрени, Вэнс?

— Сам знаешь, какую хрень я имею в виду. Хрень губернатора Калифорнии. Думаешь, все это до хрена смешно? А я вот не думаю. Смотри, как бы нам обоим не охренеть от этого. И знаешь, почему?

ГЛАВА ШЕСТАЯ Дело житейское

На следующий вечер, около одиннадцати, Шарлотта стояла у окна своей комнаты в пижаме и халате. Она решила сделать небольшой перерыв, чтобы слегка отдохнуть от истории Средневековья, зачет по которой ей предстояло сдавать завтра утром. Со двора до нее доносились голоса: как всегда, кто-то болтал, кто-то смеялся, а кто-то визжал. В таком звуковом сопровождении не было ничего необычного; смех и веселые возгласы постоянно раздавались на Малой площади студенческого городка, на которую смотрели окна комнаты Шарлотты и Беверли и через которую то и дело проходили компании, отправляющиеся гулять или возвращающиеся обратно. Шарлотта непроизвольно высунулась в окно и вгляделась в темноту. Незадолго до этого прошел дождь, и теперь в воздухе пахло влажной землей и озоном. Интересно, те, кому так весело, — это девочки и мальчики или девочки с мальчиками? Рассмотреть беззаботную компанию мешали фонари, горевшие по периметру площади: их свет, дававший возможность хорошо ориентироваться внизу, слепил ей глаза и не давал возможности разглядеть, что происходит под окном.

ИНТЕРЛЮДИЯ: ария одинокой провинциалки

Дорогие мама и папа!

Честно вам признаюсь, что когда я смотрела вслед нашему старенькому пикапу, на котором вы уезжали домой, у меня глаза затуманились от слез…


«Старенький пикап?.. Глаза затуманились от слез?..» Шарлотта вздохнула и даже застонала. Ну как можно писать такое родителям? Отложив шариковую ручку и оторвав взгляд от листа линованной бумаги из школьной тетрадки, она откинулась на спинку стула — насколько это позволял старый деревянный стул без подлокотников и с жесткой прямой спинкой. Она посмотрела в окно на башню библиотеки, так великолепно сверкавшую в темноте. Впрочем, Шарлотта хоть смотрела на нее, но словно не замечала. По всей комнате были разбросаны тряпки, принадлежащие Беверли, из-под ее кровати раскинул целую паутину проводов стабилизатор напряжения, и те кабели, которые не были в данный момент подключены к каким-нибудь агрегатам, протянулись во все стороны, словно щупальца какого-то диковинного осьминога. Кровать Беверли была, как всегда, не застелена, и на ней, равно как и под ней, а также рядом с ней валялись коробки с компакт-дисками, незавинченные тюбики с кремами для кожи, вскрытые упаковки из-под тональных глазных линз. Кроме того, вся комната была завалена, заставлена и забита бессчетным количеством самых разнообразных электронных устройств, по сокращенным названиям которых маленький ребенок, наверное, смог бы выучить алфавит: все они — PC, TV, CD, DVD, DSL, VCR, MP4 — тихо дремали в отсутствие хозяйки, но некоторые, по-видимому, выставленные в караул, не смыкали глаз, поглядывая по сторонам кто зеленым, а кто красным зрачком светодиода. Одного взгляда на всю эту панораму было достаточно, чтобы понять, до чего ленивой и неряшливой была соседка Шарлотты… Сама она уже привыкла к этому беспорядку и вроде бы даже перестала обращать на него внимание.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ Его Величество ребенок

Было уже почти темно, когда совершенно неожиданно на тропинке, вившейся вдоль опушки университетской Рощи, появилась цепочка желтых огоньков. Они двигались примерно на одной высоте над землей, то подпрыгивая, то чуть опускаясь, но все в одном направлении — в сторону питомника молодых деревьев — и более или менее ровной вереницей. Зрелище было настолько неожиданное и завораживающее, что Эдам непроизвольно нажал на тормоза велосипеда, хотя уже опаздывал на совещание в редакции «Дейли вэйв».

ГЛАВА ВОСЬМАЯ Вид на вершину горы Парнас

На следующий день, буквально в десять утра, Шарлотта уже покинула аудиторию, находившуюся на третьем этаже корпуса Фиске. Именно там она и еще почти девяносто «счастливчиков» провели последний час, сдавая историю Средних веков по курсу, прочитанному мистером Кроуном. Шарлотта вышла на просторную площадку, огражденную балюстрадой с полированными медными перилами, с которой несколько широких ступеней вели от входа в здание Фиске-Холла в Главный двор университета. В нескольких шагах она заметила парня и девушку из той же группы, что вместе с ней только что сдавала зачет. Шарлотта услышала, как девушка спрашивает своего спутника:

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ Сократ

Это была не первая личная встреча Джоджо с тренером Ротом. Другое дело, что он впервые сам попросил о встрече, и больше того (ну кто бы мог подумать?), ему пришлось даже кое в чем приврать Селесте, секретарше тренера, и всем секретаршам секретарши, обрисовывая то, какого, собственно, хрена ему понадобилось лично встретиться с этим великим человеком. И вот сейчас, входя в холл «Ротенеума», Джоджо, при всей своей силе и почти семи футах роста, чувствовал себя маленьким, слабым и потерянным.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ Горячие парни

Беттина, Шарлотта и их новая подруга Мими, тоже первокурсница, вернулись из «Пауэр Пиццы» в комнату Беттины. Здесь, как и практически во всех комнатах университетских общежитий, царил полный хаос. Еще недавно Шарлотта ужаснулась бы, оказавшись в этом царстве неубранных кроватей, разбросанного белья и подушек, валяющейся на полу одежды, а заодно с ней и полотенец, заброшенных под письменный стол каталогов, учебников, инструкций, упаковок от компакт-дисков, глянцевых журналов, пустых коробочек из-под контактных линз, зарядных устройств для батареек и, конечно, пыли — хлопьями, шариками и сплошным слоем. Но теперь это зрелище было Шарлотте уже не в диковинку.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ Звезда, на сцену!

На следующий день в одиннадцатом часу утра Шарлотта все еще лежала в постели, вытянувшись на спине, то открывая, то закрывая глаза. Ее сознание словно играло, последовательно чередуя утренний сон и пробуждение, причем игра шла помимо воли самой Шарлотты. Глаза открыты — и она видит мелькание ярких полос света и тени на освещенном солнцем подоконнике… Глаза закрыты — и Шарлотта слышит дыхание спящей Беверли, которая время от времени то вздыхает, то стонет во сне… Глаза открыты… закрыты… надо же было так вляпаться вчера. Надо же было выставить себя такой идиоткой. В этом состоянии между сном и явью, между миром иллюзий и суровой реальностью, Шарлотта чувствовала себя особенно слабой, беззащитной и уязвимой… Близость к миру сновидений нисколько не притупляла чувства. События вчерашнего вечера невольно повторялись и повторялись в памяти… Как она могла позволить этому парню настолько нагло и бесцеремонно прикасаться… да что там прикасаться — обнимать ее весь вечер! Прямо у всех на глазах! Прямо на глазах у Беттины и Мими! Накануне она сбежала из клуба, даже не попытавшись их разыскать… Домой, в Малый двор, Шарлотта дошла одна уже в темноте, среди пугающих теней и ночных шорохов, на что потребовалась вся ее храбрость. Как она теперь сможет посмотреть в глаза подругам? И как только она позволила убедить себя в том, что этот наглый, циничный хищник Хойт — на самом деле дружелюбный и гостеприимный хозяин дома, которому вдруг ни с того ни с сего приспичило защитить потерянную в этом содоме бедняжку, дать ей понять, что она не случайный и не последний человек на этом празднике?.. Да уж, тот еще праздник… Обычная студенческая пьянка, куда она действительно попала по ошибке и собственному недомыслию, а вот Хойт там чувствовал себя полностью в своей тарелке… Да, действительно, там ему самое место — этому… этому… ублюдку. Да, это самое подходящее для него название, хотя дома Шарлотта даже никогда не слышала, чтобы это слово громко произносили вслух, а уж тем более никогда не употребляла его сама… И все же этому ублюдку удалось обманом и хитростью заставить ее выпить спиртного… и ходить по всему клубу в обнимку с ней, держащей этот чертов стакан с вином… у всех на виду… Если б мама ее увидела, она бы просто умерла на месте от разрыва сердца! Ничего себе — отправила дочку получать образование, и вот месяца не прошло, как та уже шляется по каким-то клубным пьянкам, сама пьет вино и позволяет себя лапать, причем прямо на людях, какому-то смазливому, скользкому и наглому ублюдку… которому и нужно-то от нее было только одно натащить в спальню и…

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ Слово на букву У

Не родился еще поэт, который смог бы достойно описать самое болезненное, самое душераздирающее чувство из всех, какие только может испытать человек, эту неизбывную, незаживающую рану: унижение мужчины. Ну да, древние барды, менестрели и сказители наплели нам кучу историй об одержимых навязчивой идеей мести униженных кем-то мужчинах… но ведь это совсем другое дело. Не месть, а даже желание отомстить уже облегчает страдания униженного. В конце концов произнесенное вслух или про себя магическое заклинание «я отомщу» успокаивает боль, возвращает униженному частицу поруганной мужественности, дает ему внутреннее право называть самого себя мужчиной. Но само это чувство — унижение, испытываемое мужчиной — не передать словами. Никто, ни один человек не сможет описать его, воплотить в слове и образе. Мужчина, который с легкостью и даже с охотой признается в любом своем грехе, в самых вроде бы постыдных деяниях, не произнесет ни слова о пережитых им унижениях, тех самых, которые, по выражению Оруэлла, «составляют семьдесят пять процентов жизни». Он этого не сделает потому, что признаться в унижении означает признать себя сдавшимся без боя, признать, что тебя заставили сделать или не сделать то, что было тебе не по нраву, скрутили, согнули, вытерли о тебя ноги, а ты не принял пусть неравный, но честный и достойный бой, а сдался на милость победителя, забыв о чести. Признаться в этом означает признаться в своей гендерной несостоятельности, а это для мужчины страшнее смерти — по крайней мере, честной, достойной смерти. Так было всегда, так происходит сейчас и, по всей видимости, так будет продолжаться в будущем. Даже в наши дни, в двадцать первом веке, мужчины разрываются между желанием решить проблемы с помощью кулаков и приобретенным в ходе развития цивилизации страхом перед дракой, маскируемым под нежелание марать руки. И все это происходит, когда любому здравомыслящему человеку ясно: в нынешнюю эпоху самые крупные победы в жизни одерживаются не в войнах, не закованными в латы рыцарями на поле брани, но ведущими сидячий образ жизни мужчинами в костюмах из тонкой шерсти, рассчитанных на помещения с центральным отоплением, напичканные электроникой кабинеты в небоскребах из стекла и бетона. Так вот, даже в наши дни человек не может освободиться от бросающего в дрожь страха перед признанием собственного поражения. Порой достаточно одного слова, случайно всплывшего в памяти образа, запаха, появления на жизненном горизонте чьего-то лица — и мужчина оказывается заживо погребен под обрушившимся на него чувством собственного унижения. Он вновь и вновь переживает это когда-то испытанное ощущение, вновь сгорает от стыда и рвет на себе волосы за то, что не вступил в бой с превосходящим по силе противником, а остался лежать и терпеть — терпеть унижение, а значит, позволил лишить себя, пусть и фигурально, мужского достоинства.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ Тропой позора

Сумерки, грязные, почему-то омерзительные сумерки. Из-за угла дома появляется он — подбоченившись, ноги широко расставлены, гадкая ухмылочка, и главное — взгляд. Этот взгляд просто парализует Шарлотту. Лица парня в полумраке не видно, но она прекрасно знает, кто это. Она знает, что он сейчас смотрит прямо ей в глаза, а она — она не может не то что убежать, но даже закричать во весь голос. С мольбой в глазах Шарлотта оглядывается в сторону дома; там папа, мама, кузен Дуги, шериф, но они ее не видят и не слышат. Даже света в доме нет, а Чаннинг Ривз вразвалочку подходит к ней все ближе, его рот расплывается в еще более отвратительной сальной ухмылке, и вот наконец он произносит: «Ну что, повеселимся?» Шарлотта не столько слышит эти слова, сколько читает их по губам Чаннинга. А тот тем временем запускает руку в задний карман своих джинсов и выуживает здоровенную упаковку жевательной резинки «Ред Мен». Одним махом вытащив из упаковки несколько пластинок, он сминает их в липкий розовый резиновый комок размером с хороший грецкий орех и засовывает себе в рот. Раздается чавканье. Затем Чаннинг сплевывает на землю розовую слюну. Он жует, жует, жует и — ухмыляется, словно понимая, что Шарлотта никуда от него не денется. На губах у него выступает красно-бурая пена: сироп, смешанный со слюной, стекает омерзительным ручейком из уголка рта. Повернувшись к Шарлотте боком, парень демонстративным жестом засовывает остатки жвачки в задний карман джинсов и для большей наглядности похлопывает по нему ладонью. Все это он проделывает для того, чтобы Шарлотта удостоверилась: помимо резинки для жевания у него в кармане лежит целая упаковка резинок для другой цели, которые он намерен использовать по назначению в самое ближайшее время. Распаленный похотью, Чаннинг дышит все чаще и тяжелее, постепенно его вздохи становятся похожи на хрипы пополам со стоном: «О-ох-ха, о-ох-ха, о-ох-ха…»

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ Мутанты Миллениума

До конца занятий оставалось не больше пятнадцати минут, а Шарлотта, как и в самом начале пары, ловила каждое слово и каждый жест преподавателя. Она сидела на последнем ряду расположенной амфитеатром аудитории, но при этом постоянно наклонялась вперед всем телом, словно стремясь оказаться ближе к профессору. Мистер Старлинг, которому еще не было пятидесяти, действительно заслуживал внимания: и как выдающийся ученый, и как видный и весьма элегантный мужчина. Занятия он вел, как это принято говорить, в сократовской манере, то есть не читал лекцию-монолог, а обращался к студентам то с риторическими, то с требовавшими вполне определенных ответов вопросами. При он вел себя так, словно перед ним небольшая — десять-пятнадцать человек — группа единомышленников, пришедших на семинар, а не поток студентов с разных факультетов общей численностью более 110 «голов». Мистеру Старлингу не зря предоставили эффектную аудиторию с грандиозным амфитеатром, в которой только и можно было с комфортом разместить такое количество слушателей. Почти круглое в плане помещение перекрывал изящный купол, украшенный фреской Аннигони, изображавшей Дедала, Икара и его полет к Солнцу, подальше от мрачного лабиринта царя Миноса.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ Пикник у заднего борта

Въезжая на парковку Кларенс-Бил на своем шикарном «линкольн-навигаторе», адвокат из Питтсбурга по имени Арчер Майлс наконец бросил первый взгляд на знакомый до боли силуэт дьюпонтского стадиона, видневшийся под огромными старыми платанами, выстроившимися рядами на газонах, разделяющих секторы парковочной площадки. Дело шло к полудню, и солнце било в глаза так сильно, что Арчеру приходилось щуриться. Нет, ну кто бы мог подумать? Прошло больше сорока лет, а здесь все по-прежнему… До игры еще чуть ли не два часа, а половина мест на парковке уже занята Водители пытаются найти компромисс: оставить машину по возможности в тени, поближе к выезду и в то же время так, чтобы было не слишком далеко идти до стадиона — до Чаши Чарли… Господи, да когда же он был здесь на игре в последний раз? Наверное, года три-четыре спустя после выпуска Чаша конечно, не принадлежала к жемчужинам архитектуры Дьюпонта, но тем не менее производила впечатление… хотя бы своими размерами. Громадная бетонная бочка высотой с двадцатиэтажный дом. Официально она называлась Чашей Дьюпонта… но к тому времени, когда команда Йеля превратилась в «Бульдогов», а команда Принстона — в «Тигров», в Дьюпонте, равно как и в Гарварде, твердо решили избегать сравнения университетских спортивных команд с какими бы то ни было животными. Никаких острых зубов, клювов или когтей, никаких свирепых морд. Постепенно в Дьюпонте прижилось прозвище «чарли» — так называли себя и сами спортсмены, и их однокурсники и преподаватели. Это была своего рода шутливая, но не легковесная дань уважения основателю самого университета — Чарльзу Дьюпонту. В его честь и университетский стадион тоже стал называться Чашей Чарли.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ Возвышенное

ПОМЕХИ:::::::::: ПОМЕХИ:::::::::: ПОМЕХИ:::::::::: ПОМЕХИ:::::::::: ПОМЕХИ:::::::::: ПОМЕХИ:::::::::: ПОМЕХИ:::::::::: ПОМЕХИ:::::::::: ПОМЕХИ:::::::::: ПОМЕХИ:::::::::: ПОМЕХИ:::::::::: ПОМЕХИ:::::::::: ПОМЕХИ:::::::::: ПОМЕХИ:::::::::: ПОМЕХИ:::::::::: ПОМЕХИ:::::::::: сотрясали Чашу Бастера, сплошной звуковой фон душил пространство стадиона, казалось, оно задыхается в бескрайней пелене гудящих голосов. Порой было даже не слышно, как ударяется мяч о покрытый полиуретановым лаком светлый деревянный пол площадки. Помехи накапливались на трибунах, от ряда к ряду, поднимались к самому куполу. Казалось, что сквозь эту шумовую завесу не прорвется ни один членораздельный звук… но при этом Джоджо слышал каждое слово, которое не то кричал, не то нашептывал ему Джамал Перкинс, примерно двухсотпятидесятифунтовый Перкинс, наседавший на него сзади.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ Камушек, наделенный разумом

Шарлотта стояла в одиночестве в пустом, похожем на пещеру холле Сейнт-Рея и ждала. Прямо перед ней на второй этаж вела широкая лестница с массивными перилами, покрытыми затейливой резьбой. К сожалению, сейчас, при обычном освещении, это покрытое краской свидетельство былого мастерства американских резчиков по дереву выглядело еще более обшарпанным и потертым, чем тогда, на дискотеке во вспышках стробоскопа и лучах дискотечных прожекторов.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ Спаситель

Шарлотта никогда еще не бывала в таком здании, как Дьюпонтский центр нейрофизиологии, хотя видела нечто подобное на фотографиях и по телевидению: все блестит, все сверкает, везде стерильная чистота, все белое, а что не белое, то прозрачное. В кабинете мистера Старлинга две стеклянные стены сходились под прямым углом, и на линии, где они соединялись, не было ничего — ни колонны, ни какой-либо другой опоры. Сам мистер Старлинг в белом лабораторном халате восседал за рабочим столом, напоминающим пульт управления из какого-нибудь научно-фантастического фильма о космических путешествиях. Шарлотту вся эта обстановка завораживала и одновременно пугала — как всегда пугает человека то новое и непознанное, с чем приходится сталкиваться впервые.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ Рука

— Приветствую тебя, о великий афинский ученый, — сказал Бастер Рот. Тренер сидел, откинувшись в кресле, сцепив руки на затылке и растопырив при этом локти. — Какие новости из Марафона?

— Откуда? — испуганно переспросил Джоджо. Тренер, конечно, улыбался, и даже вроде бы дружелюбно, но Джоджо явственно чувствовал в этом какую-то подставу.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ Крутизна

— Вот вы все говорите — «круто», «крутой», — сказал Эдгар, — а что, собственно говоря, это значит? Что мы подразумеваем, когда говорим, что кто-то «крутой»?

— Если ты об этом спрашиваешь, — заметил Роджер Кьюби, — то ты уж наверняка не крутой.

— И не собираюсь им становиться. Мне только этого не хватало, — ответил Эдгар, явно намеревавшийся завести серьезный разговор. — Но что это значит? Вот кто-нибудь подойдет к тебе и спросит: «Дай мне определение слова „крутой“». Что ты на это скажешь? Никогда не слышал, чтобы кто-то даже пытался сформулировать такое определение.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ Что с того?

Следующее утро выдалось мрачным, сырым и промозглым. Резко похолодало, и к тому же подул сильный ветер. Ветер пронизывал человека насквозь, особенно если этот человек шел через Главный двор не в самой длинной юбке. Что поделать, если твои единственные джинсы постираны и сохнут, а у тебя нет ни лосин, ни длинных шерстяных полосатых носков, какие носят школьницы, ни даже теплых колготок. В общем, оставалось только терпеть холодный ветер, продувавший, задувавший и выдувавший все тепло, которое теоретически могла бы обеспечить юбка, но та была самостоятельно укорочена и от нее, прямо скажем, мало что осталось. Шарлотта подшила юбку на руках и сделала это довольно топорно. Дело в том, что мама никогда не настаивала на том, чтобы ее гениальная дочь, жизнь которой явно предстояло провести не в таком медвежьем углу, как округ Аллегани, слишком уж усердствовала в освоении таких высоко ценимых среди домохозяек навыков, как шитье и штопка. Но в конечном счете главным было не качество швейной работы, а возможность продемонстрировать всем свои стройные спортивные ноги. Шарлотта давно уже воспринимала это не как проявление тщеславия, а как жизненную необходимость.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ Рукопожатие Фортуны

Вот это да! Кто бы мог подумать! Совет Тайной ложи впервые собрался в комнате Шарлотты. Обычно девчонки старались сюда не соваться: понятно было, что главная здесь — Беверли, выпускница какой-то там крутейшей школы. Но сегодня — сегодня особый случай. Представьте себе: старшекурсник, без пяти минут выпускник, самый известный член самого крутого студенческого братства, приглашает первокурсницу Шарлотту быть его партнершей на официальном приеме братства Сейнт-Рей, которое должно состояться не где-нибудь, а в Вашингтоне! На повестке дня совета стояли два вопроса: первый: соглашаться ей или не соглашаться, и второй: что это за штука такая — официальный прием?

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ Модель на подиуме

«Господи, я знаю, что они будут старше меня, что они будут лучше одеты, что они все будут классные, клевые, отпадные девчонки гораздо круче меня, но пожалуйста, Господи, пусть они не будут такими тощими блондинками, пусть не будут такими надменными, высокомерными стервами, пусть, о Господи, они не будут похожи на этих, из элитарных школ, с их вечной саркастической ухмылкой третьего типа, на Беверли, на Хиллари, на Эрику, которые готовы растоптать тебя еще прежде, чем ты успеешь понять, что чем-то пришлась им не по душе…

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ «Ну… за нас!»

Ужин был организован в специально предназначенном для таких мероприятий секторе внутреннего двора. Шарлотта и Хойт, держась за руки, спустились туда по выложенной керамической плиткой лестнице, которая широкими пролетами вела с их этажа прямо в «райские кущи», выращенные в кадках. Туфли Мими совершенно не были приспособлены для ходьбы по лестнице. Правда, у Шарлотты возникли подозрения, что дело не только в туфлях, но и в том, что прежде ничего подобного она не носила. Каждый шаг стоил огромного напряжения икроножных мышц… но во всем этом тоже было нечто страшно сексуальное. Еще наверху, идя по коридору к лестнице, она успела окинуть взглядом свои ноги в огромном зеркале возле лифта. Ну и ноги!.. Казались ли они длиннее оттого, что их подпирали снизу высокие каблуки… или оттого, что сверху их так сильно оголял подол красного платья… в общем, Шарлотта и без того знала, что ноги у нее длинные и стройные, однако… нынешнее ощущение ей было в диковинку. Она подумала о том, какой вид откроется мужчинам, когда они станут спускаться по лестнице.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ «Ты как — в порядке?»

В лифте они оказались одни. Хойт даже не дождался, пока закроются двери, и буквально набросился на Шарлотту: он целовал ее, притиснув спиной к стене, ласкал ее грудь, прижимался к ней всем телом. Девушка тоже целовала его в ответ — страстно и с удовольствием. Ей нравилось даже, что ее лопатки больно утыкаются в стенку кабины. Она подняла руки, обхватила Хойта за шею и позволила его рукам делать все, что хочется.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ «Как все прошло?»

Вот дура-то: ну зачем, зачем, спрашивается, надо было оборачиваться? Неужели и так непонятно, что ничего не будет? Подходя к увитому плющом туннелю, ведущему в Малый двор, Шарлотта все-таки не выдержала и оглянулась на «субурбан». Она, конечно, знала, что все будет не так, как должно быть, и все-таки… все-таки надеялась: вот сейчас она обернется и увидит, что он стоит возле открытой водительской дверцы и смотрит на нее поверх крыши машины, и машет рукой, и кричит: «Эй! Шарли! Эй, ты что? Брось, иди сюда!» Увы, вместо Хойта она увидела Глорию. Та оторвала голову от сиденья, на котором беззвучно и неподвижно продрыхла всю дорогу, и теперь смотрела на Шарлотту в окно. Да, смотрела прямо на нее. Она уткнулась в стекло носом и разве что не расплющила его, как делают маленькие дети. Всклокоченные волосы торчали во все стороны вокруг ее лица наподобие черного нимба. Глаза, обведенные неровными кругами размазавшейся туши, казались черными кратерами. Она не улыбнулась, не махнула рукой на прощанье, никаким иным образом не выразила своих эмоций. В ее взгляде не было ни презрения, ни каких-либо других чувств. Нет, Глория словно… словно изучала эту малолетку Шарлотту Симмонс, вцепившуюся в свою парусиновую сумку… изучала как редкого представителя… неизвестно какой породы. «Субурбан» тронулся с места, и в этот момент Шарлотта увидела, как Глория повернула голову к переднему сиденью. Она улыбалась и что-то говорила… о чем?… Машина уехала… Но ведь Шарлотта знала, о чем и о ком они говорят, разве нет?

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ Во мраке ночи

На последних шести милях шоссе 21 любой путешественник мог убедиться, насколько высоко в горах затерян городок под названием Спарта. Старая двухполосная дорога петляет, петляет и уходит все выше и выше по непомерно крутому склону. Даже сейчас, сидя на пассажирском сиденье старенького пикапа, можно было ощутить, как машина преодолевает, преодолевает, преодолевает силу тяготения и ползет, прорывается, вгрызаясь в засыпавший весь асфальт снег. Еще в автобусе, полностью загруженном пассажирами и багажом, у Шарлотты возникло ощущение, что от такой нагрузки у него вот-вот «сгорит» сцепление, и огромный металлический параллелепипед покатится вниз, сначала, виляя из стороны в сторону, по дороге, а затем, переворачиваясь с борта на борт и на крышу, по почти отвесному склону. А уж как автобус смог бы проделать последние шесть миль до Спарты — просто невозможно себе представить. Но автобусы в Спарту больше не ходили. И дело, конечно, не в зимних снегопадах и заносах, хотя из-за них шоссе 21 действительно порой становится непроходимым. Главная же причина отмены маршрута — резкое падение спроса на билеты. С тех пор как все фабрики перевели в Мексику, а кинотеатр — единственный на весь округ Аллегани — закрылся, Спарта, и раньше-то, прямо скажем, не претендовавшая на роль крупного транспортного узла, совсем потеряла интерес для кого бы то ни было — если, конечно, не считать дачников и туристов, любивших здешнюю прекрасную, девственную, не тронутую рукой человека природу, — но они, естественно, приезжали на своих машинах.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ Изящная дилемма

Дьюпонтские студентки, едва поступив на первый курс, очень быстро усваивали правила протокола, принятые в Райлендском читальном зале Мемориальной библиотеки имени Чарльза Дьюпонта. Соблюдать этот неписаный протокол имело смысл: как-никак каждый вечер, за исключением субботы, читалка становилась тем местом, где наблюдалась самая высокая концентрация парней во всем кампусе. Большая часть зала была заставлена длинными, словно специально вытянутыми, массивными письменными столами, стилизованными под Средневековье. Противоположную входу торцевую стену рассекали на части узкие стрельчатые готические окна, уходившие в высоту Бог знает на сколько футов. Ближе к потолку они расширялись, отчего становились похожи на бутоны каких-то невиданных цветов. Сходство усиливалось тонкими, причудливо изогнутыми прожилками оконных переплетов и разноцветным витражным остеклением. Пожалуй, этот зал по роскоши и основательности интерьера уступал лишь главному читальному залу знаменитой Библиотеки Конгресса.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ «Эгей, натурал, ты в натуре тоже гей!»

Теперь Эдам воспринимал свою квартиру, свою нору с перекошенной крышей, как самый настоящий санаторий для одной-единственной пациентки — его любимой девушки… девушки его мечты и его жизни. Как же ему хотелось объясниться в любви! Он на полном серьезе сокрушался по поводу того, что не может взять Шарлотту за руку, воздеть другую руку к небесам и обратиться к Всевышнему: «Смотри! Узри эту несказанную красоту! Вот она, та девушка, которую я люблю! Я… она… в общем, я готов отдать за нее жизнь!» Вот только если не перед Ним, то перед кем можно было признаться в этой любви? Уж своих друзей-мутантов он знал как никто другой. Взять да и заявить — просто так, ни с того ни с сего — этой кучке интеллектуалов: «Ребята, я влюблен!»… нет, от одной этой мысли Эдаму становилось не по себе. Сколько будет по этому поводу шуточек, дурацкого смеха и многозначительных косых взглядов — нет, такой обструкции Эдаму не вынести.

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ С другим предлогом

В отношениях с Шарлоттой Эдам взял на себя совершенно чуждую ему по натуре роль «злого воспитателя» — вроде вредного вожатого в скаутском лагере или сурового армейского сержанта, то есть человека, которому абсолютно наплевать, будет ли он казаться подчиненным или подопечным «хорошим парнем». Люди такого типа требуют от других не просто выполнения правил и приказов, но и настаивают, чтобы те прониклись благоговейным трепетом перед этими правилами и приказами, как перед заповедями, начертанными на священных скрижалях самим Господом Богом.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ Быть мужчиной

— Входите, входите, мистер Геллин, — сказал мистер Квот — здоровенный кусок жира в свитере и футболке, сидевший, удобно откинувшись на спинку едва выдерживавшего его вес вращающегося кресла Он приподнял свою толстую, заплывшую жиром руку и сделал приглашающий жест, достойный по величавости как минимум… Эдам никак не мог сообразить, кого напомнил ему этот жест — может, быть пашу? Падишаха? Впрочем, сейчас не до поисков наиболее подходящих образных сравнений, когда сердце колотится, колотится, колотится, колотится, словно стараясь достучаться до тебя, дурака, и спросить… что ты делаешь тут, в кабинете мистера Квота?

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ Волосок из ленинской бородки

— Эй, что-то случилось? — спросила Беверли, заметив, что Шарлотта уже долгое время сидит за письменным столом перед своим «новым» компьютером и смотрит в пространство. — Ты что, окаменела, что ли? Ты же за последние пятнадцать минут не то что не пошевельнулась, а даже не моргнула. С тобой все в порядке?

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ Душа без кавычек

Только в половине десятого вечера Шарлотта вышла из квартиры Эдама и в темноте и одиночестве пошла по улицам Города Бога и через кампус к своему общежитию в Малом дворе. Распрощавшись с Эдамом, она почувствовала невероятное облегчение. Насколько, оказывается, психологически утомительно находиться в тесном помещении в обществе впавшего в истерику и требующего постоянного внимания к своей персоне человека… Мало того, помимо усталости в душе Шарлотты остался и другой неприятный осадок. Она чувствовала, что ею опять попользовались, а когда она стала не нужна — выбросили за ненадобностью. Перемену, случившуюся с Эдамом, иначе как чудесной назвать было нельзя: парень на глазах оправился от приступа тяжелой неврастении и начисто забыл о том, как сутки напролет ждал неминуемой смерти в самое ближайшее время. Осознав, что случилось чудо, он вылез из кровати и сразу же засел за компьютер. Наскоро проглядев все тридцать четыре полученных письма, Эдам взялся за телефон и первым делом позвонил Грегу: именно с ним, с главным редактором, предстояло согласовать, каким телеканалам и газетам следует давать интервью в первую очередь, а на какие вообще не стоит размениваться. В общем, его «эго» так быстро оживало, переполняясь чувством собственной значимости, что Шарлотта могла буквально видеть и слышать этот процесс… Бледность на лице ее друга сменилась румянцем, взгляд стал осмысленным и жестким. В речь его вернулись ирония, интеллектуально-злобные шуточки и даже такое слово, как «завтра». Эдам был настолько поглощен компьютером и мобильником, что едва… выкроил время… чтобы сказать дежурные слова благодарности Шарлотте и наскоро попрощаться с ней.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ Дух в машине

Прошел месяц, и к этому моменту баскетбольная команда тренера Бастера Рота одержала уже двадцать одну победу и не потерпела ни единого поражения в чемпионате Национальной студенческой спортивной ассоциации. Дело близилось к финальным играм — так называемому «мартовскому безумию». Перед дьюпонтской командой маячила вполне реальная перспектива вновь завоевать чемпионский титул. На всех домашних матчах команды, проводимых в Чаше Бастера, последние несколько лет и так был полный аншлаг, но на сей раз ажиотаж превзошел все разумные пределы. Люди шли на все: мошенничество и обман, подкуп и угрозы, шантаж и грубую лесть, хвастовство влиятельными связями и использование этих связей, обналичивание старых долгов ценной «билетной валютой» и откровенную спекуляцию — поговаривали, что перекупщики дерут по тысяче долларов за билет, — и все ради того, чтобы попасть сегодня вечером на игру дьюпонтцев против университета штата Коннектикут. Самые настоящие сражения — пусть не физические, а виртуальные, с использованием телефона, электронной почты, факса, «Федерал Экспресс» и государственной почтовой службы США — разворачивались между музыкантами — выпускниками прошлых лет — за право выступить составе оркестра «Дети Чарли». Побороться и подраться было за что: оркестр, состоявший только из выпускников разных лет — сыновей и дочек «альма матер», мамаши Дьюпонт — занимал целых четыре ряда в одном из секторов почти у самой площадки.

Примечания

Наверх

О проекте Реклама на сайте Вконтакте Livejournal Twitter RSS

Система Orphus:  1. Нашли ошибку в тексте  2. Выделите её мышкой  3. Нажмите Ctrl + Enter
Система Orphus

© 2008–2015 READFREE