READ FREE — лучшая электронная библиотека
Писатели
АБВГДЕЁЖЗИЙКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ

Главная
Свет дня (The Light of Day)

image

звездазвездазвездазвездазвездазвездазвездазвездазвездазвезда
Рейтинг книги:  0.0  Оценить книгу

В новом романе Грэма Свифта, лауреата премии Букера 1996 г., повествование увлекательно, как детектив, при этом трогательно и поэтично. События происходят за один день, но затрагивают далекое прошлое и возможное будущее. Свифт создает легенду о любви, страхе, предательстве и освобождении.

Автор: Свифт Грэм

Скачать книгу Свет дня: doc | fb2 | txt


Свет дня

Посвящается Кэндейс
В любви и на войне все честно.
1997

1

«Что-то на тебя нашло».

Рита сказала это два с лишним года назад и теперь знает, что нашло всерьез и надолго.

Что-то с нами случается. Переступаем черту, открываем дверь, которой раньше не замечали. Этого вообще могло не случиться, мы могли так и остаться в неведении. Может, большая часть жизни — всего-навсего отбытый срок.

2

Что-то случается. «Нашло», — так мы говорим.


«Скажите, миссис Нэш, а кто ваш муж по профессии?»

«Гинеколог».

Мысли, которые у меня возникли, конечно, остались при мне. Одна из них та, что это у меня впервые — гинекологи еще не попадались. По идее, должны быть верными мужьями. Своего рода гарантия. Только и делают, что осматривают женщин. Казалось бы, с них должно быть довольно. Но каково, интересно, быть замужем за гинекологом? За человеком, который каждый день осматривает других женщин?

3

Цветочный только открылся. По полу цепочки серебристых блестящих капелек. Здесь, на другой стороне Бродвея, на первом этаже, солнце светит с тыла, через заднее окно, и молодая продавщица на мгновение становится силуэтом на световом полотне.

Если Рита смотрит (это предположение, не больше), если подошла к окну кабинета и глядит вниз, она приметила, как я перехожу улицу, и подтвердила себе: идет покупать цветы. Хотя именно Рита здесь постоянный покупатель, а не я. Сегодняшнюю продавщицу я раньше не видел. В первый раз это был явный, неприкрытый знак: цветы в новенькой вазе на моем рабочем столе.

4

Два года с небольшим назад. Еще октябрь, но день как сегодня — голубой, ясный, холодный. Рита открыла мою дверь: «Миссис Нэш».

Я уже был на ногах и застегивал пиджак. Чаще всего это у них первый раз и сравнивать не с чем. Ощущение, наверно, как при визите к врачу. И ждут чего-то более убогого, сомнительного, постыдного. Приличная обстановка — Ритиных рук дело — и удивляет их, и успокаивает. Ваза с цветами.

5

Перехожу Бродвей обратно и сворачиваю в переулок, где всегда ставлю машину. Если Рита смотрит, сейчас потеряет меня из виду. Впрочем, захочет — может запереть офис, выскользнуть наружу и следовать за мной хоть весь день. Сработает аккуратно — я и знать ничего не буду. Под надзором своих подчиненных — своего единственного. Вот оно как может обернуться. Учишь их…

6

Деньги за так. Можно было Рите перепоручить.

«Вот мои условия, миссис Нэш. — Я подал ей листок. — В таком деле я не прошу клиента ничего подписывать и не считаю, что нанят, пока не получу точных данных. Правило, по очевидным причинам, такое: не я связываюсь с вами, а вы со мной».

7

Солнце отсвечивает с дороги, где иней стал черной росой. Я подкатываю к углу Бичем-клоуз, как будто меня тянет магнитом. Я ей не говорил, что заеду, она меня не просила, и я ей не скажу. Хотя это даже, в общем, и не крюк. Это кратчайший путь от уимбддонского Бродвея до Патни-вейл. Уимблдон-виллидж остается чуть в стороне.

8

Кафе «Рио». По всей стене фреска, сделанная по трафарету: гора Пан-ди-Асукар,[3] попугаи, пальмы, девушки на пляже. Самое оно для Уимблдона в дохлые последние дни октября. Мягкие, льнущие звуки самбы.

Наши машины дожидались на стоянке у супермаркета. Вначале надо было разобраться с покупками. Я сказал: «Моя вон там, — и показал на дальний угол площадки. — Я через минуту». Она могла запросто уехать.

9

Еду быстро, забывая про «лежачих полицейских». Машину вскидывает. Цветы чуть не падают с заднего сиденья.


Она во всем виновата? Да, в том смысле, что если бы не пустила эту девушку под свою крышу… Если бы не пыталась быть для нее больше чем учительницей… Должна была думать, должна была предвидеть: вина жены, подсовывающей соблазн мужу под нос.

10

Выезжаю на Парксайд. По другую сторону — парк Уимблдон-коммон: море сияющей желтой листвы.


Ну, а о нем что думать? О муже, о Роберте — о Бобе? Почему и сейчас мне с моим грубым, неотесанным умом частного сыщика это кажется какой-то дурацкой шуткой? Гинеколог женился. Гинеколог крутит роман. Может ли женщина полюбить гинеколога? Но полюбила ведь. Правда, он им еще не был, когда они познакомились. Просто студент, и она была студентка, и летом он предложил ей попутешествовать с ним на его темно-красном «мини-купере» по югу Франции.

11

Фотографии она привезла во вторник. Так действительно лучше. Архив в голове. Чем меньше такое гуляет по почте, тем лучше. Предположим, все вышло, как она хотела, — а потом он узнал, что за ним была слежка.

Черта, которую они переступают, — не простая черта. Хоть и обиженная сторона, но шпионят за мужьями. Тоже кое-чего требует.

12

И еще одно, чего я не ожидал: они благодарят тебя за это, чуть ли не любить начинают, хотя должны, казалось бы, ненавидеть. Ведь от тебя они узнают о плохом, ты тот вестник, которого надо казнить.

Да, все обстоит примерно так, как вы думали, да, ваш брак, похоже, летит к черту…

И вдобавок ты мужчина. Из них, из подлецов.

13

Еду мимо Парксайдской больницы. Аккуратная живая изгородь, опрятный передний двор, стеклянные двери. Можно принять за спокойный, неброский отель. Потом кольцевая развязка у Тиббетс-корнер. Выезжаю на шоссе A3 — справа Патни-хит, слева Уимблдон-коммон, чуть дальше Ричмонд-парк. Все эти куски прирученного ландшафта, бывшие пустоши и выгоны, обильно поросшие деревьями. И жесткая, громкая, безжалостная сквозная магистраль в шесть рядов.

14

Сворачиваю на кладбище. Это после универмага «Асда». Здесь есть подъездной путь, кольцевая развязка, ворота. На территории — узкая прямая аллея. Знак говорит — десять миль в час, как будто тебе может прийти в голову разогнаться. Как будто контраст с бешеной A3 не всем очевиден. Здесь все движется медленно. Если движется.

15

Как это началось? И когда? Даже Сара не могла сказать. Но она знала: началось. Почуяла, как мы всегда чуем первые веяния, носом, а видимые признаки появляются позже — следы, улики в подтверждение тому, о чем уже сказал тебе нос.

Какое-то время она была вроде меня — детектив, частный нюх, уловительница следов, запахов, — но не хотела этим быть, не хотела знать то, что уже знала.

16

«Что вам было до всего этого?» — спросил Марш.

Может быть, он тоже что-то уже почуял. Может быть, это шло от меня волнами, наряду с «явными признаками подавленности» (я видел эти слова в его рапорте).

«…свидетель обнаруживает явные признаки подавленности…»

Комната для допросов. Застарелый запах дыма. Из дальнего конца коридора — приглушенные телефонные звонки. Надо же — опять здесь оказаться. После стольких лет.

17

Угловой столик у «Гладсона». Оформление здесь — отовсюду понемножку — с намеком на что-то викторианское. На стенах — афиши мюзик-холлов. В Уимблдоне можно отправиться в Рио, а можно вообразить, что рядом рыщет Джек Потрошитель.

Она попросила белого вина. Себе я взял пива. Пил медленно-медленно, следя за уровнем в ее бокале, как смотрят на песочные часы.

18

Рейчел сказала: «Всего хорошего. Всего хорошего». Как будто одного раза было мало.

Как будто я по ошибке мог принять это утро за обыкновенное, за одно из тех обыкновенных, но не очень частых утр, когда мне не надо было на службу и я мог позволить себе роскошь ленивого позднего завтрака, в то время как она спешила на занятия. «Нет, не вставай». Воздушный поцелуй. На секунду она, готовая к выходу, задержалась в дверях кухни, и я подумал, что через какие-нибудь полчаса она будет входить в класс — «До-оброе у-утро, миссис Уэбб», — и никому из них в голову не придет, что чуть раньше она стояла в других дверях, смотрела на мужчину в халате, намазывающего маслом тост, и прощалась с ним перед работой навсегда.

19

Она еще не допила бокал. Осталось примерно на дюйм.

Я спросил:

«Вы думаете, он любит ее?»

Надо же, до каких вопросов доходишь. Каких даже близкий друг не задаст. Часть работы, о которой не подозревал.

Пригубила — едва ко рту поднесла.

«Думаю, что любит».

Вполне могла сказать: «Знаю, что любит».

20

Как это бывает? Как мы выбираем? Кто-то входит в нашу жизнь, и мы уже не можем жить без. Но жили же раньше…

Императрица Евгения. Полсотни лет впереди.

Как будто мы, сами того не зная, были собой только наполовину. И, может быть, лучше нам не знать. Не об этом ли думала Рейчел, стоя в дверях кухни перед тем как уйти из моей жизни? Что я только наполовину тот, кем она меня считала.

21

Листья на деревьях по сторонам кладбищенских дорожек желтые, как лимонная кожура. Замерли, не шелохнутся, как будто висят только чудом. Первый же ветерок, первое же движение воздуха даст им всем свободу.

Что даст здесь свободу мне — не знаю. Стою, смотрю. Ногам холодно. Сколько еще? Минуту? Пять? Я сказал себе: сделай это — и все, цветы положи — и пошел. Но не так это просто. Сколько будет правильно, сколько будет честно, если приходишь всего раз в год?

22

Рейчел сама меня выбрала, так я теперь думаю. Сама выбрала — сама потом и отвергла. Хотя я-то считал, что весь выбор был мой: ведь это я сделал движение, оценил ситуацию и вмешался — грамотный, знающий свое дело полицейский.

Хотя я уже был и чем-то большим: сотрудник уголовного розыска, пусть и совсем недавно. Детектив-констебль. В штатском. Так что она ничего не знала — одежда сработала. И это был первый и самый красивый случай, когда я использовал должность к собственной выгоде. Волшебная маска, невидимый бронежилет.

23

Наконец поворачиваюсь и иду. Не смог бы, если бы не густой вкус ненависти. Как будто надо отойти и сблевать.

Посмотри, что ты с ней сделал, на что ты ее толкнул.

Иду — и чувствую, как меня тянет обратно, дергает сзади за одежду.

Но не будь дураком. Всего-навсего могила. Не оборачивайся, не бросай последний взгляд, как на беззащитную покинутую жертву. Розы — точно кровавое пятно.

24

Но Элен — та не бросила меня. Что хорошо, а что нет. Раз в неделю была тут как тут: моя дочь, моя гостья к ужину, моя дегустаторша.

«Что сегодня?»

«Увидишь».

Курица «марсала» (хотя я использую херес). Секрет — в том, что соскабливается со сковороды.

«Позволь налить тебе вина».

Горящие свечи. Вазочка с цветами. На мне хорошая рубашка. Не просто стряпня — еще и обстановка.

25

Я так и не нашел этот угодивший в высокую траву мяч для гольфа. И вдобавок теперь еще кое-чему суждено было оставаться невидимым — маленькому шальному черному мячику услышанного, который, срезавшись с клюшки, прилетел ко мне со свистом. Я поймал его и сунул в карман — там ему теперь и лежать.

26

А Кристина? Чего она хотела? Любила ли она его — этого человека под плитой, под розами? И действительно ли это была ее жертва? Уехать. Не губить его — его и Сару. Исчезнуть из их жизни.

Уже, впрочем, погубив.

Все это мне пришлось складывать из кусочков постепенно, от свидания к свиданию. В зависимости от ее желания говорить, рассказывать. Для разговоров там специальное помещение, похожее на комнату для допросов, на несколько таких комнат, соединенных вместе. Не бог весть что, не отгородишься, но что есть, то есть. Ты пока что ее не получил.

27

А Кристина? Исчезла, конечно, ушла со сцены. Стала отсутствующей свидетельницей. Марш не собирался ее искать. Хлопоты, расходы. Нет смысла в ясном как день деле. (Разве что несколько облачков на ясном небе.) Нет смысла в оставшееся ему время. До пенсии рукой подать. Так или иначе, если особенно не умствовать, при чем здесь она? В момент преступления она была в воздухе — или в швейцарском аэропорту. На нейтральной территории.

28

Дайсон это сделал. Дайсон. И если бы в мире была хоть какая-то справедливость…

Я до сих пор потрясен — большей частью, правда, не тем, чем другие, не тем, чем была потрясена Рейчел. Скорее противоположным — тем, что эта история вдруг стала моей, стала историей недобросовестного полицейского, которого надо было примерно наказать. Чуть ли не преступление стало моим — преступление Ли Дайсона, который трижды пырнул ножом Ранджита Пателя в его магазинчике на Дэвис-роуд. Только что не убил человека (не впервой ему было убивать), но никак за это не поплатился.

29

Сижу на скамейке. Еще нет и двенадцати. Надо убить время. Впрочем, если не спеша, можно и поехать… Я всегда приезжаю с запасом, никогда не опаздываю. Как будто сам рассчитываю чего-то добиться хорошим поведением.

Каждый раз одно и то же: оставляю машину на боковой улочке, иду сначала в другую сторону. Нет, не потому, что стыжусь, не потому, что скрываю, куда мне надо. Не первое мое посещение, слава богу.

30

Я пошел к Дайсону. Комната номер два. Ему полагалось бы мандражировать, но Дайсон не из тех. Лицо каменное. Мягкий камень.

С ним уже сидел дежурный адвокат. Что за фрукт, интересно?

Я сказал: «У нас тут и Кенни Миллс».

И бровью не ведет.

«А, мудак этот».

«Да, пришлось его забрать. Дело в том, что он там был. Пришел в магазин сразу после того, как это случилось».

31

Этому пришел-таки конец — так, по крайней мере, я считал. В том самом шестьдесят пятом, когда я поступил в полицию, Фримены переехали в Бристоль, и я подумал, что, если даже это не прекратилось раньше, теперь уж черта подведена. Хотя факт, секрет никуда не исчез. Тайно присутствовал.

32

Я поехал в Фулем. Пробный выстрел — посмотреть, что там и как с этой квартирой. Парковка, обзор.

Квартира на втором этаже с эркером. Внизу полуподвал, крыльцо с аркой, ступеньки к нему.

Могла ли она у себя в Дубровнике предвидеть такое? Точки на твоей карте.

Перед домом — маленький садик. Увядшие розы. Куст лавра, живая изгородь. Калитка, дорожка, небольшой увитый плющом отсек для мусорных бачков. На калитке номер дома: 41.

33

Первый час. Хватит. Встаю со скамейки. Я ждал достаточно. Вполне достаточно, чтобы уважить, чтобы не скомкать. Вполне достаточно, чтобы получить все депеши из мира мертвых, какие могут прийти.

Нет, сердце мое, ничего. (Я не стану ей лгать.) Мертвые ничего не говорят. Они не умеют прощать.

34

Марш спросил: «С миссис Нэш? Это с ней произошло что-то нехорошее?»

Она была дальше по коридору. Ничто теперь не останется для нее прежним.

Он смотрел на меня, вчитывался в мое лицо.

«Разве не наоборот? По-моему, с ней произошло что-то хорошее. Муж вернулся, девушка уехала. Все как она хотела».

35

Запускаю мотор. Окончились еще одни похороны, многолюдные, все большими группами идут к машинам, рассаживаются, и я в своей, затесавшись в их вереницу, чувствую легкую неловкость. Нет, я не с вами. Просто приезжал побыть у могилы. В другой компании.

Маленькая стрелка с надписью «Выход». Даже здесь нужна организация транспортных потоков, чтобы отбывающие не мешали прибывающим, не нарушали их медленного равномерного движения за катафалком. Чтобы и в загруженный день — такой, как сегодня, — каждая группа получила свой, пусть недолгий, промежуток времени, когда можно вообразить, будто только твое сегодня и значимо, только ты здесь по серьезному делу.

36

Злостный — вот какое слово было пущено в ход.

Что-то в этом слове телесное, физическое. Поднимающийся в горле черный вкус, распухший больной язык. Как будто в тебе нашли какую-то порчу, злокачественную опухоль, и это теперь ты, это теперь твое навсегда.

Злостный нарушитель. Лицо, причастное к полицейским злоупотреблениям. В другое время дело, скорее всего, ограничилось бы служебным взысканием, выговором, временным отстранением. Уже изрядный позор. Но тогда все кому не лень говорили о злоупотреблениях, и сверху оказывалось давление, и люди потеряли доверие к полиции — поэтому нужны были примеры, нужны были козлы отпущения. И вот я уволен, а Дайсон гуляет на свободе.

37

Марш посмотрел на меня долгим взглядом. Лицо суровое, твердое, как будто он решает, казнить меня или миловать.

Даже усталый учитель может показать тебе где раки зимуют. Даже дружелюбный на вид полицейский может вогнать тебя в холодный пот. Работа в полиции — это власть (многие поэтому и идут). Власть, которая уходит от них, когда они уходят на пенсию.

38

Останавливаюсь где обычно. Еще нет и четверти второго. Два часа с лишним в запасе. Но это долгая процедура, никто там не старается ничего тебе облегчить. Учишься приезжать загодя. Сначала передача, всегда волокитное дело, потом само свидание. Заявляешь о себе у входа и ждешь. Это добрый час. А если проголодался…

39

«Сааб» тронулся с места. Я за ним ярдах в тридцати. Когда он повернул на оживленную Фулем-роуд, я уменьшил дистанцию и чуть не врезался ему в бампер — так боялся упустить.

В темное время суток непросто следовать за машиной. Отстанешь — видишь только задние огни, а они у всех одинаковые.

40

Приходя на свидание в тюрьму, словно бы репетируешь посадку. Пробуешь на вкус, что такое наказание. За тобой захлопываются двери. Система и ее запах поглощают тебя. Тебя обыскивают, отсчитывают и отмечают. Краем сознания начинаешь сомневаться, что тебя выпустят. Потом, когда твое время заканчивается, происходит маленькое чудо. Можешь, оказывается, выйти на волю. Делаешь тот простой шаг, что для живущих здесь совсем не прост, а то и немыслим.

41

«Сааб» выехал из туннеля. Боб выбрал ряд, ведущий ко второму терминалу. Между нами было три машины. Перестраиваясь в тот же ряд, я уменьшил интервал до двух машин. Пять минут седьмого. Аэропорт с его внезапной спешкой.

«Сааб» повернул к автостоянке краткого пребывания второго терминала. Краткого? Небольшое замедление, потом мы оба въехали в здание многоэтажной стоянки и начали подъем по спирали. На четвертом этаже были свободные места, и когда «сааб» занял одно из них, я проехал мимо до конца, развернулся и встал там, откуда мог наблюдать.

42

Ее глаза сегодня глядят сквозь меня, точно на кого-то другого, дальнего.

Спрашивает:

— Ты был?

— Конечно. И цветы положил. Розы. Роскошный день выдался.

И это, конечно, кажется ошибкой. Вдвойне: и сказать такое, и сам факт. Роскошный день, как по заказу.

Как она его переживет?

На лбу желвачок, тугой, как вопросительный знак. Она всматривается в мое лицо. При этом в глазах какая-то стеснительность, уголок рта стыдливо поджат, как будто она хочет сказать: знаю, Джордж, что это нелепость, знаю, что я дура, но…

43

Только один билет, только один посадочный талон.

Значит, решено. Расстаются.

Паспорт тоже только один — ее необычного вида паспорт с ворохом сопровождающих документов. Мини-вечность, пока все это просматривали. На что он надеялся — что ее не пустят в самолет?

Мне, наверно, полагалось бы оползать и рассыпаться, как он: товарищи по несчастью. Но, вопреки всему, я чувствовал жар, летящий жар успеха. Как будто это моя заслуга, результат моих хитроумных действий. Все, порядок.

44

«Дело Нэшей». Не только дело, но и сюжет для газетчиков. Не сенсация, промелькнуло и забыто, но все же история, не лишенная остроты. Хотя, наверно, «острота» — не самое удачное слово.

Из большинства убийств газетных новостей не сделаешь. Они происходят постоянно и, как правило (говорю как бывший полицейский), всего-навсего удручающе мрачны и уродливы. Случаются они там, где им и положено случаться, там, куда нам незачем ходить. Где-то, далеко от нас, какая-то война. Разборки. Труп, недели пролежавший на пустыре. И несчастный полицейский, который занимается этим, а потом едет в свое чистенькое жилище к жене и дочке.

45

— Знаешь, Джордж, что он однажды сказал? Он сказал: «Я не могу без нее жить».

Мы сидели за тюремным столом. Она никогда мне этого не говорила.

— Перед тем как она переехала — туда, на квартиру. Как на такое реагировать? Твой муж заявляет, что не может жить без другой женщины. Такое нельзя говорить — и никто его не тянул за его чертов язык, — но если уж сказано, что об этом думать? Что он не всерьез?

46

«Он едет домой».

Я сказал это — и моя работа была кончена.

Мог и сам ехать домой, а дома готовить себе ужин на одного. Трубочки из теста со шпинатом и овечьим сыром. Почти все уже было сделано (я всегда думаю загодя), только на двадцать минут поставить в духовку. Салат из помидоров с базиликом. Стаканчик кьянти. Если ты один, это не значит, что можно питаться абы как. Позволь себе маленькую роскошь.

47

Я думаю: он прожил без нее всего пару часов.

Ничего ей не говорю.

А тут — уже два года.

Иногда она ближе дыхания, хоть нас и разделяет стол. Иногда стол растягивается на милю.

Не первый раз думаю: если я хороший посетитель, аккуратный, надежный, если я отбываю свой срок (уже два года!) без нареканий, может быть, мне позволят взять ее домой?

48

Он запустил мотор и выехал с автостоянки. Я — за ним, к его дому.

К дому? Что это означало в тот вечер для Боба Нэша?

Мы оставили позади переплетение дорог на территории аэропорта, где можно проплутать целую вечность, и выехали через туннель под взлетно-посадочной полосой.

Можно ли, следуя за машиной, понять по ее движению, что на уме у водителя? Можно ли читать в машинах, как в лицах? Вряд ли. Он не гнал — наоборот. Опять выбрал медленный ряд. Я мог бы подумать: это хорошо, он понимает, что должен в таком состоянии быть осторожным. Хочет добраться без приключений.

49

Спрашиваю:

— Как императрица?

— Отлично. Она на юге Франции. Купила яхту.

— Здорово.

— За шестьдесят, но еще в хорошей форме.

— Молодец старушонка.

Разговор о чем угодно, лишь бы не о главном. Тратишь драгоценное время на игру в карты.

Почти четверть пятого. Через пару минут — свисток. Добавочного времени, как в футболе, тут не дают. Придется уйти до всех событий. Она будет переживать их заново одна.

50

Марш спросил:

«Разве мистер Нэш не доехал бы до дому без вас?»

«Я хотел убедиться».

Он посмотрел на меня взглядом острым, но терпеливым. Тактичный старший полицейский чин разбирается с не в меру рьяным подчиненным. Как будто он мой начальник. Внутренние дела. Полицейский с полицейским. Дальше это не пойдет.

51

Время вышло. Вдруг все заторопились. Как перед отплытием судна. Провожающие — на берег! Куда, интересно, плывут заключенные?

— До свидания, сердце мое, до скорого.

Это всегда кажется дезертирством. А сегодня — самым настоящим предательством. Как она переживет эти часы? Пока иду обратно вместе с остальными через все двери и посты, нет даже обычного облегчения, обычного ощущения отсрочки. Повезло — выпускают. Репетиция, предупреждение.

52

Они благодарят тебя, и еще как. Странные дела — я и думать не думал, — благодарят даже за плохие новости.

«Дело не только в том, что женщины, Элен…»

«Не только? — Вдруг вся превратилась в слух. — Что ты замолчал? Начал, так договаривай».

Курица «марсала», рыба «вероника»… Вся эта кулинария — но не она одна. Отец, которого она никогда не знала.

53

Марш сказал:

«Но на обратном пути ничего не случилось, так? Мистер Нэш добрался домой благополучно».

«Да, — подтвердил я. — Благополучно».

Хотя, наверно, «благополучно» — не самое удачное слово.

«В восемь тридцать пять вы увидели, как он повернул на Бичем-клоуз. Вы всегда так точно отмечаете время?»

54

Включаю сцепление и еду. Почти полпятого. В офис надо вернуться самое позднее в пять сорок пять. Встреча с миссис Лукас. Но я знаю, куда мне нужно сначала. Теперь, в темноте.


Он сел в «сааб», посидел, потом поехал. Я проскользнул в свою машину, увидел, как он тронулся с места, и последовал за ним, как будто мы — одна команда.

55

Расскажу я ей когда-нибудь или нет? Что он сначала поехал на ту квартиру. Не прямо домой. Что я ждал снаружи. Ждал, смотрел.

Первое правило полицейской работы: не ввязывайся. Не допускай случившееся до себя. Тут есть своя красота: дело принадлежит к ведению полиции и, значит, имеет к тебе прямое отношение — и в то же время тебя не касается. Осматриваешь место, ведешь расследование — и только. Иначе как ты будешь работать? Своя красота: ты не затронут, защищен. Твой пожизненный мандат: я полицейский. Я из полиции, пропустите.

56

Еду по Бичем-клоуз. Как будто я — это он, Боб Нэш два года назад.

Ничто на этот раз меня не останавливает, никакой невидимый барьер. И его ничто не остановило, хотя надо было остановить. Полосатую ленту протягивают после события.

Темень, тишь. Десять минут шестого — а кажется, что глубокая ночь. Освещенные окна за живыми изгородями и калитками точно пятятся от меня.

57

Я, я во всем виноват. Я мог его остановить, мог вмешаться, у меня были для этого все возможности. В аэропорту, на автостоянке. Около дома в Фулеме.

«Мистер Нэш? На два слова».

А я, идиот, еще радовался.


Не думал… Посмотрел, как он повернул на Бичем-клоуз. Восемь тридцать пять. Мои труды окончены.

58

А он и правда улетел вместе с ней. Все равно что улетел. Был не здесь, а там, с ней, наверху (Сара, думаю, тоже это увидела). В спасительной вышине. Здесь, внизу — только его безжизненное тело.

А она, улетевшая, — что она знала? Что почувствовала? Внезапный трепет, холодок, тепло, ауру? Много ли призраков наблюдалось в салонах самолетов? Но самое лучшее — не знать. Самое лучшее — быть в таком месте, где ты не узнаешь. Как погиб брат, как погибли родители. Возвращалась выяснить? Детективная работа? Все бесчисленные лужи крови. Что там Уимблдон, что там Бичем-клоуз.

59

Сара скоро доделает свой перевод. Я этого не хочу. Она тоже. Спасательный трос. Отчасти — моя идея. Иной раз во время свиданий мы только про книгу и говорим.

Два года назад столик у «Гладстона», теперь комната для свиданий в тюрьме. Вот уж не думал тогда, что такое возможно: встречаемся обменяться записями о том, что произошло давным-давно. Ничего более настоятельного в нашей жизни вроде как и нет.

60

Сижу в машине, смотрю. Одному Богу известно, что рассчитываю увидеть. Домам хоть бы что. Куча всего может в них произойти, но они не вздрогнут, не пошевелятся. «Здесь умер Наполеон III».

Но, конечно, они знают — люди, которые сейчас там, кто бы они ни были. Именно здесь, именно в этот вечер. Здесь, еще на год раньше, все и началось — с наилучшими намерениями у каждого из троих. Боб, Сара, Кристина. Добрая сказка, мини-Швейцария.

61

Рита спросила:

«Но ведь нельзя сказать, что у нее не было другого выхода?»

Глядя на меня уклончиво и в то же время проницательно, мягко-остро, как будто была разновидностью Марша, Маршем в светло-розовой кофточке, и как будто мой кабинет превратился в полицейский участок. Мой собственный кабинет — но Рита словно бы притащила меня сюда в наручниках и давай допрашивать.

62

Конечно, был только один возможный исход, один возможный приговор. Признание вины — налицо. И Маршу не было нужды возиться с таким посторонним персонажем, как я.

«Я это сделала, — сказала она. — Взяла нож и сделала это».

Коротко и ясно. И Маршу, который через месяц будет вольной птицей, не было нужды разводить со своим последним делом канитель — разве только именно потому, что оно последнее. Если последнее — тебе с ним не развязаться до конца дней.

63

Сколько улыбок он выманил за все эти годы…

Говоря это, она сама улыбалась. Вот какую память он по себе оставил: горы улыбок, жизнь, полная улыбок. Хотя, конечно, это был его хлеб, его заработок, и половина из этих улыбок были ненастоящие: фокус-покус, секунда — и все. Его профессиональная задача: добыть улыбку вопреки любому настроению, нежеланию, сопротивлению. И так она теперь и останется, черно-бело-глянцевая и вечная, как будто она и есть истина.

64

Рита сказала — хватит, так дальше идти не может. Кончай этот дурдом! Кончай ради себя же самого!

Вот уж кто не смягчает, не разводит церемоний. Открыла мою дверь без стука, ворвалась — налет, да и только. И я вспомнил про ее мужа в том доме, за той дверью — про мужа, которого я в глаза не видел. Рита явилась к нему сказать, что она о нем думает. А теперь, похоже, моя очередь.

65

Трудно представить себе императора в Чизлхерсте… Хотя, разумеется, он уже им не был. Бывший император, низложенный император — сухая шелуха, и только. Жить оставалось меньше двух лет.

Napoleon III, Empereur des Frangaisy mourut…[6]

Властитель поля для гольфа. Восемнадцать лунок, над каждой флажок — точно знак маленького завоевания. Правда, тогда это еще не было поле для гольфа. Просто частное владение. И сам Чизлхерст, как и Уимблдон, более или менее походил тогда на деревню, еще не завоеванную лондонскими пригородами. Лондон на марше. Пригородная империя.

66

«Центр загара» работает вовсю. Когда я, повернув на Бродвей, иду к своему офису, вижу, как входящая девушка чуть не сталкивается с выходящей. Заведение каждый день открыто допоздна (даже если засиживаюсь вечером, все равно знаю, что этажом ниже кто-то загорает голышом). Ноябрь, дни короткие — значит, самый бизнес. Обратный эффект: зимний загар, искусственное солнце в темноте. Ничего невозможного в наше время.

67

«Это пройдет», — сказала Рита.

Ее последний залп год назад, когда она стояла перед моим столом со светом в глазах, который мог обернуться чем угодно. Ливнем, льдом. Пустой след, это пройдет.

Последний залп, который был больше похож на акт милосердия, на гуманную отсрочку. Она только хотела меня спасти — неужели я не вижу? От будущей боли и сожалений. От того, чтобы выглядеть в будущем дураком. Еще большим дураком, чем теперь.

Примечания

Наверх

О проекте Реклама на сайте Вконтакте Livejournal Twitter RSS

Система Orphus:  1. Нашли ошибку в тексте  2. Выделите её мышкой  3. Нажмите Ctrl + Enter
Система Orphus

© 2008–2015 READFREE