READ FREE — лучшая электронная библиотека
Писатели
АБВГДЕЁЖЗИЙКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ

Главная
Другие цвета (Öteki Renkler)

Другие цвета (Öteki Renkler)

звездазвездазвездазвездазвездазвездазвездазвездазвездазвезда
Рейтинг книги:  0.0  Оценить книгу

«Другие цвета» — это плод двадцатипятилетней работы Орхана Памука, сборник эссе и очерков, включающий новеллу «Взгляд из окна» и нобелевскую лекцию писателя, проиллюстрировавшего книгу собственными рисунками.

Памук Орхан

Скачать книгу Другие цвета: fb2 | epub | mobi | txt


ПРЕДИСЛОВИЕ

Эта книга сложилась из идей, образов и фрагментов моей жизни, которые еще не нашли отражения в романах. Я объединил их в сонное непрерывное повествование. Иногда меня удивляет, что я не сумел вместить в свои романы все мысли, которые, как мне кажется, стоят внимания. Странные моменты жизни, незначительные повседневные эпизоды, которыми мне хочется поделиться с другими, и слова, что, наполняя меня радостью и силой, идут из сердца, не сливались воедино, несмотря на мое огромное желание. Некоторые фрагменты автобиографичны, некоторые я писал в спешке, а некоторые и вовсе позабылись, так как голова у меня была занята другим… Я вернулся к ним почти так же, как возвращаются к старым фотографиям, где запечатлены счастливые мгновения нашей жизни, и мне нравится перечитывать эти записи, хотя я редко перечитываю то, что написал. Больше всего мне нравится, когда эти рассказы выходят за рамки описываемых ситуаций, за рамки газетных и журнальных статей, больше сообщая о моих интересах, переживаниях, о том, что я хотел в то время сказать и что Вирджиния Вулф когда-то определила как «моменты бытия».

Глава 1 ПРЕДПОЛАГАЕМЫЙ АВТОР

Я пишу уже тридцать лет. И давно повторяю эти слова. Я так много раз повторял их, что они перестали быть правдой, потому что сейчас уже пошел тридцать первый год моего писательства. И все-таки приятно говорить: я уже тридцать лет пишу романы, хотя это и не совсем верно. Время от времени я пишу что-нибудь другое: очерки, критические статьи, заметки о Стамбуле или о политике, речи… Но моим главным призванием, тем, что привязывает меня к жизни, является написание романов. Многие блестящие писатели пишут гораздо дольше меня, пишут уже более полувека, не привлекая к этому процессу особого внимания… А творческая жизнь таких великих писателей, как Толстой, Достоевский или Томас Манн, которых я с восторгом и любовью перечитываю вновь и вновь, вообще длилась не тридцать лет, а более пятидесяти… Почему же я придаю так много значения тридцати годам моей писательской деятельности? Я делаю это потому, что хочу говорить о процессе написания книги и в особенности о написании романа как о привычке.

Глава 2 МОЙ ОТЕЦ

В тот вечер я пришел домой поздно. Мне сказали, что отец умер. Когда прошла первая волна боли, я мысленно увидел его таким, как помнил с детства, каким я видел его дома: тонкие ноги в коротких шортах.

В два часа ночи я пришел к нему домой, чтобы повидать его в последний раз. «Там, в комнате», — указали мне, я пошел туда. Позднее, под утро, когда я возвращался домой по проспекту Валиконагы, улицы квартала Нишанташи, где я живу уже пятьдесят лет, были пустыми и холодными, а огни витрин далекими и чужими.

Глава 3 ЗАПИСКИ О 29 АПРЕЛЯ 1994 ГОДА

Французский еженедельник «Ля Нувель Обсерватёр» попросил различных писателей описать, что они делали 29 апреля 1994 года, в каком бы уголке мира они ни находились. Я был в Стамбуле.

ТЕЛЕФОН. Вытащив, как всегда, телефонный шнур из розетки, я сел писать свой хороший или плохой роман и на мгновение представил, что именно сейчас мне кто-то звонит по очень важному, жизненно важному вопросу и не может дозвониться, но телефон в розетку не включил. Спустя какое-то время я включил телефон, несколько раз с кем-то поговорил, о чем тотчас забыл. Журналист из Германии, приехавший в Стамбул, хочет поговорить со мной об активности фундаменталистов в Турции и об успехах исламистской Партии благоденствия на выборах. Я переспросил, с какого он телевизионного канала. Он назвал мне какие-то буквы.

Глава 4 ВЕСЕННИЙ ДЕНЬ

В 1996–1998 годах в Стамбуле выходил тонкий политико-юмористический журнал под названием «Окюз» («Бык»), и я каждую неделю писал для него короткие лирические статьи и иллюстрировал их в стиле этого журнала.

Я не люблю послеобеденное время весной. То, как выглядит город, как бьет в глаза солнце, не люблю толпы людей, витрины, жару. Мне хочется сбежать от жары и света. Из высоких дверей каменных и бетонных жилых домов струится прохлада. В домах прохладнее, чем на улице, и, естественно, темнее. Там задержались зимний холод и сумрак.

Глава 5 ВЕЧЕРОМ, КОГДА СМЕРТЕЛЬНО УСТАНЕШЬ

Вечером я, смертельно усталый, иду домой. Гляжу перед собой, на дорогу, на тротуар. Я злой, обиженный, сердитый. Хотя воображение продолжает работать, созданные им образы проносятся в моем сознании словно мелькающие кадры киноленты. Время проходит. Ничего нет. Уже настала ночь. Гибель и поражение. Что на ужин?..

Глава 6 КОГДА ПРОСНЕШЬСЯ НОЧЬЮ, В ТИШИНЕ

На столе лежит маленькая уродливая рыбка: широко раскрыла рот, нахмурила брови, страдальчески закатила глаза. Это пепельница в виде рыбы. В огромный раскрытый рот рыбы стряхивают пепел. Наверное, рыбка так бьется потому, что ей в рот то и дело впихивают сигарету. А между тем — ш-ш-ш… — пепел падает рыбке в рот, но тому, кто курит, до этого нет дела, потому что с ним такого никогда не случится. Кто-то сделал фарфоровую пепельницу в виде рыбы, и сигареты будут жечь бедную рыбу долгие годы, рот у нее открыт достаточно широко, — чтобы внутрь запросто попадал не только грязный пепел, но и сигареты, спички и другой мусор.

Глава 7 КАК ВЫ МОЖЕТЕ СПАТЬ — ВЕДЬ ВЕЩИ РАЗГОВАРИВАЮТ!

Иногда, когда я просыпаюсь ночью, я никак не могу понять, почему линолеум на полу так выглядит. На каждой клеточке по нескольку линий. Почему? И все плиточки линолеума отличаются друг от друга.

Аналогичная история со змеевиком батареи. Кажется, он извивается, потому что ему этого хочется, он словно говорит — мне скучно, я хочу побыть чем-то другим.

Глава 8 С ТЕХ ПОР, КАК Я БРОСИЛ КУРИТЬ

С тех пор, как я бросил курить, прошло 272 дня. Похоже, я уже привык и не мучаюсь, как раньше, — иногда мне казалось, что я лишился какой-то части тела. Нет, мне по-прежнему чего-то не хватает, нет какой-то составляющей, очень важной, и нет ощущения целостности. Сейчас я уже привык к этому состоянию; точнее говоря, уже смирился с горькой реальностью.

Глава 9 ЧАЙКА ПОД ДОЖДЕМ

О чайке на крыше перед окном моей рабочей квартиры

Чайка как ни в чем не бывало стоит на крыше под дождем. Словно дождя нет. Стоит себе неподвижно, как обычно. А может быть, чайка — великий философ и на дождь внимания не обращает. Так и стоит. На крыше. Дождь льет. А чайка стоит и, наверное, думает так: «Я знаю, знаю, что дождь идет; но ничего не поделаешь». Или: «Да, дождь идет, но какая разница?» Или, может быть, так: «Я привыкла к дождю, мне все равно».

Глава 10 ЧАЙКА УМИРАЕТ НА БЕРЕГУ

Это рассказ о другой чайке

Чайка умирает на берегу. В одиночестве. Уронила клюв на гальку. Глаза печальные и больные. Волны бьются о скалы. Ветер раздувает ее длинные перья — они уже мертвы. Какое-то время глаза чайки следят за мной. Раннее утро, дует прохладный ветер. Наверху продолжается жизнь, в небе кружат другие чайки. Умирает птенец.

Глава 11 БЫТЬ СЧАСТЛИВЫМ

Стыдно ли быть счастливым? Я часто об этом думал. И сейчас часто об этом думаю. И даже часто говорю, что тот, кто умеет быть счастливым, — человек злой или глупый. Но иногда я думаю и так: «Нет, быть счастливым — не стыдно, это проявление ума».

Когда мы с моей четырехлетней дочерью Рюйей идем на море, я превращаюсь в счастливейшего человека на земле. Что больше всего хочет счастливый человек на земле? Естественно, и дальше быть счастливейшим человеком на земле. И поэтому он знает, насколько важно всегда следовать раз и навсегда заведенному ритуалу. И мы всегда следуем.

Глава 12 МОИ ЧАСЫ

Свои первые часы я начал носить в 1965 году, когда мне было двенадцать лет. Потом, в 1970 году, я перестал ими пользоваться, они совсем состарились. Они были какой-то неизвестной, простой марки. В 1970 году я купил «Омегу» и пользовался ими до 1983 года. Сейчас у меня третьи часы, «Омега». Они не очень старые; их купила мне жена в конце 1983 года, через несколько месяцев после выхода «Дома тишины».

Глава 13 Я НЕ ПОЙДУ В ШКОЛУ

Я не пойду в школу. Потому что очень хочу спать. Мне холодно. В школе я никому не нравлюсь.

Я не пойду в школу. Потому что там два мальчика. Старше меня. Сильнее меня. Когда я прохожу мимо них, они вытягивают руки и не дают мне пройти. Я боюсь.

Я боюсь. Я не пойду в школу. В школе время останавливается. Все остается на улице. За дверями школы.

Глава 14 МЫ С РЮЙЁЙ

1. Каждое утро мы идем в школу вместе. Смотрим на часы, на сумку, на дверь, на дорогу… В машине всегда делаем одно и то же. А. Машем рукой собакам в маленьком парке. Б. Подскакиваем, когда такси делает резкий поворот. В. Всегда в одном и том же месте говорим водителю: «Теперь направо и вниз» — и, засмеявшись, переглядываемся. Г. Смеемся, когда говорим: «Теперь направо и вниз», хотя водитель точно знает дорогу, потому что мы всегда садимся на одной и той же стоянке такси. Д. Выйдя из такси, идем, держась за руки.

Глава 15 КОГДА РЮЙЕ ГРУСТНО

Знаешь что, милая моя? Когда ты грустишь, я тоже грущу. Я чувствую, что где-то во мне, не важно где, зародился некий инстинкт: когда я вижу тебя грустной, я тоже начинаю грустить. Как будто внутри заложена программа, она велит мне: КОГДА УВИДИШЬ РЮЙЮ ГРУСТНОЙ, НАЧИНАЙ ГРУСТИТЬ.

Так что и я без всяких причин, ни с того ни с сего, тоже начинаю грустить. А я ведь собирался пошарить в холодильнике, в газете, в голове, в волосах.

Глава 16 ПЕЙЗАЖ

Я собирался поговорить о мире, о том, из чего он состоит.

Почему я начинаю рассказывать все это, я не знаю. Однажды в жаркий день мы были с моей пятилетней дочерью Рюйей на Хейбели-ада и поехали покататься на повозке. Я сел спиной, а дочка — напротив меня. Лицом по ходу движения. Мы проехали мимо садов с цветами и деревьями, низких заборов, деревянных домов, огородов. Пока повозка под цокот лошадиных копыт, покачиваясь, медленно ехала вперед, я смотрел на лицо пятилетней дочери, пытаясь разглядеть на нем отражение увиденного ей мира.

Глава 17 ЧТО МНЕ ИЗВЕСТНО О СОБАКАХ

На прошлой неделе я и моя пятилетняя дочь Рюйя отправились жарким днем покататься по острову Хейбели на повозке. Я уже рассказывал об этом. А потом — помните! — повозка остановилась на краю пропасти, мы любовались пейзажем, и вдруг пришла собака. Самая обычная собака, грязно-коричневого цвета. Она махала хвостом. У нее были печальные глаза. Она не стала нас обнюхивать, как обычно делают все любопытные собаки. Она словно пыталась изучать нас, глядя на нас унылыми глазами. А когда изучила, то засунула мокрый нос в повозку.

Глава 18 О ПОЭТИЧЕСКОМ ПРАВОСУДИИ

Когда я был маленьким, один мальчик, мой ровесник, по имени Хасан, выстрелив из рогатки, попал мне камнем под глаз и поранил меня. Много лет спустя другой Хасан спросил меня, почему во всех моих романах Хасаны непременно плохие, и — я вспомнил Хасана моего детства. У нас в школе был очень толстый мальчик, который под любым предлогом издевался надо мной на переменах. Когда много лет спустя мне нужно было создать образ неприятного, отталкивающего героя, я писал, что он потеет, как тот огромный толстяк: он был таким толстым, что потел, даже когда просто стоял на месте, и капельки влаги скапливались у него на лбу и вокруг рта, он становился похожим на огромный графин, который только что достали из холодильника.

Глава 19 ПОСЛЕ БУРИ

Рано утром после бури я вышел на улицу и увидел, что все изменилось. Я не говорю о сломанных и упавших ветках, желтой листве, засыпавшей грязную улицу. Изменилось нечто глубинное, что сложно увидеть; полчища улиток, внезапно появившихся повсюду с наступлением утра, тревожный запах дождевой воды, пасмурная погода — все казалось признаками необратимых перемен.

Глава 20 ЗДЕСЬ, ДАВНО

Однажды, задумчивый и смертельно усталый, я пошел той дорогой. Я не искал ее, я шел бесцельно, мне просто хотелось поскорее дойти — так люди торопятся домой. Я шел и шел, погрузившись в свои мысли, как вдруг поднял голову, огляделся и увидел дорогу, стелившуюся передо мной, лес вдалеке и крышу, видневшуюся среди деревьев; я увидел нежный изгиб дороги, поросль по обочинам и первые опавшие листья.

Глава 21 ДОМ ОДИНОКОГО ЧЕЛОВЕКА

Это дом человека, у которого никого нет. Он стоит на вершине холма, в конце длинной извивающейся дороги. Дорога, покрытая галькой свинцового цвета с белыми проплешинами и зелеными островками растений и травы, исчезает, дойдя до вершины холма. Здесь мы останавливаемся передохнуть, ветер несет нам прохладу. Если вы пройдете немного дальше, то дойдете до противоположного склона, обращенного к югу; там ветра нет, очень тепло и ярко светит солнце. Эта часть дороги настолько удалена от исхоженной тропинки, что муравьи построили муравейник прямо посередине. Трудно понять, где дорога, а где — поле.

Глава 22 ПАРИКМАХЕРЫ

В 1826 году, после того как османское войско проиграло ряд сражений европейским армиям, а основа армии, янычары, стали сопротивляться любым нововведениям, султан-реформатор Махмуд II напал на казармы янычар в Стамбуле и разбил их наголову. Об этом событии, занимающем важное место не только в истории Стамбула, но и в истории Османской империи, знают все школьники Турции. Теперь принято называть его «благоденственной акцией». Гораздо меньше известно о том, что сия «благоденственная акция», во время которой на улицах города истребили десятки тысяч янычар, заметно изменила общественную и повседневную жизнь Стамбула.

Глава 23 ПОЖАРЫ И РАЗВАЛИНЫ

До моего появления на свет наша семья — бабушка, дяди и мама с папой — жила в большом каменном доме; позднее его арендовали под частную начальную школу, а затем снесли. Большой деревянный особняк, где находилась моя начальная школа, сгорел. Моя средняя школа тоже располагалась в старинном особняке, в саду которого мы играли в футбол; он тоже сгорел, а развалины снесли, как снесли множество других жилых домов и лавочек времен моего детства.

Глава 24 САНДВИЧ

Это было холодным январским днем 1964 года. Я стоял на углу площади Таксим (там давно построена шестирядная дорога), прямо напротив закусочной, занимавшей весь первый этаж старого греческого дома. Мне было немножко страшно, слегка мучила совесть, но я был счастлив: я держал в руке только что купленный горячий сандвич с сосиской. Я откусил огромный кусок и стоял, наблюдая за бесконечным движением города — за троллейбусами, объезжавшими площадь по кругу, женщинами, которые вышли за покупками, и мальчишками, бегущими в кино, — но тут радость моя улетучилась: меня застукали. Ко мне шел мой старший брат, и по мере того, как он приближался, я осознавал: он очень доволен, что застал меня на месте преступления.

Глава 25 БОСФОРСКИЕ ПАРОМЫ

Когда я плыву на пароме в Стамбуле, я ощущаю себя в этом городе, свою жизнь среди жизней других людей. Я знаю, что мое место на берегах Босфора, Золотого Рога, Мраморного моря, которые формируют Стамбул. Здания, которые делают город — городом, их окна и двери — всё становится тем значительнее, чем ближе к воде, чем выше и чем лучше видно из них море. Жители города тоже зависят от того, насколько близко они живут от этой воды. Те из них, кто видит море из окон дома (раньше таких счастливчиков было больше), смотрят на городские пассажирские паромы, снующие по Босфору, и чувствуют, что у города есть центр, есть исходная точка, определяющая целостность города; они чувствуют, что жизнь — как бы то ни было — идет своим чередом.

Глава 26 ОСТРОВА

Летом 1952 года, спустя неделю после рождения, меня привезли на острова. У моей бабушки по отцу был просторный двухэтажный дом с большим садом на Хейбели-ада, на окраине рощи, рядом с морем. Год спустя, когда я делал свои первые в жизни шаги на его широком, как веранда, балконе, меня сфотографировали. И сейчас, весной 2002 года, когда я пишу эту статью, я тоже снял дом на Хейбели-ада, неподалеку от дома моего детства. За эти пятьдесят лет я много раз проводил лето на стамбульских Принцевых островах, на Бургаз-ада, на Бюйюк-ада и на Седеф-ада, работая над романами. На стене длинного балкона того дома на Хейбели-ада, построенного семьдесят лет назад, есть место, где мы с двоюродными братьями каждый год измеряли и отмечали свой рост. Хотя дом этот давно нам не принадлежит из-за семейных распрей и банкротства, я все равно иногда хожу посмотреть на эти завораживающие отметки на стене.

Глава 27 ЗЕМЛЕТРЯСЕНИЕ

Я проснулся ночью — как я узнал позднее, в три часа, от первого толчка. Это произошло 17 августа 1999 года, я спал у себя в кабинете на прохладном первом этаже нашего каменного дома на Седеф-ада, рядом с Бюйюк-ада, и моя кровать, стоявшая в трех метрах от стола, неистово содрогалась. Ужасный гул шел из-под земли, как раз из-под моей кровати, — так мне казалось. Даже не пытаясь найти очки, не осознавая, что делаю, я мгновенно бросился в сад.

Глава 28 СТАМБУЛЬСКАЯ БОЯЗНЬ ЗЕМЛЕТРЯСЕНИЯ

Раньше я никогда не задумывался о том, что высокий минарет, который стоит у меня прямо перед окном и который я вижу из-за стола, однажды может упасть на меня. Мечеть была построена по приказу султана Сулеймана Великолепного[4] в память о его сыне, принце Джихангире, умершем в юном возрасте; с 1559 года она стояла на склоне отвесного холма, обращенного на Босфор, как «символ постоянства».

Глава 29 КАК Я ИЗБАВЛЯЮСЬ ОТ НЕКОТОРЫХ КНИГ

Во время одного из последних землетрясений — того, что в ноябре ударило по Болу — в моей библиотеке слышался стук, а книжные полки стонали на разные лады. В это время я лежал на кровати с книгой в дальней комнате и смотрел, как надо мной раскачивается лампочка без абажура. Меня одновременно испугало и рассердило то, что моя библиотека разделяла ярость землетрясения, — она приняла и покорилась его пульсирующим ритмам, она бунтовала против меня, — она предавала меня. Во время последующих толчков она вела себя так же. Я решил наказать библиотеку.

Глава 30 О ЧТЕНИИ: СЛОВА ИЛИ КАРТИНКИ

Когда носишь с собой в кармане или в сумке книгу, всегда имеешь возможность убежать в другой, более счастливый мир, особенно когда грустишь. В трудные годы молодости хорошая книга всегда была для меня источником утешения на занятиях, где я зевал до слез, а в зрелые — на скучных собраниях, где я присутствовал по необходимости или из вежливости. Позвольте перечислить несколько моментов, благодаря которым чтение становится для меня счастьем, а не обязанностью:

Глава 31 РАДОСТЬ ЧТЕНИЯ

Этим летом я перечитал «Пармскую обитель» Стендаля. Прочитав несколько страниц этой чудесной книги, я слегка отодвигал старый том и любовался пожелтевшими страницами. (Так я делал в детстве, когда пил свою любимую газировку, — все время останавливался и с любовью смотрел на бутылку…) Я был счастлив, я носил книгу с собой и все время удивлялся тому, что счастлив оттого, что она со мной. Потом я подумал: разве можно говорить о своем впечатлении о книге, не рассказав прежде о самом романе, это все равно что говорить о любви к женщине, прежде не описав ее. Это-то я и попытаюсь сделать сейчас. (Прошу тех, кто любит роман, но не любит читать, пропускать ремарки в скобках.)

Глава 32 ДЕВЯТЬ ЗАМЕЧАНИЙ ОТНОСИТЕЛЬНО КНИЖНЫХ ОБЛОЖЕК

• Если писатель не представляет себе обложку своей будущей книги, это означает, что он уже состоялся как зрелый, всесторонне образованный человек, он сформировался как личность, но утратил простодушие и наивность, которые как раз и делают его писателем.

• Вспоминая о прочитанных книгах, мы всегда вспоминаем, как выглядят их обложки.

Глава 33 ЧИТАТЬ ИЛИ НЕ ЧИТАТЬ: «СКАЗКИ ТЫСЯЧИ И ОДНОЙ НОЧИ»

Впервые я прочитал «Сказки тысячи и одной ночи» сорок с лишним лет назад, когда мне было семь лет. Я только что закончил первый класс начальной школы, а на летних каникулах мы поехали в Швейцарию, в Женеву, куда переехали родители после того, как отец получил там работу. Среди детских книжек, которые нам с братом подарила тетя перед отъездом, чтобы мы за лето как следует освоили чтение, был сборник сказок из «Тысячи и одной ночи». Это была прекрасно изданная, толстая книга, отпечатанная на хорошей бумаге; я помню, что прочитал ее за лето четыре или пять раз. Когда было слишком жарко, после обеда я шел к себе в комнату и растягивался на кровати. Наш дом располагался через улицу от Женевского озера, из открытого окна дул легкий ветерок, и, пока из внутреннего дворика, куда выходило окно, доносились звуки аккордеона бродячего музыканта, я вновь и вновь перечитывал одни и те же истории, теряясь в волшебной стране Али-Бабы и сорока разбойников или Аладдина.

Глава 34 У КАЖДОГО ДОЛЖЕН БЫТЬ ТАКОЙ ДЯДЯ

Предисловие
к турецкому переводу романа Л. Стерна
«Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена»

Все мы хотим иметь такого дядю, как Тристрам Шенди. Дядю, который все время что-то рассказывает, постоянно забывая, о чем говорит, который смешит нас милыми шутками, каламбурами, болтливостью, неосмотрительностью, странностями, глупостями, наивностью, навязчивыми идеями и жеманством; который, несмотря на образованность, ум, культуру и жизненный опыт, все равно в душе остается шаловливым ребенком. Когда дядина болтовня затягивается, наш отец или тетя обязательно скажут: «Ну все, хватит! Ты пугаешь детей. Им надоело слушать тебя». А между тем не только дети, но и взрослые уже привыкли слушать его неиссякаемые рассказы, они жадно ловят каждое слово. Однажды привыкнув к голосу дяди, нам хочется слышать его всегда.

Глава 35 МАНИЯ ВЕЛИЧИЯ ВИКТОРА ГЮГО

Некоторых писателей мы любим просто за их прекрасные книги. Это самые совершенные и чистые отношения писателя и читателя. Некоторые запоминаются нам своей биографией, манерой работы или тем, какой след они оставили в истории. Виктор Гюго для меня — один из писателей второго типа. Я узнал его еще в детстве, конечно же, как автора «Отверженных». Я полюбил его за то, что он так точно передал атмосферу больших городов, поразительный драматизм улиц. Мне нравилось, что он изобразил город, где одновременно происходят не связанные друг с другом события (например, когда в 1832 году парижане сражаются на баррикадах, из кафе через две улицы доносится стук бильярдных шаров). В юности меня поражало то, что повлияло на самого Достоевского: изображение грязного и мрачного города, где собрались несчастные и обиженные. Когда я стал старше, помпезный, напыщенный, вычурный, фальшивый тон в книгах Гюго начал раздражать меня. Мне было неприятно, когда я читал, например, в историческом романе «Девяносто третий год» скучное, на несколько страниц, описание того, как на корабле во время шторма сорвало пушку и швыряло ее по палубе. В одном письме Набоков, осуждавший Фолкнера за явное влияние на него Гюго, приводит цитату из Гюго: «L’homme regardait le gibet, le gibet regardait l’homme» — «Человек смотрит на виселицу, виселица смотрит на человека». Гюго использовал пламенную риторику и драматизм (с налетом романтичности в самом плохом смысле слова!) для создания величественных образов, но именно это раздражало меня больше всего. Французские писатели-интеллектуалы, от Эмиля Золя до Сартра, обязаны Гюго и его пристрастию к величественному; его тезис о том, что писатель должен быть сторонником справедливости и борцом за благо общества, оказал влияние на всю мировую литературу. И отчасти благодаря этой страсти к величественному и ее осознанию Гюго стал живым символом собственных идей и, что еще хуже, прижизненным памятником самому себе. Он столь явно демонстрировал свое величие, что вызывал у людей раздражение, его подозревали в неискренности. Однажды, говоря о «гении Шекспира», он и сам сказал, что опасность величия заключается в неискренности. Но, несмотря на эту фальшь, триумфальное возвращение из ссылки придало образу Гюго некую достоверность, как, впрочем, и то, что он умел общаться с народом, а его герои занимали умы жителей не только Европы, но и всего мира. Возможно, просто потому, что в те времена французская литература была в авангарде европейской цивилизации. Поэтому некогда великие французские писатели, какими бы националистами они ни были, обращались не только к Франции, но и ко всему человечеству. В наши дни дела обстоят иначе, поэтому в воспоминаниях Франции о своем великом соотечественнике чувствуется привкус ностальгии по дням былого величия.

Глава 36 «ЗАПИСКИ ИЗ ПОДПОЛЬЯ» ДОСТОЕВСКОГО: НАСЛАЖДЕНИЕ ОТ УНИЖЕНИЯ

Многим из нас знакомо чувство наслаждения от унижения. Ладно, поправлюсь: мы все переживали ситуации, когда чувствовали покой и удовольствие от того, что мы унижаемся. Гневно убеждая себя в собственной ничтожности, мы мгновенно избавляемся от груза морали, от удушающей необходимости следовать общим правилам и законам, от обязанности во что бы то ни стало быть похожим на других. Это происходит и когда нас унижают другие, и когда мы унижаемся сами. Мы вдруг с легкостью становимся самими собой, мы можем наслаждаться своими запахом и грязью, своими привычками и нежеланием становиться лучше, мы перестаем лелеять надежды относительно оставшейся части человечества. Мы ощущаем себя комфортно, и мы благодарны своим гневу и эгоизму, которые дали нам свободу и одиночество.

Глава 37 ЗЛОВЕЩИЕ «БЕСЫ»

«Бесы» — один из потрясающих политических романов, когда-либо написанных человеком. Впервые я прочитал его в двадцать лет и смело могу сказать, что я был потрясен, изумлен и испуган, я поверил ему. Ни один из ранее прочитанных романов не производил на меня такого впечатления. Меня шокировало, насколько сильной может быть жажда власти; меня потрясла способность человека прощать; умение обманывать себя и других; потребность обрести веру; его любовь и ненависть; его тяга как к нечестивому, так и к святому. Вместе с героями я пережил обманы, политические игры и смерть. Я поразился гению Достоевского, объединившего все в одном романе. Я был изумлен тем, насколько быстро я «прожил» роман и впитал его мудрость. Именно это и является основным достоинством литературы: гениальные романы открывают нам новые миры, и мы вместе с героями живем, страдаем, чувствуем и любим; мы верим в эти миры, верим в их героев. Я тоже воодушевленно поверил пророческому голосу Достоевского, поверил в его героев, в их склонность к покаянию.

Глава 38 БРАТЬЯ КАРАМАЗОВЫ

Хорошо помню, как я читал «Братьев Карамазовых» — мне было восемнадцать лет, я сидел один в комнате, окна которой выходили на Босфор. Эта была моя первая книга Достоевского. В библиотеке отца имелись турецкий перевод романа, вышедший в сороковых годах, и английский перевод Констанс Гарнетт, и само название романа, столь властно пробуждавшее во мне странный образ России, манило меня в новый мир.

Глава 39 ЖЕСТОКОСТЬ, КРАСОТА И ВРЕМЯ: АДА И ЛОЛИТА НАБОКОВА

Творчество многих писателей, несмотря на то что мы продолжаем читать их, остается для нас в прошлом. Мы перечитываем их книги не потому, что нуждаемся в них, мы перечитываем их, потому что ностальгируем по прошлому. Для меня такими писателями являются Хемингуэй, Сартр, Камю и даже Фолкнер. Я часто беру в руки их книги, хотя и не жду новых озарений — мне лишь хочется вспомнить те ощущения и мысли, которые они пробудили во мне когда-то.

Глава 40 АЛЬБЕР КАМЮ

Со временем воспоминания о прочитанной книге переплетаются в нашем сознании с теми переживаниями и устремлениями, которые она пробудила в нас. И мы начинаем испытывать привязанность к автору за то, что он сам становится частью нашей жизни, нашей души. Для меня Альбер Камю — великий писателей, как Достоевский и Борхес. Потрясающая сила его философских и метафизических сюжетных линий в том, что они призывают любить жизнь. Надо просто понять смысл мироздания, а литература — как и жизнь — обладает безграничными возможностями для этого. Если вы в молодости прочитаете произведения этих писателей с должным вниманием, вам тоже захочется писать.

Глава 41 ПЕРЕЧИТЫВАЯ ТОМАСА БЕРНХАРДА, КОГДА ВЗГРУСТНУЛОСЬ

Когда мне становится грустно, я перечитываю Томаса Бернхарда. Я не собирался его читать, я вообще не хотел ничего читать: мне было так грустно, что я не мог ни о чем думать. Слова и фантазии людей усугубляли мою печаль, заставляя ощущать собственную ничтожность. Герои книг хвастались своими успехами, утонченностью, интересами, своей образованностью и душевной тонкостью. Их голоса раздавались отовсюду. Мне хотелось убежать от них, потому что, о чем бы ни шла речь в романах — о бале в Париже конца XIX века или о антропологической экспедиции на Ямайку, о бедных окраинах больших городов или о целеустремленности человека, посвятившего жизнь совершенствованию в искусстве, — они рассказывали о людях, переживавших совсем не то, что переживал я. Возможно, я переоценивал свою хандру, но так как я не встречал в книгах ничего подобного, я сердился на них и на себя: на книги я сердился потому, что в них не было и намека на мое болезненное состояние, а на себя — потому, что казался себе глупцом, поддавшимся этим переживаниям. Мне хотелось только одного: как можно скорее избавиться от тоски. Так как книги всегда помогали ориентироваться в жизни и, в большинстве случаев, заменяли мне жизнь, я, пытаясь избавиться от своего отвратительного настроения, убеждал себя, что читать их необходимо. Но, начав читать, я ощущал еще большее одиночество. Книги не утоляли мою боль. Кроме того, мне не хотелось читать, потому что мне казалось, будто они упрекают меня в слабости, свойственной только мне. Поэтому я часто говорил себе, что книги надо не читать, книги надо покупать. И я находил повод избавляться от них — будь то землетрясение или просто раздражение. Так я вел к победоносному концу сорокалетнюю войну с книгами, испытывая отвращение и разочарование.

Глава 42 МИР РОМАНОВ ТОМАСА БЕРНХАРДА

История предубеждений и предрассудков, существующих в мире литературы, насчитывает более двух тысячелетий, а в период между двумя мировыми войнами в употребление вошел термин «экономичность», который до сих пор занимает ведущие позиции в небогатых словарях литературных критиков. Законодателями этого литературного стиля по праву считаются американские писатели, среди которых Хемингуэй и Фиццжеральд: считалось, что настоящий писатель должен уметь писать кратко, обходиться минимумом слов и не допускать повторов.

Глава 43 МАРИО ВАРГАС ЛЬОСА И ЛИТЕРАТУРА СТРАН ТРЕТЬЕГО МИРА

Существует ли литература стран Третьего мира? Как охарактеризовать основные особенности литературы этих стран, не оказавшись в плену банальных суждений и предрассудков? Понятие «литература стран Третьего мира» в своем непосредственном значении, как, например, в статьях Эдварда Сайда, может использоваться для того, чтобы наиболее полно и адекватно охарактеризовать литературу, зародившуюся вдали от центров культуры, и подчеркнуть ее связь с национальным самосознанием. Но когда утверждают, как, например, Фредерик Джеймсон, что «литература стран Третьего мира является национальным символом», мы понимаем, что это утверждение суть вежливого безразличия к богатству и многообразию литературы стран, оторванных от мира. В 1930-е годы Борхес работал в Аргентине — стране Третьего мира в полном смысле этого слова, — но значение его творчества для современной мировой литературы неоспоримо.

Глава 44 САЛМАН РУШДИ: «САТАНИНСКИЕ СТИХИ» И СВОБОДА ПИСАТЕЛЯ

Гипертрофированно реалистичные сцены в романах Салмана Рушди и созданный фантазией автора мир действительно стали реальностью: книга запрещена в Индии, Пакистане и большинстве исламских стран. Бесконечные акции протеста охватили исламский мир: гнев обрушился не только на писателя и его роман, нападкам подверглись издатели Англии и Америки, осмелившиеся его напечатать. Протестовавшие грозились взорвать книжные магазины, где продавался роман, жгли на площадях чучело автора, а аятолла[7] Хомейни вынес фетву о казни писателя и назначил вознаграждение за его голову. Многие считают, что теперь писателю придется скрываться до конца жизни, кое-кто считает, что ему следует сделать пластическую операцию, изменить внешность и жить спокойно. Мировые средства массовой информации продолжают живописать историю масштабной охоты на человека и гадают, откуда же, наконец, появится убийца. Поскольку Турция — исламская страна, и свобода мысли и слова у нас несколько ограничены, мы, как обычно, вынуждены наблюдать за происходящим со стороны, довольствуясь репортажами западной прессы.

Глава 45 РЕЧЬ, ПРОИЗНЕСЕННАЯ НА ЗАСЕДАНИИ МЕЖДУНАРОДНОГО ПЕН-КЛУБА

В КАЧЕСТВЕ ЛЕКЦИИ ДЛЯ ФОНДА АРТУРА МИЛЛЕРА

В марте 1985 года Гарольд Пинтер и Артур Миллер посетили Стамбул. Они по праву считались наиболее значительными фигурами мировой театральной культуры, но в Стамбул их привели, к сожалению, не премьера и не событие в литературной жизни — поводом послужили жесткие ограничения свободы слова в Турции, повлекшие многочисленные аресты писателей. В 1980 году в Турции произошел военный переворот, сотни тысяч людей были брошены в застенки. Как всегда, самая горькая участь ожидала именно писателей. Когда я просматривал подшивки газет и альманахов, чтобы освежить события тех лет, в моей памяти возник образ, символизирующий ту эпоху: мрачные, обритые наголо мужчины в зале суда, окруженные жандармами… Среди них было много писателей, поэтому Миллер и Пинтер приехали в Стамбул, чтобы встретиться с ними и с членами их семей, поддержать их и привлечь к происходящему внимание мировой общественности. Их приезд был организован Международным ПЕН-клубом совместно с Хельсинкским комитетом по защите прав человека. Я встретил Миллера и Пинтера в аэропорту, поскольку нам с другом предстояло быть их гидами в Стамбуле.

Глава 46 ВХОДА НЕТ!

Может, этот человек, что задумчиво бредет по улицам, пришел на встречу раньше и теперь убивает время, а может, он просто никуда не торопится, поэтому и вышел из автобуса на остановку раньше и теперь просто гуляет по незнакомому району… И этот задумчивый, но любопытный прохожий, рассматривая витрины галантерейных магазинов и аптек, заглядывая в переполненные кофейные, вдруг читает надпись на двери: «Входа нет». До объявления ему нет никакого дела, он думает, что оно его не касается. Потому что дверь, на которой висит объявление, кроме объявления, ничем не примечательна.

Глава 47 ГДЕ ЕВРОПА?

Я шел по какой-то улице в Бейоглу, самом европеизированном районе европейской части Стамбула, и вдруг случайно наткнулся на магазин старой книги. На этой извилистой узкой улочке, где мне были знакомы все ремонтные мастерские, все магазинчики по продаже зеркал или мебели, появился новый магазин.

Глава 48 КАК СТАТЬ ЖИТЕЛЕМ СРЕДИЗЕМНОМОРЬЯ: КРАТКОЕ РУКОВОДСТВО

Дело было в начале шестидесятых; мне было девять лет. На старом «опеле», который вел отец, мы всей семьей — мама, папа, мой старший брат и я — ехали из Анкары в Мерсин. После многочасового пути мне сказали, что скоро я впервые увижу Средиземное море, которое никогда не смогу забыть! Когда мы проехали мимо последних вершин казавшихся бесконечными Таврических гор, за изгибами дороги, названной в нашей карте «укрепленной трассой», среди желтых холмов, я и в самом деле увидел Средиземное море. И я никогда не забываю этого. Я не говорю о самом Средиземном море, я говорю о мгновении, когда впервые увидел его бескрайнюю гладь. По-турецки Средиземное море называют «Белым», но оно было голубым. Оттенок показался мне очень необычным — наверное, потому, что я ожидал, что оно будет белым — по названию. Я представлял себе море совсем не таким; более белесым, а может, призрачным; таким, в котором, как в пустыне, люди видят миражи… А между тем море казалось мне абсолютно знакомым. В сторону гор дул легкий ветер, задувая в окно машины; он донес до нас знакомый прохладный запах моря. Средиземное море было знакомо мне. А в заблуждение меня ввело его турецкое название, поэтому я и представлял его совсем другим.

Глава 49 МОЙ ПЕРВЫЙ ПАСПОРТ И ПУТЕШЕСТВИЯ В ЕВРОПУ

Однажды в 1959 году, когда мне было семь лет, отец куда-то загадочно исчез, а спустя несколько недель мы получили известие, что он в Париже. Он остановился в дешевом отеле Монпарнаса, вел записи в тетрадях, складывая их в чемодан, который много лет спустя, незадолго до смерти, отдаст мне, и иногда, сидя в «Cafe Dome» наблюдал издалека за Жаном-Полем Сартром.

Глава 50 ПУБЛИЧНЫЙ ДНЕВНИК АНДРЕ ЖИДА: ЛИЧНОЕ ПРОЧТЕНИЕ

Когда мне исполнилось восемь лет, мама подарила мне дневник с замочком и ключиком. Я был в восторге. Эта изящная записная книжица в зеленом переплете была сделана в Турции, в шестидесятом году, но то, что она была предназначена для хранения записей личного характера, было весьма необычным для Турции того времени. До сих пор мне и в голову не приходило, что у меня может быть дневник, где я могу записывать свои мысли, могу запереть его на ключ, а ключ — вероятно, первый в моей жизни — положить в карман. Это означало, что я не только мог быть автором и владельцем некоего секрета, но и распоряжаться его судьбой. Конечно, это была своего рода частная жизнь, отчего мысль о писательстве стала мне интересна и вдохновила меня начать писать. До этого понятия частной жизни и литературного творчества казались мне абсолютно не совместимыми. Ведь статьи и романы пишут для того, чтобы их потом опубликовали. А моя книжица с замочком будто шептала мне: «Открой меня и пиши, но никому не показывай».

Глава 51 ПОЛИТИКА И СЕМЕЙНЫЕ ЗАСТОЛЬЯ

Я очень люблю навещать родственников — дальних, старших, многочисленных теток и дядей — по мусульманским праздникам. Пожилые тети и дяди стараются быть «хорошими» и аккуратными во время наших визитов, и в конечном счете им это удается — они потчуют нас угощениями, теплыми словами, воспоминаниями и своей обходительностью. Правда, это свидетельствует о том, что человеку самому по себе трудно быть искренним, и для того, чтобы быть хорошим, требуются усилия — хотя принято считать по-другому. На этот раз, слушая, как обычно, анекдоты о часах с кукушкой, напоминавшие мне детство, наслаждаясь тишиной, которую принес праздник на стамбульские улицы, и пережевывая лукум с фисташками, вкус которого остается неизменным уже многие годы, я почувствовал, что от моих пожилых родственников исходит какое-то ожесточение. Попытаюсь объяснить. Думаю, что это ожесточение вызвано чувством безысходности и ревности. Все дальние родственники, вся эта милая родня, целующая мою дочь, все эти почтенные участники праздничных вечеров времен моего детства, раньше считавшие себя европейцами, сейчас, казалось, утратили надежду стать европейцами. И к тому же рассердились на Запад.

Глава 52 ЗЛОСТЬ УНИЖЕННЫХ

Я думал, что несчастье сближает людей. После больших пожаров в Стамбуле или после землетрясения 1999 года первым моим порывом было поделиться с кем-нибудь тем, что я пережил. Но на сей раз я сидел перед телевизором в маленьком зале ожидания на пристани — в кафе, где завсегдатаями были извозчики и водители такси, швейцары и медбратья из туберкулезных больниц, — смотрел, как рушатся башни Торгового центра, и чувствовал ужасное одиночество.

Глава 53 ПРАВИЛА ДОРОЖНОГО ДВИЖЕНИЯ И ЗАКОНЫ ШАРИАТА

Мы ехали на машине по одному из южных районов Тегерана. В окно я видел вереницу автомастерских и магазинчиков, торговавших велосипедами. Так как была пятница, витрины всех магазинов были закрыты. На улицах, на тротуарах и в кофейнях никого не было. Тем временем мы доехали до огромной пустынной площади с круговой транспортной развязкой, подобные которой я видел по всему городу. Чтобы повернуть налево, нам нужно было развернуться, проехав всю площадь.

Глава 54 В КАРСЕ И ФРАНКФУРТЕ:

РЕЧЬ, ПРОИЗНЕСЕННАЯ НА ВРУЧЕНИИ ПРЕМИИ МИРА НЕМЕЦКИМ СОЮЗОМ КНИГОТОРГОВЦЕВ

Мне очень приятно находиться во Франкфурте, где провел последние пятнадцать лет жизни Ка, герой одной из моих книг, романа «Снег». Мой герой — турок, и поэтому он не связан с героями Кафки. Связывают их только общие литературные идеи — но о литературном родстве я скалу позже. Настоящее имя моего Ка — Керим Алакушоглу, но это имя ему не нравилось, и он предпочитал его сократить. Он приехал во Франкфурт в начале 1980-х годов в качестве политического эмигранта. На самом деле политикой он особо не интересуется, даже недолюбливает ее — все его мысли заняты поэзией. Мой герой — поэт, живший во Франкфурте. Политика застигла его врасплох, как ненастье. Если сегодня мне хватит времени, я бы тоже хотел сказать кое-что о политике и случайностях. Я долго могу говорить об этом. Но не беспокойтесь: хотя я пишу длинные романы, говорить я сегодня буду кратко.

Глава 55 В СУДЕ

В эту пятницу в Стамбуле, в Шишли, районе, где я провел всю свою жизнь, в здании суда, напротив трехэтажного дома, где сорок лет в одиночестве жила моя бабушка, я предстану перед судом. Меня обвиняют в «публичном оскорблении турецкой нации». Прокурор будет требовать для меня три года тюрьмы. Возможно, меня должен беспокоить тот факт, что в том же суде рассматривалось такое же дело турецкого журналиста армянского происхождения, Гранта Динка, тоже обвиненного по статье 301 уголовного кодекса, — и его признали виновным, приговорив к шести месяцам лишения свободы; однако я сохраняю спокойствие. Как и мой адвокат, я верю, что выдвинутые против меня обвинения неубедительны, и не думаю, что действительно попаду в тюрьму.

Глава 56 ДЛЯ КОГО ВЫ ПИШЕТЕ?

Для кого вы пишете? Этот вопрос я чаще всего слышу от читателей и журналистов все те тридцать лет, что пишу книги. Причины этого вопроса, а также ожидаемый ответ различны, в зависимости от места и ситуации. Но в нем всегда слышатся подозрение и высокомерие.

В 1970-х годах, когда я решил стать писателем, этот вопрос был следствием ограниченного взгляда на искусство и литературу как на атрибуты роскоши, непозволительной в Турции, тогда бедной неевропейской стране, поглощенной попытками присоединиться к современному развитому миру. В этом вопросе чувствовался подтекст — разве не было бы от такого «культурного и образованного человека», как я, больше проку, если бы он стал, например, врачом-инфекционистом или инженером-проектировщиком мостов? На этот вопрос в свое время ответил еще Жан-Поль Сартр, когда в 1970-х годах сказал, что родись он интеллигентом в какой-нибудь очень бедной стране, вроде Республики Биафра, то он, конечно же, не стал бы заниматься писательством. В последующие годы этот вопрос — «Для кого вы пишете?» — мне задавали, чтобы узнать, на какой слой общества ориентировано мое творчество и от кого я рассчитываю получить больший отклик. Я чувствовал, что в этом вопросе кроется подвох и что если я не отвечу, что пишу для «тех, кому хуже всего живется, для тех, кто больше всех страдает», то меня обвинят в том, что я защищаю интересы турецкой буржуазии и кулачества. Стоило бедолаге-писателю, исполненному благих намерений, ответить, что он пишет для бедных — для крестьян и рабочих, — как ему замечали, что крестьяне и рабочие почти все неграмотные и не смогут читать книги наивного романиста, которому приходилось замолкать, не имея ничего возразить. В 1970-х годах, когда мама спрашивала, для кого я пишу, в ее нежном и печальном голосе слышалась тревога — «На что ты собираешься дальше жить?»; а когда об этом же спрашивали меня друзья, в их вопросе звучала насмешка — «Да кому нужны твои книги?».

Глава 57 ПОСЛЕСЛОВИЕ К РОМАНУ «БЕЛАЯ КРЕПОСТЬ»

Бывают такие романы, герои которых, несмотря на счастливый, удачный конец их приключений, продолжают жить в фантазиях автора. Некоторые писатели девятнадцатого столетия записывали свои фантазии во второй или третий тома — продолжение своих романов. Другие, не желая попадаться в ловушку и заново создавать мир уже написанного романа, добавляли эпилог, в котором торопливо пересказывали будущее героев после окончания романа — словно для того, чтобы поскорее закончить бесконечную, опасную новую жизнь книги. В таких эпилогах мы читаем: «Доротея с двумя дочерьми вернулась в поместье в Алкингстоне много лет спустя…» или «Дела Разарова, в конце концов, поправились, и у него появился неплохой доход…». Еще есть и другие книги, к которым авторы возвращаются не ради приключений прежних героев, а из-за самого сюжета книг. Новые и старые идеи, их новые возможности, реакции близких друзей и читателей, воспоминания постоянно меняют книгу в сознании писателя. Когда книга, в конце концов, написана и продается в книжных магазинах, писатель замечает, что она стала совершенно другой и не похожа на то, что он задумывал изначально, и вот тут-то писателю хочется напомнить этому новорожденному чудищу, сбежавшему от своего создателя, откуда оно родом.

Глава 58 «ЧЕРНАЯ КНИГА»: ДЕСЯТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

Мои самые сильные воспоминания о «Черной книге» связаны с последними днями работы над ней. Я писал эту книгу три года и в ноябре 1988 года закрылся в пустой квартире семнадцатиэтажного жилого дома в Эренкёе[15], чтобы за короткое время закончить ее, и целыми днями только писал. Моя жена была в Америке, номер моего телефона никто не знал и не звонил мне, то есть все, что могло бы отвлечь меня от приключений Галипа и от моей книги, в жизнь которой я так глубоко погрузился, было далеко. Я не видел никого, кроме нескольких знакомых соседей из того же дома, иногда любезно приглашавших меня на ужин, и был очень доволен тем, что не общаюсь ни с кем, как бывает со мной всегда, когда я радостно забываю обо всем на свете, глубоко и страстно погружаясь в работу над книгой.

Глава 59 ФРАГМЕНТЫ НЕКОТОРЫХ ИНТЕРВЬЮ О РОМАНЕ «НОВАЯ ЖИЗНЬ»

Я начал писать «Новую жизнь» совершенно неожиданно, когда работал над другим романом. Тогда я писал роман, который впоследствии назвал «Меня зовут красный». Меня пригласили участвовать в одном литературном фестивале в Австралии, и после многочасового авиаперелета я прибыл туда. Меня вместе с другими писателями поселили в мотеле.

Глава 60 ФРАГМЕНТЫ НЕКОТОРЫХ ИНТЕРВЬЮ О РОМАНЕ «МЕНЯ ЗОВУТ КРАСНЫЙ»

Первым внимательным читателем моего романа «Меня зовут красный» была директор Дворца Топкапы, Филиз Чагман. Когда я начал работать над книгой, Филиз-ханым была директором дворцовой библиотеки. Мы долго беседовали с ней, прежде чем я приступил к работе. Именно Филиз-ханым показала мне, что, судя по незаконченным рисункам, художник начинал рисовать лошадь с ног, а это означало, что художники помнили рисунок лошади наизусть. Перед выходом «Меня зовут красный» в один воскресный день мы встретились с Филиз-ханым во Дворце Топкапы и просмотрели всю книгу постранично. Наша работа продолжалась допоздна. На улице стемнело, а дворец-музей опустел… Мы вышли во двор Гарема. Повсюду было совершенно пусто, темно и страшно. Осенние листья, ветер, холод… На стенах сокровищницы, которую я описал в романе, вытянулись темные тени. Мы долгое время стояли и смотрели на них в тишине… У нас в руках были страницы неопубликованной книги. «Меня зовут красный» стоило написать хотя бы ради этого темного промозглого воскресного вечера во дворце…

Глава 61 О РОМАНЕ «МЕНЯ ЗОВУТ КРАСНЫЙ»

Эти заметки о романе «Меня зовут красный» были написаны в самолете, после завершения работы над романом.

30 ноября 1998 года


О чем я думаю, вновь и вновь перечитав «Меня зовут красный», в сотый раз исправив все запятые и наконец сдав книгу в издательство?

Я счастлив, я устал; но в душе — покой… Ведь книга закончилась. Чувствую такое же удовлетворение и покой, как после экзаменов в лицее или после окончания службы в армии… Я сходил в Бейоглу, купил себе в «Вакко» две дорогие рубашки, съел донер с курицей, поразглядывал витрины. Два дня отдыхал дома, немного убрав в квартире… Я очень доволен книгой, тем, что я сделал, тем, что посвятил ей столько лет, а особенно тем, что в последние полгода работал над ней как одержимый, подчас забываясь в каком-то религиозно-мистическом экстазе… За последние два месяца я беспощадно выбросил все неудачные отрывки, все пустые отступления, все бесполезные эпизоды. Я уверен, что моя книга получилась хорошей, текст — интенсивным, ровным и плавным.

Глава 62 ОТРЫВКИ ЧЕРНОВИКОВ РОМАНА «СНЕГ», НАПИСАННЫЕ В КАРСЕ

25 февраля 2002 года, воскресенье


Я снова в Карсе, уже в четвертый раз. Мы приехали сюда сегодня в десять утра с Мануэлем, моим другом-фотографом. Почему-то после того, как мы весь день бродили по улицам, делали снимки и общались с людьми, я непонятно от чего помрачнел. Этот мой четвертый приезд не произвел на меня такого сильного впечатления, как предыдущие разы. Эти улицы, эти старинные русские здания, мрачные дворы, старые, ободранные чайные, глубокая грусть города, его одиночество и красота — я больше не мог смотреть на все это, мечтая поскорее вставить все это в роман. Большая часть романа, три пятых, была готова: роман, который я называл то «Снег» («Кар»), то «Снег („Кар“) в Карсе», уже приобрел форму. Теперь мне уже понятно, что это будет за роман и как я смогу использовать город и одиночество с тоской, которую он навевает мне. Теперь я думаю не о самом городе Карсе, а о «снеге» (или о «Снеге в Карсе»). Я также знаю, что роман состоит из «городской» материи — из улиц, людей, деревьев, магазинов и даже из некоторых его лиц, но я также знаю, что он не похож на настоящий город.

Глава 63 ИЗУМЛЕНИЕ ШИРИН

Я писатель. И думаю, что, сколько бы я ни изучал теорию, время от времени увлекаясь ею, я довольно часто чувствовал, что, по правде, мне следует воздерживаться от нее. Позвольте сейчас развлечь вас несколькими историями и с их помощью постараться хотя бы приблизительно объяснить вам мои мысли.

Глава 64 В ДРЕВНЕМ КАК МИР ЛЕСУ

Я сижу в лесу и жду. Рисунок мой готов. За спиной — мой конь, я куда-то смотрю… Вы не видите, на что я смотрю. Я смотрю с любопытством, а вы не знаете, что я вижу, хотя Хосров точно так же смотрит на Ширин, когда она купается в озере. На рисунке — они оба: и Хосров, и обнаженная красавица Ширин. Но миниатюрист, потрудившийся над созданием моего рисунка в Ширазе пятнадцатого века, решил не показывать, что я вижу, а лишь показать, что я присел что-то рассмотреть. Надеюсь, рисунок понравится вам хотя бы только по одной этой причине. Смотрите, как он замечательно нарисовал меня, заблудившегося в лесу, среди деревьев, веток и травы. Пока я жду, дует ветер, каждый листик на дереве тихонько шуршит, ветви покачиваются, а мне интересно: как художник сумел изобразить так много всего? Ветки раскачиваются от ветра, вырастают и распускаются цветы, по лесу пробегают волны, и весь мир дрожит. Мы слышим глухой шум леса, ровный гул мира. Художник терпеливо выводит этот трепет на своем рисунке по листику. И тогда вы заметите, что я тоже дрожу — от одиночества. А если вы посмотрите на меня еще немного, то поймете — какое древнее чувство испытываешь, когда сидишь один в лесу; чувство, древнее, как мир.

Глава 65 НЕРАСКРЫТЫЕ УБИЙСТВА И ДЕТЕКТИВНЫЕ РОМАНЫ:

КОЛУМНИСТ ЧЕТИН АЛТАН И ШЕЙХ-УЛЬ-ИСЛАМ ЭБУССУУД-ЭФЕНДИ

Одна глава «Черной книги» посвящена колумнистам газеты «Миллийет» — одной из самых главных газет Турции. В романе они изображены как персонажи статьи, написанной героем-журналистом. Эти колумнисты появляются между другими главами с регулярными промежутками, вторгаясь в плавное повествование, и так как они влияли на форму романа, они стали для меня проблемой — ведь мне так нравилось писать от лица колумниста, гармонично объединяя фальшивую ученость с тонкой клоунадой, что эти статьи выдвигались на передний план романа, нарушая его равновесие и композицию. Даже сегодня, когда я слышу от читателей: «Я читал „Черную книгу“, журналисты получились прекрасно», я и радуюсь, и расстраиваюсь.

Глава 66 АНТРАКТ, ИЛИ «О, КЛЕОПАТРА!»

Кино в Стамбуле

«Клеопатра» с Элизабет Тейлор и Ричардом Бёртоном вышла в широкий прокат в Стамбуле в 1964 году, с опозданием на два года. В те времена все голливудские фильмы доходили до Стамбула с опозданием на несколько лет, так как турецкие киноимпортеры не готовы были платить цены, запрашиваемые за прокат американскими продюсерами, но это не огорчало стамбульцев, любопытных до последних чудес западной культуры. Наоборот: прочитав последние сплетни об отношениях Тейлор и Бёртона в турецких газетах, печатавших кадры наиболее откровенных сцен, стамбульцы с нетерпением говорили: «Ну что, посмотрим, когда же он дойдет до нас?»

Глава 67 ПОЧЕМУ Я НЕ СТАЛ АРХИТЕКТОРОМ

Я стоял перед домом, построенным девяносто пять лет назад, и с уважением рассматривал его. Как и многие здания того времени, он не был выкрашен, штукатурка местами осыпалась, он стоял грязный, темный и всем своим видом напоминал о каком-то страшном кожном заболевании. Эти признаки возраста, заброшенности и усталости всегда поражали меня в первую очередь. Но когда я увидел маленькие барельефы на его фасаде, с забавными листиками и ветками, асимметричные линии в стиле ар-деко, я забыл о его болезненном виде и подумал о том, что когда-то этот маленький дом вел более счастливую и благополучную жизнь. Я видел многочисленные следы разрушения на водосточных трубах, отливах, барельефах и карнизах. Я попытался пересчитать количество этажей в здании, включая магазин на первом этаже, и понял, что, как и большинство домов того времени, этот дом был сначала четырехэтажным, а в последние двадцать лет к нему были пристроены еще два этажа. Барельефы на новых этажах, широкие оконные откосы не были обработаны вручную, как нижние этажи. Некоторые окна даже совершенно отличались по форме и по размеру от окон нижних этажей. Большинство этих этажей было добавлено в большой спешке, при попустительстве взяточников-чиновников из мэрии, а часть средств для строительства была разворована благодаря лазейкам в законах; новые этажи, пристроенные к основному зданию, построенному почти сто лет назад, казались чище и «современнее», но внутри они теперь были в худшем состоянии, чем нижние этажи.

Глава 68 МЕЧЕТЬ СЕЛИМИЕ

В искусстве, в котором османцы преуспели — в архитектуре, наивысшим достижением является соборная мечеть Селимие в Эдирне. Когда в начале 1970-х годов я изучал в Стамбуле архитектуру, а моя голова была слишком занята османской архитектурой и творениями ее великого архитектора, Синана, я поехал в Эдирне только для того, чтобы еще раз увидеть мечеть Селимие. Мечеть произвела на меня впечатление как в детстве, когда десять лет назад мы ездили смотреть на нее на папиной машине, — она поражала размерами и высотой единственного купола, который был виден издалека. Ни одна османская мечеть не наложила такой отпечаток на облик города, как Селимие. Живописный город — сам памятник архитектуры, казался меньше из-за того, что он находится рядом с этой мечетью и ее куполом. Мечеть построил Мимар Синан между 1569 и 1575 годом для сына Кануни, Селима II. В XVI веке, когда военная и культурная мощь Османской империи достигла расцвета, эта (бывшая) столица, историческая значимость которой ныне забыта, была превращена в плацдарм для подготовки походов на Запад.

Глава 69 БЕЛЛИНИ И ВОСТОК

Имя «Беллини» часто встречается в истории искусства. Известны три художника Беллини. Первый, Якопо Беллини; но сегодня его помнят скорее не как художника, а как отца двух братьев, ставших знаменитыми живописцами. Старший сын, Джентиле Беллини (1429–1507), был самым авторитетным художником Венеции своего времени. Сегодня он знаменит благодаря картинам, выполненным во время путешествия на Восток, когда он побывал в Стамбуле — тогдашнем Константинополе, — и больше всего благодаря портрету султана Мехмеда — завоевателя Стамбула. Его, как говаривали злые языки, единокровного брата Джованни, родившегося годом позже, современные западные искусствоведы почитают за чувство цвета. Кроме того, считается, что Джованни Беллини оказал большое влияние на венецианскую живопись эпохи Возрождения, что, в свою очередь, повлияло на ход развития европейской живописи в целом. Эрнес Гомбрих, рассуждая о роли традиции в искусстве на страницах своей монографии «Искусство и ученость», заметил, что если бы не было Беллини (подразумевая именно младшего Беллини) и Джорджоне, то не было бы Тициана. Но знаменитая лондонская выставка «Беллини и Восток» была все-таки посвящена не ему, а его страшему брату, Джентиле.

Глава 70 ЧЕРНОЕ ПЕРО

В мире столько сплетен о том, кто мы такие, откуда мы родом, куда идем и кто нас рисовал! На самом деле нас не так-то легко расстроить этими россказнями — будь они правдивыми или ложными. А тот, кто успел хорошо рассмотреть наш рисунок, сразу поймет, что мы не из тех, кто придает особое значение пустой академической болтовне. Мы живем в нашем мире, прекрасно зная, куда мы идем, но делая осторожные шаги, совсем как осел под ездоком. Проблема в том, что все так сильно заняты вопросом, кто мы такие и куда мы идем, что совершенно забыли, что мы — рисунок. Но нам бы хотелось радовать вас не тем, что мы — часть давно забытой истории, а именно тем, что мы — рисунок. Пожалуйста, считайте нас именно рисунком и постарайтесь понять нашу суть, разглядеть наши скромные цвета, услышать, как увлекательна наша беседа, которую мы ведем между собой. Спасибо.

Глава 71 СМЫСЛ

Здравствуйте! Спасибо за то, что вы меня читаете. Я должен быть доволен тем, что я здесь, но у меня в голове все перемешалось. Мне так приятно, что ваш взгляд скользит по мне. Ведь я существую для того, чтобы служить вам. Но я не очень хорошо знаю, что я должен делать. И еще я, к сожалению, не очень уверен в том, что я такое. Я сделан из некоторого множества знаков, мне хочется появиться, но потом я понимаю, что не могу решиться на это. Не могу решить, не было бы лучше, если бы я остался где-то в полутьме, в укромном уголке, подальше от глаз. И вот сейчас я пытаюсь решить этот трудный вопрос. Вот странно! Хочу, чтобы вы это понимали. Такие выступления — совершенно новое явление для меня. Я не привык так жить. Раньше я всегда был где-то в сторонке. Мне бы хотелось суметь обратить на себя ваше внимание, не привлекая внимания. Думаю, так мне было бы спокойнее всего. Храните меня в укромном уголке своей памяти, храните, даже не замечая этого. И пока вы ничего не замечаете, я бы хотел тихонько, как я уже делал это раньше, напомнить вам, как прекрасно жить. Правда, я не могу понять, так ли это или только будет так. Проблема на самом деле вот в чем: когда я появляюсь в виде текста, самому себе я кажусь рисунком. А когда я — рисунок, я кажусь себе текстом. Но это не из-за моей нерешительности: такова моя жизнь. А вы постарайтесь привыкнуть к этому. Что касается меня, то лично я считаю, что нам бывает трудно понять друг друга только потому, что вы-то думаете о чем-то совершенно другом. Смотрите: я здесь для того, чтобы быть смыслом. А вы смотрите на меня так, будто я — какой-нибудь предмет. Да, я тоже вижу, что у меня есть тело. Но мое тело существует для того, чтобы смысл был легким и парил, как птица. А вы смотрите на меня так, что я чувствую свое тело, какое оно справа, а какое — слева, из каких красок и знаков состоит. Мне и приятно это, и пугает. Очень давно, когда я был только смыслом, мне никогда не приходило в голову, что я — предмет, у меня не было даже своих мыслей, я был только смиренным посредником между двумя великими умами. Я не замечал себя, и это было чудесно. Если бы вы тогда на меня посмотрели, я бы не заметил этого. Но сейчас, пока глаза ваши бегут по буквам, я чувствую, что у меня и в самом деле есть тело, и даже иногда только тело, и мне становится страшно. Ладно, согласен: иногда мне и это нравится, но и немного стыдно. Как только это начинает мне нравиться, мне хочется еще больше быть только телом, а потом становится страшно. Страшно, что будет потом, ведь мое тело скроет мою душу, а я — смысл — останусь где-то далеко. И тогда мне хочется укрыться в мире теней. Но тогда вы опять меня не понимаете, у вас тоже начинается путаница в голове, вам тоже трудно понять, читаете ли вы меня или смотрите на меня. И тогда я начинаю бояться своего тела, мне хочется остаться только смыслом, но я понимаю, что уже поздно что-то менять. Теперь уже не получится по-настоящему вернуться ни к старым добрым временам, когда я был понятным всем смыслом, ни, с этим своим телом, добраться до нового, неизвестного мне смысла. И я не могу ни существовать нормально, ни исчезнуть и дрожу от нерешительности, не умея выбрать между смыслом и предметом, между небом и землей. Это доставляет мне боль, и я ищу утешения в своем новом теле. А ведь я только хотел обратить на себя ваше внимание, не привлекая внимания… Может быть, так мне было бы спокойнее всего. Чем же мне все-таки быть: предметом или смыслом? Буквой или рисунком? А между прочим я… постойте! Куда вы? Минуточку! Подождите, не уходите… Но вы переворачиваете страницу и, толком так ничего и не поняв, покидаете меня…

Глава 72 МОЯ ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА С АМЕРИКАНЦАМИ

Моя первая встреча с американцами была очень простой, потому что произошла в детстве, но из-за нее у меня было много запутанных мыслей, желаний и зависти, которые разовьются во мне в последующие годы.

В Анкаре, куда мы переехали в 1961 году из-за того, что папа был назначен туда по работе, мы жили в дорогом многоквартирном доме напротив одного из самых красивых парков с искусственным озером, где одно время плавали два апатичных лебедя. Над нами жила американская семья. Они ездили на голубом «шевроле», который ставили в гараж под домом, и иногда мы слышали легкий шум. Мы, конечно, наблюдали за ними.

Глава 73 ВЗГЛЯД ИЗ СТОЛИЦЫ МИРА: НЬЮ-ЙОРК-1986

ПРИЕЗД В НЬЮ-ЙОРК

Из аэропорта Кеннеди меня забрал на машине один мой друг. По дороге в Бруклин мы затерялись на объездных путях: бедные кварталы, склады, кирпичные здания, старые заправки, унылые многоэтажные жилые дома… Хотя среди всего этого я то и дело видел силуэт Манхэттена, это был не тот Нью-Йорк, который я себе представлял. И я внезапно для себя решил, что Нью-Йорк — это не Бруклин. Я оставил чемоданы в квартире коричневого каменного дома моего друга в Бруклине, мы выпили чаю, закурили. Бродя по квартирке маленького жилого дома, я думал, что здесь еще тоже не Нью-Йорк: все самое главное, то место, куда надо было идти, находились немного дальше, по другую сторону моста.

ИНТЕРВЬЮ ДЛЯ ЖУРНАЛА «THE PARIS REVIEW»

Корреспондент:
Вам нравится давать интервью?

Орхан Памук:
Иногда я нервничаю, потому что даю дурацкие ответы на бессмысленные вопросы. Я вообще не мастер говорить, поэтому неправильно строю предложения, они глупо как-то звучат. Впрочем, это происходит и в тех случаях, когда я даю интервью на английском языке. В Турции я подвергался нападкам из-за интервью — политические обозреватели и журналисты не читают моих книг..

ВЗГЛЯД ИЗ ОКНА

1

Жизнь обычно скучна, когда не на что смотреть и нет рассказа, который можно послушать. Во времена моего детства, чтобы избавиться от скуки, либо слушали радио, либо смотрели из окна на улицу, на прохожих, в окна квартир дома напротив. В те времена, в 1958 году, в Турции еще не было телевидения. Правда, тогда не говорили «нет телевидения», а говорили с оптимизмом «еще не пришло», как, впрочем, говорили и о легендарных голливудских фильмах, которые в Стамбуле стали показывать только через четыре-пять лет.

ЧЕМОДАН МОЕГО ОТЦА

За два года до смерти отец отдал мне маленький чемодан, заполненный его записками, заметками, рукописями и тетрадями. И, как всегда насмешливо, сказал, что хочет, чтобы я прочитал все это после него, то есть после его смерти.

— Посмотри, — сказал он, слегка смущаясь, — может быть, там окажется что-нибудь полезное. Может, выберешь что-нибудь и издашь.

Примечания

Наверх

О проекте Реклама на сайте Вконтакте Livejournal Twitter RSS

Система Orphus:  1. Нашли ошибку в тексте  2. Выделите её мышкой  3. Нажмите Ctrl + Enter
Система Orphus

© 2008–2015 READFREE