READ FREE — лучшая электронная библиотека
Писатели
АБВГДЕЁЖЗИЙКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ

Главная
Страна клыков и когтей (Fangland)

Страна клыков и когтей (Fangland)

звездазвездазвездазвездазвездазвездазвездазвездазвездазвезда
Рейтинг книги:  0.0  Оценить книгу

Дракула все еще мертв и доволен этим. «Граф вампиров» вполне вписался в реалии «дикого капитализма» современной Трансильвании, влился в ряды организованной преступности — и уже давно не боится охотников на нежить. И правильно, что не боится. Не ван-хельсингов надо в наши дни опасаться — а вездесущих тележурналистов. Ведь по следу Дракулы уже идет команда телепродюсера Эвангелины Харкер, одержимой мыслью взять у легендарного графа эксклюзивное интервью...

Маркс Джон

Скачать книгу Страна клыков и когтей: fb2 | epub | mobi | txt


Страна клыков и когтей

Тревору Нельсону

Всем, кого это касается

В приятном предисловии к безрадостному документу хочу принести благодарность ряду лиц. Не сомневаюсь, что выражу мнение всего комитета, сказав, что моя благодарность Эдду Сэксби не знает пределов. Его непоколебимая уверенность поддерживала корпорацию «Омни» на протяжении самого тяжкого периода за все мои сорок лет в тележурналистике. Хотя десятки редакций теленовостей перестали существовать в прежнем виде, нам удалось пережить крах устаревшей концепции, который, слава Богу, подарил многим из нас летние домики, отпуска во Франции и образование нашим детям. Не без потерь, но мы удержались. Умело и вовремя произведенное Эдом преобразование основополагающих принципов и его поразительная деловая жилка в сочетании с предвидением будущего программы в эпоху, когда сама концепция «новостей» уже не отвечает традиционному определению, позволили нам выстоять, тогда как наши конкуренты один за другим пали под гнетом финансового давления, судебных исков и, в случае нашего главного соперника, почти необъяснимых ошибок менеджмента. Эд Сэксби заслуживает всяческой благодарности, и потому предлагаемый вам документ, составленный, согласно его пожеланиям, в духе доклада в Конгресс об атаке террористов 11 сентября 2001 года, посвящается ему.
Мой подход достаточно прост. Не отказываясь от въедливости и непредвзятости «Доклада о событиях 9-11», я избрал альтернативную стратегию. «Доклад о событиях 9-11» линейно излагает факты и потому в самом прямом смысле выступает наследником великих реалистических романов девятнадцатого века, являя собой толстовское повествование о национальном бедствии. В основе этого реализма — большой объем документального и изобразительного материала, даже в неточных деталях проливающего свет на самые темные моменты истории. Мне в подобной роскоши отказано. Хотя в нашем случае имеются документы (весьма тревожные) и хотя в некотором отношении я счел их подходящими для выстраивания хроники событий, пробелы в них весьма глубоки. Мне показалось, что много логичнее будет составить рассказ, так сказать, опираясь на обрывки достоверной информации, которые придадут ему атмосферу реальности. Я имею в виду отрывки из писем по электронной почте и дневниковые записи, а также стенограммы разговоров и важные меморандумы. Признаюсь, что ради возможно более полного освещения событий я опирался также на мои личные знания о местах и людях. В 1980-х годах я некоторое время работал продюсером в «Часе», где познакомился со многими участниками описываемой драмы, и, что важнее, у меня были деловые контакты с мисс Эвангелиной Харкер, которая около года выполняла обязанности моей личной ассистентки до того, как Остин Трота взял ее к себе ассистентом продюсера «Часа». В основу моей версии случившегося легли имеющиеся в моем распоряжении документы и личные знакомства.
Под конец предлагаю вам сделать собственные выводы относительно успеха моего предприятия. Но перед тем как вы прочтете настоящий документ (что я предлагаю сделать вам незамедлительно), я должен всецело извиниться, что принял одно последнее решение без предварительного согласования с соответствующими инстанциями. Мне очень и очень жаль, что приходится сопровождать документ сообщением о таком решении. Эд в особенности заслуживает лучшего. Но после долгих месяцев ужаса и горя я измучен. Думаю, вы поймете, что доклад я составил с тем, чтобы ни в коем случае не бросить тень на «Омни». Пожалуйста, не обращайтесь к моей семье ни за разъяснениями, ни с предложениями помощи. Обо всех земных нуждах я уже позаботился.
Искренне ваш
Джеймс О’Мейли
Старший вице-президент отдела кадров
Вещательная сеть «Омни Ньюс энд Энтертейнмент»

Книга I КАТАЛИЗАТОР ПЕРЕМЕН. 1

С чего начать мой отчет? Вероятно, уместна будет случайная отправная точка, чтобы разом окунуться в рассказ. Накануне моего отъезда в Восточную Европу Роберт сделал мне предложение. Мы поженимся в начале следующего лета. Венчание пройдет в церкви святого Игнатия Лойолы, прием — в ресторане «Вейв-хилл». Как только я вернусь, предстоит долгая кампания по организации праздника, чтобы он прошел как можно цивилизованнее. Нельзя оттолкнуть, разъярить или ущемить родных ни с той, ни с другой стороны. Затем проблема с числом гостей. Учитывая, что мест на приеме будет лишь сто пятьдесят, я уже приступила к неприятным переговорам по поводу списка приглашенных, исходя из принципа, унаследованного от мамы: неженатые и незамужние гостей на свадьбу не приводят. «Нет кольца, нет молодца», — как она говорит.

2

Как передать мои первые впечатления от Румынии? А ведь собирать первые впечатления — моя работа. В обязанности ассистента продюсера самой успешной новостной программы в истории американского телевидения входит подыскивать подходящие для эфира сюжеты, оценивать их с точки зрения убедительности и развлекательности. Один мой коллега зовет меня «самураем нежареных сенсаций». Здравым смыслом я пользуюсь, как ножом, чтобы отделить потенциальный сюжет от мимолетного курьеза. История может быть чистейшей правдой, но если ее нельзя хорошо подать, истина не имеет значения. В данном случае от меня требуется встретиться с неким господином по имени Йон Торгу, румыном, который считается видной фигурой в мире восточноевропейской организованной преступности. Моя задача была троякой. Подтвердить его личность. Рассмотреть его заявления. Оценить его привлекательность. И крайне важно выяснить, говорит ли он по-английски — в моей программе ненавидят субтитры. Как в Америке вообще.

3

Клементина Спенс была родом из Маскоги, городка в Оклахоме, часах в двух езды от техасской границы. Она предпочитала, чтобы ее называли Клемми. Когда ей было три года, семья перебралась в Техас, где ее отец работал на компанию строительного оборудования, подъемных кранов и нефтяных вышек. Когда ей исполнилось пятнадцать, он сменил профессию, занявшись страхованием автомобилей, и перевез семью в Свитуотер, где Клемми заканчивала школу.

4

Движение остановилось. Клементина заметила вслух, что первые нефтевозы застряли, наверное, уже несколько минут назад. Мы опустили окна, и в напряженной тишине раздалось пение птиц. Водители заглушили моторы, кое-кто даже вышел на дорогу. Солнце скрылось за грядой на западе, и тени у амбаров почернели. На коньках мазанок покачивались сухие снопы соломы. В нашей машине витал сладковатый запах лосьона. Горный перевал был всего в километре над нами, но всяческое движение замерло. Оставалось лишь ждать и недоумевать.

5

В свете фар возник указатель: «Пойана Брасов, 35 км». От усталости я не могла сообразить, как соотносятся километры и мили; 35 километров — это, наверное, около двадцати миль, но почему-то я умудрилась умножить увиденную цифру на два. Семьдесят миль до Брасова, подумала я. Я не могла стряхнуть смятения, ужасного хаоса, которые породил во мне вид детского гробика на телеге.

6

До отеля мы добрались без чего-то десять. Бессмысленно пытаться с кем-то связаться сейчас. До бреда устав от долгого пути, я могла лишь ждать, не позвонит ли Олестру, и надеялась загладить опоздание извинениями. Мы с Клемми медлили в вестибюле, пытаясь попрощаться. Я пригласила ее пообедать, но она отказалась. Ей, кажется, в гостинице было не по себе, и она сморщила носик, будто учуяла гнильцу.

7

Он был приземистым, но впечатление производил обратное. От него словно исходили флюиды массивности, казалось, он занимал места больше, чем на самом деле. Отчасти дело было в его голове: низкое тело заканчивалось массивным белым черепом, увенчанным на маковке светловатым завитком. У него были жесткие, густые брови, а мягкие толстые губы выгибались в чувственной улыбке, открывая зубы в таком плачевном состоянии, какого я ни у кого не видела. Разумеется, из-за Клемми на уме у меня были сплошь монстры, вот почему я рассматривала его так внимательно. Но зубы у него были совсем не острые, а, напротив, круглые и стертые, и отблескивали синим, словно сгнили в сероватых челюстях — сгнили, но не желали выпадать. Черновато-карие глаза с размытыми на краях зрачками оценивающе разглядывали меня. Эти глаза покраснели, словно от усталости, и мне пришло в голову, что передо мной человек, который слишком много пьет кофе и у которого слишком много забот, чтобы хорошенько выспаться, хотя его манеру я бы никак не назвала сонной. В ней было что-то мелодраматичное, если не считать того, что в его жестах не было ни тени наигранности. Пожимая мне руку, он улыбнулся.

8

Шоссе змеилось по темным предгорьям Альп. Торгу молчал. Я несколько раз поглядывала на его лицо в зеленоватом свечении приборной доски, и оно казалось мне болезненным и достойным жалости. Ехали мы в стареньком «порше» с кожаными сиденьями, но… Торгу не следовало вести машину самому по таким темным, лишенным фонарей дорогам. Ему следовало бы взять водителя. Почему он этого не сделал? Не предостережение ли это, что рядом со мной не известный преступник, а самозванец? Но пока, поверив ему, я ничего не теряла, а потому обдумывала дальнейшую стратегию.

9

Я наспех привела себя в порядок: переоделась в туалете при вестибюле, умылась и чуть подкрасилась. Прическу уже не поправить, поэтому пришлось завязать волосы в узел. Нас ждал на удивление хороший обед: жареная курица с мамалыгой, какая-то разновидность поленты, салат из помидоров с огурцами и овечьим сыром. Торгу открыл вино из собственных подвалов, на сей раз французское, очень старое и, без сомнения, роскошное «Шато Марго» шестьдесят третьего года, и я почувствовала себя увереннее. Наконец-то он начал вести себя как могущественный и преуспевающий глава преступного синдиката. Разумеется, я заметила отсутствие прислуги, но решила, что из-за нашего позднего приезда и потребности Торгу в абсолютной конфиденциальности разговора, их отсутствие как раз логично. Прислуге приказали приготовить обед и отпустили спать.

10

Взяв мою сумку, он провел меня мимо галереи мусорных артефактов. Я едва не споткнулась на трех ступеньках и обрела равновесие лишь перед странным устройством — похоже, действующим лифтом. Ничего подобного мне видеть не случалось. Вместо одной кабины, которая открывается нажатием кнопки, у этого не было дверей, зато были две кабины, и они постоянно двигались. Слева кабины поднимались. Справа опускались. Двигались они размеренно, беззвучно, и внутрь нужно было запрыгивать, как только кабина поравняется с полом, иначе упустишь свой шанс. Механизм несколько пугал, и я помешкала. Торгу буквально втолкнул меня в кабину, и мы тронулись. Он назвал устройство патерностером и с гордостью сообщил, что отель спроектировали и построили инженеры из Восточной Германии еще до того, как повсюду навязали глобальные нормы безопасности.

11

Когда я проснулась, над полным кофейником рядом с корзинкой хлеба и склянкой меда поднимался пар. Утреннее солнце ударило мне в глаза, и я увидела, что две длинные стены здесь сплошь из бронированного стекла, которое по обе стороны от меня тянулось из конца в конец пентхауса.

12

Роберт, любовь моя, времени у меня немного. Это моя последняя весточка, разве что волею случая я выживу. Если нет, то молюсь, чтобы кто-нибудь нашел эти заметки и разобрался в моем удивительном путешествии. Я старалась изложить произошедшее во всех деталях, дабы не возникло сомнений в моей правдивости. Мне нужно спешить, иначе солнце сядет, и мне придется иметь дело со злом во тьме.

13

Неизвестный вцепился в меня мертвой хваткой. Он упал лицом мне в колени, словно искал защиты. Выглядел он ужасно — бледен, волосат, кожа холодная, почти голубая в темноте и в черных пятнах синяков. Я ощутила мимолетный ужас. Что, если это то самое существо из кинофильмов? Что, если он поднимет голову, и я увижу клыки и мертвые красные глаза? Он меня укусит? Но нет, разумеется, нет, истинный смысл его появления был гораздо страшнее, и мгновение спустя я все поняла. Если я не сбегу, меня ждет та же участь.

14

Жизнь промелькнула у меня перед глазами, но не так, как я ожидала. По сути, она не мелькала перебивкой кадров. Она шла наплывом. Голос отца советовал: «Никогда не начинай уикенд менее чем со ста долларами в кармане». Мерцая, возникла фотография моего предка, Безумного Змея. Моя бабушка показывала мне могилу маленького индейского мальчика, похороненного под порогом ее крошечного дома. Я ем торт на день рождения. Я, загорелая девушка в цельном купальнике, прыгаю с трамплина в бассейн далласского «Кантри-клаба». Я танцую в белых перчатках котильон. Мама плачет на похоронах своей мамы. Роберт пытается поцеловать меня на первом же свидании. Остин Тротта говорит, что мне следовало бы появляться перед камерами. Роберт сделал предложение. Клемми Спенс шепнула: «Африка».

15

Я очнулась на кровати в пентхаусе, на небе тускнел свет чужих трансильванских звезд. Не знаю, сколько я пробыла без сознания, и мне пришло в голову, что могли минуть дни, а то и недели. Рывком сев, я сообразила, что сама комната изменилась. Исчезла удушливая прелость прошлого, и я поняла почему. В нескольких ярдах от меня дверь была открыта нараспашку.

Книга II ШЕПОТКИ В КОРИДОРАХ. 16

Э., мне сказали, ты ведешь сверхсекретные переговоры с тем преступником, но мне не верится. Что-то не так. У начальства это на лицах написано. И вообще ты давно прислала бы мне отчет. Хотя бы пару слов черкнула о том, как у него дурно пахнет изо рта или как он неуклюже за тобой ухаживает. Но поскольку ты вот уже неделю не отвечаешь на мои электронные письма, меня пробирает холодок дурного предчувствия. Или, может, мои страхи подпитывает наша собственная беда. Кто-то же должен тебя известить. Может, шок подстегнет тебя покинуть твою неведомую берлогу.

17

Э., прости мне прошлое сумасшедшее письмо. Горе, маленькая зарплата и череда дурных летних фильмов свели меня с ума. Но сегодня мне лучше, я почти в своей тарелке. И у меня есть свежая информация.
Уильям Локайер, эсквайр, твой очаровательный босс, только что засучил рукава.
— Стимсон, — заявил он неучтиво, — вам известно, что у нас завтра просмотр?
Я кивнул, но не повернулся.
— Надо полагать, вы все еще расстроены, — сказал Локайер. — Из-за Иэна.
— Да.
— И, думаю, Эванжелины.
Он неверно произносит твое имя: «Эванжелина». Я каждый раз пытаюсь объяснить ему, что говорить надо «Эван-ге-лина», как в той балладе, но до него не доходит.
— С Эванжелиной все будет хорошо. Она добудет нам сюжет.
Я пишу в десять утра, и свет, отражаясь от реки Гудзон, бьет нам в окна. Погода стоит такая же, как в тот сентябрьский день: роскошная жара, опушенная легчайшим бризом. Ну почему жизнь не может быть хорошей? Впрочем, Локайер как будто убежден, что все хорошо. В розово-полосатой, наглухо застегнутой (даже манжеты!) оксфордской рубашке, заправленной в отглаженные брюки цвета хаки, в вечном своем синем блейзере, он — феномен, розово-шампанский коктейль, а не человек, пошлое вспенивание пузырьков в коридорах. Пусть другие умирают и исчезают. С ним ничего не случится. В «Часе» он ветеран продюсеров. Он — неприкосновенный.
Пару минут назад Локайер врубил свой латиноамериканский джаз, станцевал то ли степ, то ли чечетку, словно мы живем в самом прекрасном из миров. Неужели он щелкнул пальцами? Этот вундеркинд с песочными волосами за десятилетие не состарился. В кабинете у него конфорка, на которой он сам кипятит себе чай. Каждый день он обедает одним и тем же — фруктами в обезжиренном йогурте. Ты говорила, он медитирует, но я никаких признаков не видел.
Твое исчезновение, кажется, нисколько не выбивает его из колеи, но в любую минуту может позвонить его корреспондент Остин Тротта, и тогда состоится неизбежный разнос. Тротта не дурак. Он читает правильные книжки, смотрит правильные фильмы. Он знает, что с тобой не все в порядке. Он знает, что ты не работаешь под прикрытием. Он, как и я, знает, что ты в беде. У него на такие вещи интуиция. Но Локайер будет противиться такому негативному толкованию. В их с Троттой разговоре будут подводные течения, скрытые упреки, но Локайер их проигнорирует. Он будет держаться домысла, что ты просто tete a tete[3] с одним из будущих интервьюируемых, выбиваешь лучшие условия сделки.
Однако интересно, что у него на уме? Знает ли он, что допустил преступную небрежность? Он позволил тебе слишком долго вести переговоры в Трансильвании. К сегодняшнему дню ты уже должна была позвонить и победно сообщить, что у тебя отличный персонаж и можно разрабатывать сюжет. Уже пора заказывать билеты съемочной группе. Тротте пора получить твой стандартный обзор материала. Но от тебя ни слова, и Иэн умер, и Локайер пережил немыслимое — на мгновение усомнился в себе самом. Он оставил десяток сообщений на твоем автоответчике, но ты не перезвонила. Однажды мужской голос пробормотал что-то по-румынски — Локайер, во всяком случае, решил, что это румынский. Он отправился к Остину и объяснил, что, возможно, возникла проблема, а Остин отреагировал, как губернатор штата, на который обрушился ураган. Он вызвал национальную гвардию и подключил федеральное правительство.
Только что звонил телефон. Локайер схватил трубку.
— Абсолютно, — отчеканил он. — Вы же знаете, что буду. Все что смогу.
Он повесил трубку.
— Ну вот, — сказал он, подходя к моей кабинке. — Ее отец и жених в кабинете у Тротты. Хотят поговорить.
— Не сомневаюсь, — ответил я.
Его испытующий взгляд сузился до точки лазерного прицела у меня на лбу.
— Сотри с лица улыбочку, стервец. Ты идешь со мной.

18

Э., мы с Локайером вошли в кабинет Остина, где окно во всю стену, и Нью-Джерси за Гудзоном кажется таким близким. Со своего места в ближнем к двери углу я едва различал реку, а того, что раньше называлось Торговым центром, совсем не было видно. Поймешь ли ты, каково быть лысеющим, бледным, худым двадцатишестилетним гуманоидом в одном помещении с четырьмя вожаками, каждый из другого поколения? Как ребенку в музее восковых фигур. Тут был, разумеется, Локайер, безупречно облаченный в тряпки из бутиков. Как и Иэн, он хорошо одевается, уверен, ты это заметила. Держится он с размеренным спокойствием, небезразличен, но и не паникует. Он изящен, как кошка, в сравнении с Остином, который напоминает мне старую мудрую сову из детских книжек, вот почему я прозвал его Совой. Остин был одет в свою фирменную сорочку в розовую полоску и красный шелковый галстук под темно-синим пиджаком — вид очень спортивный. Из кармана пиджака выглядывал красный шелковый платок. Каждая морщинка на его лице представлялась заранее продуманной, словно он годами размышлял прежде, чем решить, каким складкам залечь на коже. Я бы сказал, у него лучшие морщины в мире телевидения, если, конечно, исключить Иствуда или даже Редфорда, ведь эти морщины отражают характер. Остин — общая сумма своих морщин: одна за Берлин в 1956 году, три — за Алжир в шестьдесят втором, пять — за Зимбабве в шестьдесят пятом и один бог знает, сколько за Вьетнам. Трансильвания, возможно, добавит еще парочку к общему шедевру.
Но я бы солгал, сказав, что придал большое значение тому, как держатся мои хозяева. Едва я вошел в комнату, мое внимание приковали два незнакомца — твой отец и возлюбленный (прошу прощения, жених). Сначала я, конечно, увидел твои черты в лице твоего отца, и у меня возникло странное чувство, будто если я заговорю с ним, ты меня услышишь. Если я скажу: «Вернись домой, Эвангелина!», его рот откроется, и раздастся твой смех, и твой голос произнесет: «Но я уже дома, Стимсон». После того первого впечатления реальность взяла свое. Он суров. Ты бы никогда так не сказала. Глаза у него мечут молнии, а нижняя челюсть выдается вперед, словно не потерпит сопротивления ни в этой жизни, ни в следующей. Нетрудно себе вообразить этот подбородок в гробу: там он будет подобен наковальне и никогда не разложится. В твоем отце нет ничего округлого и мягкого. От него не исходят флюиды милосердия или непринужденной дружелюбности. Он не курил и, казалось, счел личным оскорблением, что курит Остин. Он то и дело отряхивал плечи костюма от «Брук Бразерс», словно сигаретный пепел запачкал материю. Весь разговор он просидел, закинув ногу на ногу, а когда открывал рот, то смотрел на Остина в упор. Для него Локайер был (да простится мне любимое мое «соленое» выражение) не больше горошины перца на блошином дерьме.
И наконец, разумеется, твой жених. Что мне о нем сказать? Да, он великолепен. Ты, очевидно, любишь привлекающих взгляды мужчин. Разумеется, будучи невероятно успешным кондитером, он не мог не явиться в самом неофициальном и дорогом костюме в комнате. Это был ансамбль с футболкой от «Армани» и дорогущими слаксами. Но выглядел он помятым, будто спал в своих дорогих тряпках, будто не снимал их с твоего отъезда. Кажется, его зовут Роберт. Нас всех представили друг другу. А еще он напуганный, от природы напуганный. Или все дело просто в дурных новостях? Однажды ты как-то сказала, что они с Иэном большие друзья, что Иэн вас познакомил. Так что, возможно, у него двойной шок: друг мертв, невеста пропала. Он сидел почти в кататонической прострации, расставив ноги и устремив взгляд, как мне показалось, в одну-единственную морщинку на лице Остина, словно она — первая тропка на пути к тебе. Глаза у него покраснели от недосыпания или слез. Думаю, он побаивался твоего отца, и, наверное, ему мучительно было предстать такой развалиной перед будущим тестем.
Первым, обращаясь к Остину, заговорил твой отец:
— Мне нужны ответы.
— Разумеется.
— Если я получу нужные ответы, необходимость в дальнейших наших беседах отпадет. Я намерен взять это дело полностью под свой контроль. Более того, я настаиваю.
— Прекрасно. — Одну руку Остин упер себе в бок, в другой держал на весу сигарету. — Ни в коей мере не стану вас отговаривать.
— Хорошо. — Твой отец кивнул.
Тут показалось, что твой жених всплывет из недр дивана, чтобы внести свою лепту, но твой отец продолжил:
— Что именно она там делает?
Остин повернулся к своему продюсеру. Скрестив руки на груди, Локайер бросил на твоего отца умоляющий взгляд, на меня такой никогда не обращался. Отец на него не среагировал. Он не спускал глаз с Остина.
— Она условилась о встрече с неким Йоном Торгу. Мы хотели взять у него интервью.
— Почему?
— Он считается главой организованной преступности в Восточной Европе.
Твой отец продолжал буравить Остина взглядом.
— Вот как? Значит, вы послали мою дочь одну и без сопровождения искать этого человека?
Остин снова повернулся к Локайеру. Руки Локайера напряглись, обхватили тело, словно внутри у него закручивали болты и гайки.
— Такова стандартная практика.
Когда твой отец выстрелил в Остина следующим вопросом, его лицо побагровело.
— Могу я спросить, сколько вы платите моей дочери, чтобы она ездила в Европу искать главарей гангстеров?
И опять Остин повернулся к Локайеру, а Локайер без тени стыда — ко мне, словно я (наименее оплачиваемый из всего штата сотрудников) выписываю чеки.
Я был только рад услужить:
— Чуть меньше шестидесяти тысяч в год.
— Нет, конечно же, нет, — вмешался Остин с намеком на праведное возмущение.
На такое проявление недоверия Остина глаза Локайера расширились. Он поспешил меня поправить:
— Этот человек лишь ассистент по производству. Откуда ему знать? Полагаю, ближе к шестизначной цифре.
Но твой отец хорошо подготовился.
— Пятьдесят пять тысяч в год, сэр, — как и прежде, он не сводил глаз с Остина. — И за эту мизерную сумму вы послали мою дочь на возможную смерть в Румынию.
Откашлявшись, Остин затушил сигарету в кружке со снеговиком Фрости.
— Не так быстро. Мне бы хотелось сказать пару слов в нашу защиту. Мы все восхищаемся вашей дочерью, обожаем ее. Если сказанное вами правда, значит, ей чудовищно недоплачивают, и когда она вернется, мы исправим ситуацию, но пока давайте сосредоточимся на насущных проблемах. Согласны? — Остин бросил на Локайера взгляд, полный неприкрытого презрения. — Вам следует знать, мистер Харкер, что я в полной мере беру на себя ответственность за произошедшее. В случае необходимости мы сами поедем в Румынию. Скажу даже, что мой коллега, мистер Локайер, сегодня вечером вылетает в Бухарест? Верно, Билл?
Локайер кивнул, словно только на минуту заскочил в офис по пути в аэропорт, словно ложь Остина есть непререкаемая истина, и ввернул свое любимое словечко:
— Абсолютно.
Но твоего отца это не умилостивило.
— Где точно в последний раз появлялась моя дочь?
Остин проделал теперь уже механический поворот к Локайеру, который еще переваривал свои новые «планы». Отвечая, он каждое слово произносил почти с праведным возмущением:
— Гостиница в городе Брасов. Она оставила мне сообщение на голосовой почте из номера, в котором она поселилась, а затем выписалась почти сразу же. В гостинице она провела не больше часа. В сообщении говорилось, что довольно долгое время она будет занята переговорами. Она с кем-то встретилась, мы не знаем точно, с кем именно, возможно, с нашим гангстером или с одним из его людей. И они уехали вместе. С тех пор от нее никаких известий. Прошло уже две недели.
— Вы поощряли столь опрометчивое поведение?
Я видел, как по лицу Локайера разливается паника: во всем винят его.
— У нас не было шанса поговорить, но я бы посоветовал ей быть осторожнее.
— Мне нужны номера телефонов и факсов, — в ярости прервал его твой отец. — Названия каждого места, где она останавливалась или намеревалась остановиться.
Остин тоже сделал возмущенное лицо — словно из сочувствия. Локайер пообещал, что все достанет.
— Вам пришло в голову попросить кого-нибудь в гостинице передать ей личное сообщение?! — внезапно вскричал твой жених. Воцарилась гробовая тишина. Из глаз у него побежали слезы. — Я хочу сказать, электронная почта, телефоны… Господи. Надо выходить на конкретных людей. Вот что надо делать. Вы можете дать взятку? Пригрозить? Вы пригрозили этим сволочам, что в гроб их загоните?
— Всем, чем возможно, — с мягкой убежденностью отозвался Остин, хотя я и сомневался, что это ложь. — Все это мы перепробовали и даже больше.
— Сколько денег у нее было при себе? — пожелал знать твой отец.
Я знал.
— Около тысячи долларов мелкими купюрами плюс кредитная карточка.
— И обручальное кольцо, — вырвалось у жениха.
Твой отец уставился на своего будущего зятя.
— Будь я проклят. За него же могут убить.
В комнате все застыло, если не считать тиканья часов с кукушкой, подарок Остину от мэра какого-то немецкого города. За стеклянной стеной кабинета ассистенты подняли головы, словно напуганные выстрелом лани.
— Вы хотите сказать, она из-за меня погибла? — испуганным и молящим тоном спросил жених.
— Нет, мальчик. Я виню вот этих сукиных детей. Не сомневайтесь. Будьте уверены, на их головы я обрушу все то же, что обрушилось на нее.
— Ну же, ну же. — Остин помахал рукой с сигаретой, словно разгонял не только дым. — Нам такие разговоры ни к чему, мистер Харкер. Она — ассистент продюсера в программе «Час», одна из лучших. И я все еще всецело верю, что она не выходит на связь из-за конфиденциальных переговоров с Йоном Торгу и сейчас уламывает его принять участие в программе. Насколько я знаю вашу дочь, и если она хоть сколько-нибудь похожа на своего отца, она не остановится, пока не добьется своего.
— От нее нет вестей уже две недели, — отозвался жених. — Вы думаете, есть хотя бы тень надежды, что идут переговоры?
Остин убедительно кивнул.
— Я когда-то знал продюсера, который три месяца бодался с главарем афганских боевиков.
Твой отец встал.
— Как бы то ни было, я нанимаю команду очень серьезных ребят, чтобы они поехали в Румынию, и если они вывезут ее живой, я потребую, чтобы она нашла более выгодное место работы и такое, где не будет трусливых подонков. Черт побери, ребята, если девчонка таскает для вас каштаны из огня, хотя бы платите ей.
Тут у меня за спиной возникла на пороге монтажер Джулия Барнс. Она легонько тронула меня за плечо, и я поднял голову.
— Очень срочно, — шепнула она мне на ухо.
Но Остин уже ее заметил:
— В чем дело? — поинтересовался он.
Джулия наградила всех сочувственной улыбкой. Мне показалось, она в точности знает, что происходит в кабинете. Возможно, подслушивала. Насколько мне известно, подслушивать она умеет лучше всех в нашем офисе.
— Звонил Клод Миггисон, — сказала она. — Ему сообщили, что из Румынии прибыл кейс с пленками.
Ужас и облегчение воцарились в комнате. С минуту никто не смел заговорить. Твой жених вскочил с дивана.
Джулия поняла нашу озабоченность.
— Вероятно, они от Эвангелины, так? Никто больше сейчас в Румынии не снимает.
— Но это же бессмыслица, — возразил Локайер и быстро обернулся, словно оправдывался перед Остином и перед остальными. — Она поехала без съемочной группы. — Он снова резко развернулся посмотреть на Джулию. — Кто снимал?
— На посылке только одна фамилия — Олестру. Возможно, это старший оператор в группе «А», но раньше мы ни с кем по фамилии Олестру не работали. Я проверила по платежным ведомостям.
Локайер побелел как смерть.
— Так зовут нашего информатора в Румынии.
Кулак твоего отца бухнул о стол Остина.
— Да наведите же у себя порядок, наконец!
— Совершенно верно. — Остин повернулся к Локайеру. — Ты уволен.
Локайер уставился ему за плечо на реку, рот у него раззявился, будто он случайно прошел через стеклянное окно Остина и только сейчас осознал свою ошибку. И действительно, он только что шагнул в свободное падение безработицы.
— Твои услуги больше не требуются. — Остин глядел в пол. — К сожалению.
Встреча завершилась.

19

Э., меня только что стошнило в раковину в мужском туалете. Остин видел, но мне наплевать. Нет смысла затягивать эту шараду. Ты не ведешь конфиденциальные переговоры, нет, ты просто не можешь ответить. Посылка из Румынии подтверждает худшие мои страхи. Сам я не смог посмотреть пленки, но Джулия говорит, на них нет ничего. Она сказала, кто-то отснял на десяти пленках одинокий стул в пустой комнате. Только вообрази себе! Пять часов кошмарного стула. Микрофон записал смутные шепотки. Миггисон полагает, это лишь помехи, но не уверен, был ли в съемочной группе инженер по звуку. Освещение неплохое, значит, кто-то свое дело знает, но свет падает на деревянный стул в пространстве, которое ничего нам не говорит. Он может стоять где угодно. На меня накатывает отупение, Э. Если есть на свете небеса, я чувствую — ты там, с Иэном.
Стимсон, ты тут? Это я, Эвангелина.

Э., о боже! Где ты, черт побери? С тобой все в порядке?
У меня все хорошо. Я же оставила сообщение на голосовой почте. Переговоры прошли успешно. Вы мои пленки получили?

Да, получили, но такое впечатление, что произошла какая-то кошмарная накладка. Ну да не важно, главное, ты жива. Мы в штаны наложили от страха. Твой отец приходил. Локайера уволили. Скажи, где ты сейчас!
Пленки приняли, Стим?

Прошу прощения за мой французский, Э., но на хер пленки! Мне нужны координаты, номера телефонов, что угодно. Мы за тобой приедем.
Это пока подождет. Сейчас скажи мне кое-что. Мне очень нужно знать. Пленки крайне важны, и все должны их посмотреть прежде, чем мы начнем делать репортаж. Их приняли?

Да, Клод Миггсон за них расписался и внес их в журнал, а потом, насколько мне известно, отдал их на хранение Джулии Барнс. То есть он их принял. Но Джулия говорит, на пленках ничего нет. Понимаешь? Ничего, кроме стула. Дай мне хоть что-нибудь. Место назови. Скажи, что с тобой все в порядке.
У меня все хорошо, Стим. Пожалуйста, прости меня, что задержалась с ответом. Недели выдались напряженные. Пожалуйста, пойми, это были самые тяжелые переговоры, какие мне только приходилось вести для программы. Мы имеем дело с преступным гением, чьи требования исключительно запутаны, но он выразил желание рассказать нам свою историю прежде, чем сдастся американским властям. Правительство его собственной страны жаждет его смерти, и потому наш репортаж будет его страховкой против покушения. У него эксклюзивная информация по терроризму, организованной преступности в России и контрабанде ядерного оружия. По этой причине я еще довольно долгое время буду занята секретными переговорами. Я уже поделилась этими сведениями с начальством и тебе рассказываю только потому, что ты был таким милым и послал мне записку, где писал о своей привязанности, и мне хочется ответить тебе доверием. Никому не говори, что мы переписывались.

Ты отвечаешь мне взаимностью?
Да, но, возможно, не той, какой ты желаешь. У меня нет времени на чувства, но мне нужен друг и союзник в великом деле, за которое я взялась. Это будет сюжет, какого еще не снимали и не показывали, и по плечу он только сильнейшим и лучшим. Эта работа уже изменила меня, дорогой друг, и, уверена, изменит и тебя тоже, если ты согласишься на все, что я скажу. Ты мне верен? Вот о чем я спрашиваю себя. Вот на что я надеюсь. Твоя коллега

Эвангелина Харкер

Книга III ЧТО НА ДУШЕ У КОРРЕСПОНДЕНТА. 20

5 ОКТЯБРЯ, ПОНЕДЕЛЬНИК

Худшее в ведении этого терапевтического дневника — ритуал задергивания занавесок. Всякий раз, когда меня тянет писать, нужно делать вид, что я лег подремать и задергивать занавески на окне во всю стену. От этого выглядишь таким чертовски старым… а поскольку я кажусь старым, то и чувствую себя старым, чувствую себя виноватым, а мне противно чувствовать себя виноватым в том, что мне велел делать очень дорогой врач с Парк-авеню. Да еще Пич подозревает, что за занавесками творится что-то мерзкое. Она считает, что я злоупотребляю перкоцетом[4], и пытается ограничивать меня.

Книга IV «УЭЗЕР АНДЕГРАУНД»[6]. 21

Сама не зная как, Джулия Барнс попала из одного залитого ярким светом кабинета в другой такой же, из разговора с одним корреспондентом в разговор с другим корреспондентом, думая при этом, что ее очередной продюсер, наверное, уже вернулась в монтажную и ждет, и ее нисколько не интересуют проблемы с Харкер, разве что как сплетня, как полезная информация о невзгодах другой команды. За сплетню она получит поблажку, но небольшую. Неудачно и то, что с этим продюсером она раньше не работала, но ходят слухи о ее вспыльчивости и ужасных привычках в работе. Но от корреспондентов просто так не сбегают. Если они хотят поговорить, с ними приходится разговаривать.

22

У поворота к монтажным Джулия мешкает, оглядываясь на туалеты и лифты, на сдержанные приветствия у стойки охранников. Она уже прошла мимо Менарда Гриффита, их охранника, перебросилась с ним парой фраз, получила свою долю радости, словно поговорила с существом из другого, более доброго мира. Менард хороший, порядочный человек и всегда отпускает комплименты ее улыбке, которая уже давно дается ей не без труда. Но он далеко, в середине коридора, за туалетами и лифтами, а она тут, на пороге лишенных окон звукоизолированных монтажных. Всю жизнь ее обвиняли в паранойе. Она не обижалась. Вытянув шею, она принюхивается. «Я как животное, — думает она, — которое пробует воздух». И в запахе длинных дней и взаимозаменяемых ночей, затхлых духов и холодного пота она улавливает что-то еще. «Атмосфера тут изменилась, — думает она. — Все изменилось, весь этаж. Наверное, здесь витает призрак Иэна. Или еще кто-то умер. Может, Локайер, услышав, что уволен. Кто-то говорил, что он бегом выбежал из стеклянных дверей здания, весь в слезах и бормоча ругательства».

23

Несколько монтажеров с минуту пялятся на дверь в комнату, смотрят, как Джулия пытается скрыть ужас за нервическим смешком. Наконец продюсер их прогоняет. Закрыв дверь, она садится рядом с Джулией и представляется как Салли Бенчборн из команды Сэма Дэмблса.

— Здравствуй, Салли, — запинаясь, выдавливает Джулия. — Пусть мое поведение тебя не обманывает… я… я большая поклонница твоих сюжетов.

Книга V ЭВАНГЕЛИНА НА ОБРЫВЕ[7]. 24

Птицы перекликаются, как матросы в ночи. Я то и дело просыпаюсь и слышу их свары. Встав, я зажигаю свечу и пытаюсь вести эти заметки, как велела сестра Агата. Она сказала, это мой долг.

Когда я не сплю, мне страшно, а от птичьего гама страх переносить гораздо легче. Он дает мне толику покоя. Не знаю почему. Я никогда не любила ни птиц, ни людей, которые их держат. Птицы — нелепые, болтливые существа. Но я уверена, что эти — мне на пользу. Правда, на глаза они мне ни разу не попадались, и иногда у меня возникает подозрение, что их шум — всего лишь галлюцинация, что за хлопаньем крыльев и визгливыми криками прячется тяжкий груз в моих мыслях.

25

Сны о девушке с золотыми волосами начались три дня назад. Без сомнения, я уже когда-то ее видела. Я знаю ее имя, но не могу его произнести. Она подходит к моей двери, тихонько стучит и просит ее впустить. Я подчиняюсь, и, опустившись передо мной на колени, она целует мои ноги. Кто-то перерезал ей горло, поэтому целовать ей нелегко. Я спрашиваю, не одна ли она из тех, кто лежит в могиле за охровым амбаром, и тогда глаза у нее наполняются слезами, и она спрашивает, не шучу ли я над ней. Она все просит меня заглянуть в ящик с моими пожитками под кроватью, но я отказываюсь. Не хочу видеть, что там.

26

Я долго бежала через лес, тянувшийся вниз по склону от отеля Торгу. Стволы елей вставали у меня на пути. Было холодно, на мне не было одежды, мне хотелось остановиться и закутаться в занавеску, которую я сжимала в руке, но я не решалась, пока лес не останется далеко позади. В другой руке я держала нож Торгу. Борьба лишила меня рассудка. Мне потребовалось несколько часов, чтобы выбраться из отеля, переползая по кабинам остановившегося патерностера. Мои спортивные штаны зацепились в особо узком лазе, и их пришлось бросить, так что, достигнув нижнего этажа, я осталась в одном лишь бюстгальтере. Трус Торгу больше не показывался. Я пробежала по коридору к вестибюлю, мимо комнаты с его жуткими сокровищами, черепками разгромленных мест, чьи названия еще шептали у меня в голове. Я пронеслась через вестибюль, по пути цепляя занавеску, желая скорей выбраться из этого ужасного места — само слово вестибюль сейчас, когда все миновало, кажется нелепым. И тут я впервые осознала, что, по сути, сам отель — заброшенные руины. Тут много лет никто не останавливался. Я с жалостью вспомнила убитого норвежца. Мне хотелось надеяться, что у него не было детей. А если и были, я молилась, чтобы они никогда не узнали о судьбе, постигшей их отца.

27

Как мне помнится, несколько событий случились разом. Вот почему мне знаком «BMW», ведь это та самая машина, которую я взяла напрокат. Но тут же у меня в голове замаячили вопросы, которые сейчас не было времени задавать. Клемми охнула, точно увидела покойницу. Я не знала, что сказать, как объяснить происходящее.

28

Когда черные тени остались позади, Клемми сказала:

— Пожалуйста, объясни, что происходит.

По ее лицу катились слезы. Она ловила ртом воздух, словно в ней нарастала паника.

— Рано, — отозвалась я. — Сперва вывези нас отсюда.

— Они были… они?.. — Она не смогла закончить, но я и так поняла, о чем она спрашивает.

29

Наконец во мне проснулась потребность говорить, хотя бы чтобы удостовериться самой, что все случилось на самом деле, а Клемми довольствовалась ролью слушательницы и вопросов не задавала. Я рассказала почти все, опустив лишь историю своего последнего столкновения с Торгу. Она же ревностная христианка, убеждала я саму себя, и никогда меня не поймет. Но, может, она и поняла бы, вот только мне не хотелось, чтобы она знала. «Ее осведомленность подвергнет тебя опасности», — нашептывал мне голос из глубины души, и мне не хотелось, чтобы кто-то про него знал, пока я не пойму, что поселилось во мне. Я стала носительницей великой и все растущей тайны. В этой тайне крылась великая и растущая сила. Клемми слушала с жадным спокойствием, не выказывая недоверия даже самым необъяснимым подробностям. К тому времени, когда я закончила, мы добрались до окраин Брасова.

30

Мое повествование не предполагает легкомыслия, ему тут не место. Я просто стараюсь быть по возможности честной. Моя сексуальность играет роль в этой истории и имеет значение для ее исхода. Скажу, что за несколько недель, которые мы провели с Клемми, я испытывала к ней глубокие чувства, хотя и понимала, что наша близость долго не продлится. Более того, у меня было дурное предчувствие. Возможно, уже тогда Торгу нашептывал наше будущее. Занимаясь сексом, я говорила себе, что в основном предпочитаю мужчин, но пережитое в отеле на горе что-то во мне высвободило, расшатало устои и правила, какими я руководствовалась в большинстве жизненных ситуаций. Все равно те устои и правила — вымышленные. Каждый из нас — сумма того, что встречается в роду человеческом. Сегодня я это знаю.

31

Сквозь прутья монастырской решетки я смотрела на изувеченную оболочку Клементины и рыдала. Снова и снова я старалась извиниться, но ей будто было все равно. Мои рыдания эхом отдавались под каменными сводами старинного туннеля, гремели у меня в ушах так, будто могли сотрясти до основания монастырь, но со временем замерли, и мягкий шорох снега опять взял свое. Клемми ждала, точно мои эмоции были лишь ритуалом, который следовало стерпеть. Вытирая глаза, я чувствовала, что вся эта неловкая сцена ей в тягость, хотя внешне это никак не проявлялось — в Клементине больше не было ничего очевидного, явного. Теперь ее с головы до ног укутал белый снежный саван. Она была белее снега у ее ног, пепельные мазки залегли под глазами, синие губы расслабленно обвисли, и ужасная рана в горле не кровоточила. В накидке из волчьих шкур она словно вышла из древнего склепа, и это показалось мне ужасающе уместным. В Клементине Спенс всегда было что-то древнее, архаичное.

Книга VI ДЕНЬ ИЗ ЖИЗНИ

ПРИЛОЖЕНИЕ К ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЕ ТЕКСТА, НАЙДЕННОЕ ПОСМЕРТНО В ЛИЧНЫХ БУМАГАХ ДЖЕЙМСА О’МЕЛЛИ

Документы, касающиеся следующего периода, отсутствуют. Как известно большинству читателей, пожар уничтожил верхние этажи здания на Вест-стрит и лишь по чистой случайности не тронул три ящика материалов по данному делу — они стояли возле затопленной уборной. По моим предположениям, утрачены по меньшей мере еще два ящика, которые либо хранились в ином месте, либо сгорели в уже угасающем пламени. Читатель сего документа волен пропустить мою версию утраченных материалов, но мне она понадобилась, чтобы восполнить пробелы в моем собственном понимании. Чем пускаться в спекуляции о том, что произошло за задокументированные три месяца, я надеюсь восполнить пробелы результатами расследования, предпринятого ради — внесения ясности. Документальные свидетельства возобновляются с конца января, поэтому необходимо как-то восстановить пропущенные месяцы.

Книга VII ПОСЫЛКА. 32

Э., ух ты! Жуть какая! Прямо посреди разговора у меня жесткий диск накрылся, или мне так показалось. Потом я услышал топот ног и сообразил, что свет погас. Тишина была напряженная. От нее все вернулось, если понимаешь, о чем я… ну, тот кошмарный сентябрьский день. Я был тогда в панике, а ты скользила от двери к двери, отрывая знакомых и незнакомых людей от телефонных звонков, компьютерных экранов и видеомониторов. Ты раздавала приказы. Ты гнала всех к лестницам. Ты вытащила Иэна из здания, ты вытащила Джулию, ты вытащила меня. Ты повела нас к пожарным выходам. Впечатляет. Лишь когда мы выбрались на улицу, ты словно поняла суть происходящего. Лишь тогда ты закрыла лицо руками, но тогда уже надо было бежать бегом. Помнишь? А теперь нет ни тебя, ни Иэна, и когда погас свет, на меня опять нахлынул ужас. Будто я перенесся назад во времени. Но, хвала Хоуксу и его фильмам, это был лишь сбой электричества. Очень скоро в коридорах стало холодно. Администрация здания вообще предпочитает топить по минимуму, чтобы сэкономить, но сейчас температура просто рухнула. За окнами валил, скрывая Гудзон, снег. Свет погас везде, и твой голос, твои слова тоже исчезли.
— Пошли, Стимсон.
Кто-то меня заметил. Я еще посмотрел в экран. Пусть уходят, подумал я. Пусть растворятся призраками во всеобщем хаосе.
Не хочу тебя оставлять. Ты только что прислала последние указания относительно своих материалов. Перед тем как убежать (прости мою слабость), я поднял трубку (телефоны еще работали) и позвонил в службу доставки узнать, когда конкретно будет посылка. Я знал, что должен приготовить для тебя ответ. Правду сказать, учитывая твою новую веру в меня, я чуток боялся тебя подвести. Но делать было нечего, я ушел.
Так или иначе, итог этого престранного послания таков. От ужаса у меня немного прояснилось в голове, и возникло несколько вопросов относительно посылки. На самом деле их уйма, и я ума не приложу, почему не задал их раньше. Поэтому дай знать, что с тобой все в порядке, что ты никуда не пропала, и мы сможем поговорить.
Твой Стим-улякр

Книга VIII ВОСКРЕСЕНИЕ И ЖИЗНЬ. 33

ТЕРАПЕВТИЧЕСКИЙ ДНЕВНИК, 1 ФЕВРАЛЯ

Сегодня звонили из Румынии: наша девочка вроде нашлась, слух пока не подтвержденный, но и не досужая сплетня. Я развалина. Я курю. Я снова выпиваю по бутылке красного вина за вечер. Господи, если это правда, страшно даже подумать, в каком она состоянии. Она еще сделает из меня ортодоксального еврея. Я сегодня же вечером вылетел бы в Бухарест, если бы не драконовский приказ отца Эвангелины. Сообщив новости по электронной почте, он повторил распоряжение, чтобы никого из «Часа» не было, и откровенно заявил, что его дочь никогда больше не будет работать в программе. Интересно, что она сама на это скажет?

Книга IX ТРОПА ИЗ АДА. 34

Джулия Барнс и Салли Бенчборн сразу заметали проблему, но их отвлекли другие заботы. Было за полночь. Их проект погряз в угрюмой раздражительности — обрабатывалась двадцать седьмая версия биографии тучного, продвигающего шоколад гуру здорового образа жизни, которого обе начали ненавидеть всеми фибрами души. Это был шарообразный тип, набитый банальностями, и обе женщины с ледяной ясностью понимали, что если первую минуту сюжета про него еще можно вытерпеть, то дальше всё превратится в мучительное испытание. Они предвидели гробовую тишину под конец прогона, ее нарушит шорох сценария в руках у Боба Роджерса. У Джулии еще не зажили психологические раны от провала сюжета про английского актера, и больше она так не подставится. Не потонет с еще одним кораблем.

35

Джулия поехала домой, но уснуть не смогла. Час она стояла под душем, прислоняясь лбом к керамической плитке. Мужу о случившемся не сказала ни слова. Забравшись под бок к храпящему супругу, она надеялась, что раскаты заглушат повторяющееся у нее в голове мерзкое слово, сигналом «занято» зудящее в недрах мозга. Звучало оно как женское имя, как жалобный зов влюбленного, обращенный к женщине, потерянной столетия назад.

36

Просмотровый зал нередко сравнивали с рубкой звездолета «Энтерпрайз» и прочими вымышленными командными пунктами, и в нем определенно витала атмосфера серьезности — в значительной степени благодаря большому серебряному прямоугольнику, поблескивающему на задней стене. Экран был причиной и смыслом существования как просмотрового зала, так и всей программы и потому являлся центром всего на двадцатом этаже. Перед ним тянулась лишенная стульев пустошь ковра, заканчивающаяся у самого важного предмета обстановки в комнате — стола, за которым стояли три стула и на котором стоял телефон. Средний стул вот уже тридцать пять лет принадлежал Бобу Роджерсу. Справа от него обычно сидел его заместитель Дуглас Васс, правозащитник и личный интеллектуальный тренер Боба, журналист с острым глазом и нюхом, который уцелел, благополучно пережив полвека худших эксцессов вещания, который знал, в какую драку полезть, а от какой отвертеться. Если Боб на что-то ополчался, один только Васс осмеливался ему противоречить. Если Боб в кого-то или во что-то влюблялся, Васс стоял на страже, дабы в корне пресечь неуместный роман и избавиться от останков. Место слева от Боба занимал человек много моложе, которого Джулия окрестила Дозорным во Тьме: при просмотрах он обычно молчал, зато делал множество пометок. Она была твердо уверена, что этот Дозорный, известный также под фамилией Крейн, служит своего рода ходячим архивом для администрации: он в точности помнил, чьи сюжеты, как и когда провалились. По обе стороны судей маячили две седовласые внушительные матроны, закаленные и достаточно навидавшиеся непростительного отношения мужской части программы к женщинам-подчиненным, и достаточно умные, чтобы ничего не прощать. Когда требовалось высказать мнение, они его высказывали. Обе, бывало, говорили: «Боб, ты не прав», но крайне редко, только если Дуглас Васс произнес эту фразу первым.

Книга X ОСТРОВ МЕРТВЫХ. 37

Мой отец, корифей по части улаживания проблем, привез меня домой в первый день марта. В страну мы въехали через нью-йоркский аэропорт Джона Кеннеди. В самолете мы постоянно ссорились. Он хотел, чтобы я поехала домой в Техас. Он настаивал. Он требовал. Говорил, что у матери слабое здоровье. Называл меня детским именем Эвви, которое я терпеть не могла. Мне хотелось кричать. Он ничего не знает. И не узнает. Не его вина. Я не упоминала ни Торгу, ни Клемми, ни братьев. Глубокая и бесконечная тайна вошла в его жизнь. Он видел перед собой женщину с безумным взглядом и бездонным колодцем ярости в душе, дочь, вернувшуюся из ада, и тяжело это переживал — я не могу его винить. Он думал, что если сумеет вернуть меня в Техас, то сможет не только обратить вспять болезненное влияние Румынии, нет, сумеет стереть все, чем я стала после колледжа. Будто в его власти стереть Нью-Йорк, Роберта, 11 сентября. Он понятия не имел.

38

Роберт жив. Он дома, ждет меня. Меня сковал глубокий ужас. А с ним пришла ярость. Ничего не кончилось. Мои тайны жгли как раны.

В машине по дороге домой мама осторожно объяснила случившееся. Он пошел в мой офис и в приступе отчаяния перерезал себе вены. Охранник на двадцатом этаже, Менард Гриффит, успел его найти и спас ему жизнь. Выздоровление было тяжелым, но он оправился достаточно, чтобы его выписали из больницы. Вот уже две недели он ходит на костылях, но отказывается лежать в кровати. В ресторан и обратно его возят на машине, и он даже начал встречаться с архитектором по поводу чертежей для новой пекарни в Бруклине. В аэропорт он не поехал по просьбе моей матери. Она боялась, что вид его повязок и костылей окажется для меня слишком тяжким ударом.

39

Роберт настаивал на званом обеде, и я решила, что это разумная мысль. Он пригласил четыре пары: двоих его лучших друзей с женами и двух моих лучших подруги с парнями. Я не видела их несколько месяцев. Мы достали антикварный хрусталь матери Роберта. Три года назад он купил винные фьючерсы юга Франции, но ни разу не открывал премиальные бутылки, вино из Бордо, которое особо бередило его страсть к дорогому и абсурдному — в букете якобы присутствовал намек на свиной жир. В тот день он выставил сразу три бутылки. Были сигары, композиции из ранних весенних цветов от «Симпсонс». Он приготовил свой фирменный tarte aux pommes[13].

40

Вот уже две недели как Роберту сняли повязки. Мы были готовы для секса. Настал первый теплый вечер весны. Окна были открыты, в нашу спальню влетал ветерок.

Роберт вернулся из кухни какого-то ресторана, и пахло от него вкусно — жаренным на углях мясом. Сидя в халате, он по обыкновению читал сегодняшнюю газету. Без фанфар и излишнего шума я извлекла со дна шкафа амстердамскую коробку. Забыл ли он о ней? Как хороший еврейский мальчик, он был слишком вежлив, чтобы напомнить мне о подарке, особенно учитывая, что с нами сталось. Проскользнув в ванную, я развернула самый экзотичный ансамбль — нечто, сшитое из черной кожи. В критических местах там имелись отверстия, прикрытые маленькими занавесами с бахромой из стальных пластинок. Я превратилась в дом, важнейшие точки входа в который скрывались за стальными гардинами.

41

Все — лишь подготовка. Я еще отправлялась на ночные прогулки, но уже не в том районе, где жил Роберт. Я забредала все дальше на юг, все ближе и ближе подбираясь к кратеру посреди Манхэттена. В темноте я ела голубей. Однажды ночью, через много часов после заката, я подошла к заграждению и носом прижалась к холодной стали решетки. Я мало что видела внизу, но ощущала пустое пространство и то, что оно хранило. Раньше я никогда не ходила к эпицентру трагедии. Раньше мне не хотелось. Я дала тьме из той ямы подняться ко мне, пока она не закружилась у меня перед глазами. И я обнаружила, что это вовсе не пустая чернота.

Книга XI ДВАДЦАТЫЙ ЭТАЖ. 42

Господин, страх охватил наши офисы. Говоря «страх», я имею в виду ту странную разновидность ужаса, какого тут никто, по всей видимости, не испытывал раньше. Как вам известно, прежде я полагал, что властители этого места выше подобных постыдных переживаний. Ужас — удел рабов. Даже в тот день, когда нам пришлось эвакуироваться, когда небо рухнуло нам на головы, неподдельной паники я не припоминаю. А теперь, после того как тут побывали вы, я вижу истинную сущность этих людей: они марионетки страха. Какое открытие! У них семизначные оклады, а они шарахаются от собственной тени. Их подчиненных уносит болезнь, которую они называют «изнурительным недугом». Случилось еще одно «самоубийство». Они отпускают глупые шутки о проблемах со звуком и спрашивают друг у друга, не сказали ли сейчас, да, вот прямо сейчас, что-то из шахты вентиляции в уборной. И сами о том не подозревая, они вворачивают строки из твоей песни в свои фразы — так американские подростки употребляют слова «вроде» и «типа» — добропожаловательные коврики у порога, который, возможно, переступят мысли.

Книга XII АЛЬЯНС. 43

Джулия Барнс держала все в себе — из последних сил, и то благодаря лишь тому, что эфирный сезон заканчивался, и продюсер, для которого она делала трудный заграничный сюжет, отсутствовал. Дни за окном ее спальни удлинялись. Иногда она пешком шла два десятка кварталов от своей квартиры в Челси, вдоль сверкающего Гудзона, мимо страшного провала к зданию на Вест-стрит. Ей удавалось выкраивать время, чтобы проводить его с сыновьями, даже посмотреть пару фильмов. Передышка в расписании питала ум и душу, заставляя испытывать то, что она всегда испытывала в это время года: жизнь существует и за стенами монтажной. Ее муж, вполне сносный повар, готовил сезонные блюда. Они встречались со старыми друзьями. «Да, — думала она каждое утро, идя по набережной, — я смогу пережить еще год».

Книга XIII ПРИЗРАК. 44

Первый день на работе, я сижу спиной к панорамному окну, за которым когда-то возвышался Всемирный Торговый Центр, и думаю о том, что мир меняется, когда меняешься ты сам, и ни минутой раньше. Я борюсь с Торгу изо всех сил, но проигрываю.

Девять месяцев назад окно обрамляло пустоту. За стеклом разверзалось лишь небо. И сейчас оно кипит яростью. Я ощущаю полноту там, у меня за спиной, у меня за плечом. Если повернусь, то увижу насилие в их глазах. Но мне нет нужды поворачиваться, я и так знаю. Загляни однажды в глаза Торгу, и на тебя посмотрят умершие. Торгу сказал, он распахнет им дверь, а они откроют наши умы, вольются в нас, и это будет ужасно и прекрасно одновременно. От мысли об этом меня до костей пробирает дрожь отвращения, но и возбуждения, которого нельзя отрицать — я сама его ощутила.

Книга XIV УРОК ИСТОРИИ. 45

22 МАЯ, ПОЛНОЧЬ

Врачи приходили и ушли. Двери и окна на запоре. Я еще жив. Я слишком много выпил красного вина.

Нужно успокоиться и привести мысли в порядок. Я встретился с ним.

Час настал. Тяжелая тишина окутала двадцатый этаж. Пич я отпустил до вечера, а остальных ассистентов разослал с различными поручениями. Большинство продюсеров и корреспондентов еще не вернулись из заграницы. Остальных все более отпугивала атмосфера на этаже, и, предчувствуя дурные новости от сети, многие вообще не явились на работу. Откровенно говоря, я недооценил размах недуга. Я ожидал, что в офисах народу будет больше.

Книга XV ВСЕОБЩИЙ СБОР. 46

Настало утро понедельника, и я записываю последние строчки. Не знаю почему, но я уверена, что завершит их за меня кто-то другой. Если когда-нибудь в будущем кто-то наконец изложит историю «Часа», могу лишь надеяться, что мои беспорядочные заметки дадут возможность приоткрыть завесу над истиной. Обычно мой почерк легко читается, но это самая малая из моих забот. Я хочу, чтобы мне верили, и понадобится мудрый толкователь, который сможет избежать западни показного, очевидного, приземленного. Я говорю себе, что подобный толкователь существует и что он или она спасет меня в неком неопределенном будущем, но вполне сознаю, что к моим нынешним обстоятельствам это не имеет отношения. У меня есть заботы посерьезнее.

Постскриптум

Прежде чем уйти, Эвангелина Харкер была так добра, что разыскала сей документ, что позволило мне сделать эту последнюю крайне важную запись перед тем, как силы меня покинут. Считайте документ опровержением. Предосторожности ради я спрячу его в сейф под моим рабочим столом. Если что-то дурное случится со мной или с этим кабинетом, он станет свидетельством моих подозрений и ничего более. Давайте внесем ясность. Вопреки всему, я продолжаю считать, что мы столкнулись с террористом, который имеет доступ к биологическому и химическому оружию. Кроме того, он имеет опыт обращения с ножом, что наводит на мысль о военной подготовке или, возможно, естественной склонности к насилию. Говорят, ловкостью в обращении с холодным оружием славятся чеченцы, поэтому, возможно, он один из них. Все остальное — акт психологической войны, которую ведет какой-то весьма изощренный враг. На мгновение ему удалось меня одурачить, но под конец рассудок мой прояснился.

MEA CULPA, POST MORTEM[20]

Последнее слово необходимо. На всех страницах этого документа я старался не отступать от сохранившихся первоисточников, но рассказ о последних часах существования программы дался мне с большим трудом, и по понятным причинам неполон. Доподлинно нам известно одно: пятьдесят четыре человека погибли в пожаре на Западной улице, среди них некоторые самые известные лица в истории теленовостей, включая Остина Тротту, Эдварда Принца, Скиппера Блэнта, Нину Варгтиммен и Боба Роджерса. Выжил один лишь Сэм Дэмблс, хотя ужасно обожженный и по сей день не готовый рассказать о происшедшем. Также свою кончину здесь встретили продюсеры, монтажеры и другие сотрудники «Часа». Число пропавших превышает число умерших. К первым относится и Эвангелина Харкер. Доклад коронера подкрепляет мои слова: никаких следов этой удивительной молодой женщины не найдено.
Однако я солгал бы, сказав, что эта версия последних минут «Часа» лишь плод моего воображения. Перед тем как перенести ее на бумагу, я провел бессонную ночь на заднем крыльце моего дома в Коннектикуте, слушая стрекот кузнечиков, наблюдая за звездами, ощущая биение сердец жены и детей сквозь тонкие стенки их тел. В ту ночь ко мне пришла Эвангелина Харкер и явила себя — не знаю, виной ли тому то, что связавшие нас узы прочнее потерь и бедствий, или мое собственное измененное состояние сознания. Как бы то ни было, ее рассказ в прочитанном вами отчете следует рассматривать как дословное изложение последней беседы.
Все недостатки, встречающиеся в данной рукописи, — исключительно моя вина. Носитель несовершенен, послание смутно, и, следуя за шепотами, я ухожу в мир теней.

Примечания

Наверх

О проекте Реклама на сайте Вконтакте Livejournal Twitter RSS

Система Orphus:  1. Нашли ошибку в тексте  2. Выделите её мышкой  3. Нажмите Ctrl + Enter
Система Orphus

© 2008–2015 READFREE