READ FREE — лучшая электронная библиотека
Писатели
АБВГДЕЁЖЗИЙКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ

Главная
Маленький нью-йоркский ублюдок (Little New York Bastard)

Маленький нью-йоркский ублюдок (Little New York Bastard)

звездазвездазвездазвездазвездазвездазвездазвездазвездазвезда
Рейтинг книги:  0.0  Оценить книгу

«Маленький нью-йоркский ублюдок» — правдивая история о злоключениях молодого аутсайдера из Нью-Йорка, которого можно сравнить с Холденом Колфилдом нового века.

Раскин М. Дилан

Скачать книгу Маленький нью-йоркский ублюдок: fb2 | epub | mobi | txt


Маленький нью-йоркский ублюдок

Неудачник из Квинза, двадцати двух лет, ищет девушку с характером, которая заставит мозги шевелиться и готова содействовать в покорении мира.

Британский акцент и штаны с накладными карманами приветствуются.

Должна любить свободу, крепости из подушек и одеял и месяц октябрь.

1

Всю свою сознательную жизнь я провел в Нью-Йорке. Так вот судьба посмеялась надо мной, поскольку людей я ненавижу, да и вообще мне отвратительны места, где полно народу. Я понял это еще ребенком. Отчетливо помню, что когда был помладше, постоянно изводил родителей просьбами переехать подальше от города. Они этого так и не сделали, поэтому я и живу в Нью-Йорке всю жизнь. Я совсем не преувеличиваю, говоря, что терпеть не могу людей и места их скопления. Определенно, я родился не в том месте. В этом-то все и дело… Хотя, если уж быть предельно честным, дело не только в Нью-Йорке. Дело во всем и всех вместе взятых. Где, скажите на милость, вдохновение? Может мне кто-нибудь сказать, куда оно подевалось? Нет слов, как я устал от всей этой шумихи и пошлых ежедневных новостей. Устал быть никем. Мне осточертело ходить и не видеть вокруг ничего, кроме никому не нужных придурков на рекламных щитах, которые уверяют, что их штаны — «самые сексуальные штаны в городе». Меня просто бесит, как все из кожи вон лезут, чтобы произвести друг на друга впечатление своим материально-ценностным хламом. Достало быть рабом календаря, часов и доллара, надоело не получать того, за что заплатил. Здесь нет ничего по-настоящему возвышенного. И уж верняк дело не в том, где я работаю — точнее, работал. Теперь я даже не работаю. Просто копчу небо, незаконно расходуя кислород. Полный лузер.

2

На следующее утро мне пришлось проснуться рано — незаслуженно и беспричинно. Наступил вторник, надо было тащиться на идиотские занятия. Видимо, те, кто составлял расписание, просто кончали от мысли, что каждый долбаный вторник заставят студентов подниматься ни свет ни заря. Первая пара начиналась в восемь; пытаясь найти логическое объяснение, почему именно вторник и почему так чертовски рано, мой мозг вставал в тупик. В этих вонючих колледжах окончательно свихнулись, если думают, что полусонные студенты в состоянии воспринимать информацию в восемь утра. Впрочем, я нисколько не удивляюсь, что в Квинз-колледже ввели эту утреннюю пытку, потому что это ужасное учреждение — самое бесполезное, самое дилетантское и самое жалкое подобие института, которое я видел в жизни. Какое же это отвратное место! Даже на здание смотреть противно. Грязное, старое, все в какой-то ржавчине, обшарпанное и серое, точно как и весь город — и в нем обретались тысячи одинаковых двадцатидвухлетних посредственностей, у которых лица от задницы не отличишь. Даже преподаватели были какие-то аморфные и ограниченные. Все — раздраженные горожане, навеки застрявшие (и они это прекрасно знали) на паршивой работенке, настолько низкооплачиваемой, что они не могли позволить себе даже новой машины. Помощи там было не дождаться. Я перевелся сюда из другого колледжа — и это был мой самый глупый в жизни поступок. Уверяю вас, хуже Квинз-колледжа просто не бывает. Если думаете, что я преувеличиваю, сходите удостоверьтесь сами. Заходите, чувствуйте себя как дома. Расположен он на бульваре Киссена во Флашинге.

3

Я заприметил эти штаны с ворсом в центре недели две назад. Собирался купить, да все руки не доходили. И теперь подумал, что лучше уж купить их в Нью-Йорке, а то окажусь в каком-нибудь безымянном городке, где таких штанов не найдешь. И несмотря на то, что центра я терпеть не могу, все же решил съездить. Всего-то полчаса на поезде от Квинза, а раз уж я знал, что еду туда в последний раз, то меня это особо не напрягало.

4

Я завершил свой путь на Шестой авеню и сел в автобус. Он был набит отвратительными людьми в деловых костюмах с большими портфелями и папками с биржевыми бумагами, в хвосте автобуса парочка хулиганов помечала свою территорию. Неужели обязательно, чтобы городские автобусы были настолько мерзопакостны? Обратно я ехал всего двадцать минут, сошел на Джуэл-авеню и прошелся до дома пешком. У входной двери понял, что мама уже дома. Я заметил ее машину, к тому же она всегда оставляла дверь приоткрытой: у нее была шиза, что кто-нибудь постучит, а она не услышит. То есть я знал наверняка, что она дома. И знал, что сразу, как войду, начнется допрос с применением пыток, мне предстоит ответить на миллиард вопросов, ведь уходя я имел неосторожность оставить рюкзак с вещами прямо в гостиной. Скорее всего, она заметила его тотчас, как вошла.

5

В нашей квартире днем всегда очень тихо. Все соседи на работе, разве только донесется звук газонокосилки или мусоровоза, за рулем которого сидит низкооплачиваемый работник. Да время от времени какой-нибудь недоразвитый студент колледжа поставит машину на улице, оглушая округу последним идиотским хитом. Но в остальное время там довольно тихо. И очень светло. Иногда это доставало. Даже в сумрачные дни у нас в доме все равно было светло. Может, это звучит и нелогично, но это из-за цвета стен. Стены окрашены в отвратительный персиковый, а потолки в белый. Это мама постаралась. Я лично терпеть этого не мог. Ненавижу искусственную яркость.

6

Отлично помню: когда я был еще маленький и мы ночью отъезжали в путешествие, родители всегда советовали мне смотреть в заднее стекло на исчезающие вдали огни Нью-Йорка. Когда Эмпайр-стэйт-билдинг скроется за горизонтом, учили они, можно считать, что мы выехали за пределы Нью-Йорка. Как только огни города исчезали за горизонтом и небо чернело, я чувствовал счастье, словно поросенок в навозе. И минут через десять обычно засыпал. Шуршание колес по асфальту всегда будет меня усыплять. Когда я пересек мост Джорджа Вашингтона и свернул на запад — на межштатное шоссе 80, — это оказалось серьезной проблемой. Я был на подъеме и все такое, поймите правильно, но в то же время вымотался и устал до предела. Никак не мог выкинуть из головы, как мама стоит в дверях и шлет мне воздушные поцелуи. Не лучше было представлять, как она в полном одиночестве возвращается в нашу опустевшую квартирку. Я никак не мог перестать прокручивать картинку — вот она, должно быть, поднялась наверх, села на диван, такая одинокая, вся в слезах. Первый час пути я только о маме и думал. Если честно, даже чуть не повернул обратно, но пересилил себя. Вместо этого гнал и гнал, пока не оказался уже далеко от Нью-Йорка. Оглянуться не успел, как уже мчался по Пенсильвании. На шоссе было темно и ветрено, к этому моменту мне уже полегчало. Мне представлялось, что как только я обоснуюсь на новом месте, мама успокоится, поймет, как здорово иметь в своем распоряжении целую квартиру, начнет по выходным собирать друзей и даже время от времени приглашать на ужин соседей. Может, это утренние холмы Пенсильвании так на меня подействовали, но я неожиданно почувствовал себя гораздо лучше; то, что Нью-Йорк со всеми его ненормальными жителями позади, радовало меня несказанно. Я был счастлив, что наконец-то избавился от их общества.

7

Проснувшись утром, я тут же услышал, как кто-то из местных делает заказ в «Вендисе». Ну и комнатушку мне подсунули. Впрочем, небо было чистое и солнце светило ярко, и никаких признаков попытки проникновения на мою территорию я не обнаружил. Хотя полночи вообще не спал. Все поглядывал на дверь, опасаясь, как бы андроид не прикончил меня прямо в постели.

8

Когда я был помладше, еще в начальных классах, отец частенько говорил мне, мол, можно отвести лошадь к водопою, но нельзя заставить ее пить. Метил в огород моей хронической лени и вопиющей, не делающей мне чести, привычке откладывать абсолютно все на последний момент. Например, задан мне идиотский доклад по книге, я буду тянуть и тянуть до девяти часов вечера и только тогда приступлю. Родителей это дико бесило, и не мне их винить, потому что в результате они же и сидели над моим докладом всю ночь. Я-то надеялся, вот вырасту, и все изменится, я стану ответственным взрослым человеком, который все выполняет вовремя. К сожалению, я заблуждался. Сейчас мне двадцать два, но я эталон откладывания на потом. Что ни возьми — со всем буду копаться. Помилуйте, я и кишками-то не сразу двигаю. Жалкий, конечно, недостаток моего характера, но я же первый это и признаю. Такое и раньше со мной бывало, но чтобы так тормозить, как в тот раз, я еще не тормозил.

9

Но вернемся в темную комнату отеля в Тинли-Парк, где я проваливаюсь в сон. Отчасти благодаря причудливому полету воспоминаний, отчасти из-за дикого голода. Во рту у меня с утра и маковой росинки не было, поэтому я, наконец, принял установку пойти поесть и отправился в «Вендис». В старой толстовке и шерстяных штанах с ворсом. В ту ночь стоял собачий холод, к счастью, — «Вендис» был всего в пятидесяти футах от отеля.

10

Учтите на будущее, свободный побег в этом мире просто невозможен. По нашему идиотскому телевидению все время показывают, как кто-то совершает побег и все идет как по маслу, без сучка и задоринки, но в реальной жизни такого не бывает. Это полная ахинея. Пример: утро следующего дня. Мне так не терпелось выбраться из этого отеля, что едва проснувшись, я сразу же начал собираться. Душ принимать не стал, только почистил зубы и выкинул мусор. И послав эту мрачную комнату в ее собственную прямую кишку, слинял. Спустившись на два пролета по лестнице к заднему выходу, где стояла моя машина, кого бы вы думали я увидел? — того самого сукиного сына — андроида, который выкуривал утреннюю сигарету. На этот раз он стоял прямо в дверном проеме и придерживал дверь рукой, загородив таким образом выход. Прошмыгнуть мимо него было невозможно, а если учесть размеры моей сумки, риск был просто смертельным. Ну крутняк, как раз то, чего мне в тот момент больше всего не хватало. При любой попытке покинуть особо ненавистное мне место со мной всегда происходит нечто подобное. Просто проклятие какое-то. Но на этот раз вышло довольно забавно. Андроид не заметил моего приближения, поэтому, спустившись к выходу и не видя другого способа улизнуть, я опустил забрало воображаемого шлема и выдавил: «Простите, можно пройти?» Сперва он даже не шевельнулся, и я мысленно приготовился к хитроумному маневру. Но секунды через две он неторопливо обернулся и посмотрел мне прямо в глаза. Вблизи его тощее лицо выглядело несколько иначе. Не настолько искусственным и дьявольским. Вблизи андроид выглядел почти как человек. Тем не менее я оставался настороже, но тут андроид заговорил:

11

К вечеру боль в горле значительно усилилась, похоже, я заболевал. И тело ломило. Голова болела, ноги болели, даже зубы, и те болели. Я чувствовал себя абсолютно несчастным. Поэтому просидел в парке не более двадцати минут, прежде чем перейти дорогу обратно к отелю. Войдя в вестибюль, увидел, что в «Луисе» в другой части холла устанавливают аппаратуру для местных дегенератов, которые будут веселиться тут вечером. Я на минуту задержался посмотреть за процессом установки, но эти поганцы, страдающие нарциссизмом, все как один стали бросать на меня подозрительные взгляды, будто я собираюсь их ограбить или еще что. При других обстоятельствах я бы остался стоять им назло, но я устал и был слишком угнетен, чтобы заморачиваться по этому поводу, так что, послав все к черту, шагнул в смертельную ловушку под названием лифт. Мне уже было по фигу, застряну я или нет. На тот момент меня не волновало, что лифтовой трос может оборваться и кабина рухнет в пыльную шахту. Если бы такое случилось, мне представилась бы великолепная возможность выстроить андеграундную империю, пустив в ход запасы личной изобретательности. Трос, как ни странно, почему-то не оборвался, и я доехал до шестого этажа без приключений. В коридоре стояла мертвая тишина, парочка резаных поросят за стенкой не подавала признаков жизни. Может, их наконец-то закололи. Кто знает? Правда, не могу сказать, что у меня бы от этого разорвалось сердце.

12

Обычно я стараюсь ничего не бросать на полпути. И болезнь — не исключение. Если уж заболевать, то хорошенько, по-настоящему. После блуждания по городу мое состояние резко ухудшилось. Глаза покраснели и слезились как бешеные, я весь обчихался. Едва мог передвигать ноги, причем предстояло еще придумать, как вернуться к отелю. Прошло уже немало времени, как я шатался по улицам, не обращая внимания на указатели и названия. Опросил, наверное, штук пять или шесть прохожих, как пройти к «Дэйз-инн», но каждый из этих скотов отвечал, что не здешний. Ну просто никуда от них не деться. Чтоб им всем сгнить на острове Читателей меню. Устав безответно просить прохожих о помощи, я вынужден был взять такси до гостиницы. Ехали минут двадцать, и я отрубился на заднем сиденье. Когда мы подъехали, водителю пришлось меня будить. Пробудившись, я заплатил по счетчику и потащился к отелю. Около отеля околачивались какие-то сомнительного социального происхождения старшеклассники и откровенно по-малолетски беспредельничали. Было весьма затруднительно проталкиваться сквозь их плотную толпу, поскольку у меня из носа текло как из ведра, приходилось то и дело утирать сопли рукавом. Выглядел я, пожалуй, как заправский бомж, и эта шпана не устояла отпустить в мой адрес кое-какое весьма непочтительное замечание. Жалко, не было сил одарить их злобным взглядом, не говоря уж о том, чтобы вмазать хорошенько, поэтому я решил забить и начисто их проигнорировать. Сейчас я жалею, что они не получили того, что им причиталось. Из дурных людей, неважно, подростков или взрослых, следует периодически вышибать все дерьмо. Снисхождения к злобным невежественным тинейджерам от меня не жди, сам с сотнями таких в школе учился. В старших классах я до слез ненавидел школу. По сути, даже сильнее, чем ненавижу колледж. Школа Форест Хиллс в Квинзе, где я учился, была раем для узколобых ограниченных отбросов. Были, конечно, исключения, но другим, чтобы не портить облик планеты, не мешало бы еще в раннем детстве покончить с собой. Каждый из этих грязных недоумков считал своим долгом заставить остальных детей почувствовать себя какими-то не такими. Я, конечно, на это никогда не велся, я-то им всем цену знаю, они — несчастные безмозглые твари, но вот некоторым детям от них доставалось по полной. Например, ребят, достаточно сообразительных, чтобы во время урока физкультуры не играть в идиотские игры типа баскетбола прямо посреди дороги, не желающих разбивать себе башку, считали изгоями. Поскольку, давайте признаем, быть умным и иметь оригинальную точку зрения — не круто. И уж Господи спаси тех, кто писал стихи или прозу. Их считали странными. Что мне кажется непонятным, поскольку то же самое безмозглое бычье, наезжавшее на этих литераторов в школе, само же, придя домой, вылизывало плакатные задницы любимых певцов или авторов песен, или своих же любимых писателей. Их логика — за пределами моего понимания, да и, пожалуй, за пределами их собственного понимания, хотя сомневаюсь, чтобы эти балбесы вообще хоть что-то понимали. Теперь я нахожу чрезвычайно забавным и даже восхитительным, что все дерьмо обернулось против этих же вонючих недоносков. Это они теперь растят незаконнорожденных детей, торчат на тухлых работах, связанные по рукам и ногам обязательствами неудавшихся браков. Теперь они — изгои общества, обреченные не совершить ничего выдающегося за свою бессмысленную и гадкую жизнь. Так им и надо, они заслуживают сгореть в аду. Школы следует упразднить. А детей — обучать на дому.

13

По справедливости, мне следовало бы окочуриться той ночью. Я был жалкой кучкой компоста, поэтому донельзя удивительно, что мое тело не приказало долго жить. Проснувшись наутро, я обнаружил, что я в той же самой кожаной куртке и с банданой на голове. Утверждая, что я похож на чучело, чувак в кожаных штанах был абсолютно прав. Ну неважно, в комнате стоял дубак, но пробивающиеся сквозь все еще открытое окно лучи солнца начинали меня отогревать. Удивительно, как это я не проснулся с воспалением легких. Вообще-то, проснувшись, я почувствовал себя лучше, чем накануне. Понимаю, это весьма странно, но горло болело уже не так сильно и тело не ломило, как ночью. Я был всего лишь разбит и изнурен.

14

Вряд ли можно запомнить что-нибудь из шестнадцатичасовой поездки. Особенно из шестнадцатичасового пути домой. Я проделывал его миллион раз, и, поверьте бывалому человеку на слово, ничего экстраординарного, как правило, не происходит. Правда, одна вещь может случится — от такой поездки даже у здорового съезжает крыша. Времени поразмышлять о жизни куда больше, чем полезно для здоровья. Это ужасно. Попробуйте сами, если не верите. Но неважно, как я уже сказал, из той долгой поездки от Элмхерста до дома практически ничего в памяти не отпечаталось. Смутно помню, что проезжал через Иллинойс, а уж что происходило со мной в Индиане и Огайо — затрудняюсь сказать. Единственное, что помню, это как начало темнеть и на дороге не осталось практически ни одной машины, и еще что в Пенсильвании ехал по дороге с двумя очень узкими полосами. Помню, как боролся со сном. Я так устал, что боялся вырубиться прямо за рулем и убиться насмерть. Помню, как меня мучил стыд, что я все-таки возвращаюсь домой, и заранее раздражался при мысли обо всей той инквизиции, которую мне непременно устроят, когда узнают, как быстро я вернулся. Я был уверен, что меня ждут противные улыбочки во весь рот из серии мы-же-тебе-говорили на всех этих вонючих мордах. Правда, больше я размышлял об отце. Вспоминал, как он говорил: «Ты хочешь просто кататься на скейте и быть счастливым, так ведь?» Он как-то сказал мне это в детстве, а я до сих пор помню. Это было вечером после родительского собрания. Училка по истории, настоящая старая карга, называвшая себя миссис Чейз, пожаловалась отцу, что я невнимателен на ее уроках и постоянно витаю в облаках. Конечно, она была права, но не я в этом виноват. Эта сука была такой занудной, все равно как футбольный матч. На следующий день после собрания, когда отец приехал с работы, я катался на скейте. Я подъехал к его машине, и мы перекинулись парой слов. Помню, на плече у него болталась зеленая походная сумка, помню, он поинтересовался, где мои друзья. Не помню, что ответил, но помню, как он кинул на меня такой понимающий, проницательный и полный сочувствия взгляд через очки «Рэй-Бэн» и сказал: «Ты просто хочешь кататься на скейте и быть счастливым, так ведь?» Я никогда не забуду этих слов, и по дороге из Иллинойса домой все представлял себе, как он советует мне не думать о том, что обо мне скажут. Представлял, как он произносит: «Ты просто хочешь кататься на машине и быть счастливым, так ведь?» И мне хотелось ответить ему да, я хочу только этого. Хотелось сказать, что он прав, что все, что мне нужно — это колесить на своей тачке по стране, наслаждаясь жизнью, чтобы никто меня не знал и чтобы те, кто ненавидит собственную жизнь, не допекал меня нудными нотациями, ему ведь точно так же хотелось расхаживать со своей походной сумкой и радоваться жизни, и чтобы не доставали повсюду все эти самоуверенные бесчувственные козлы, которые убеждали его снять с плеча это зеленое убожество. Хотелось высказать ему, как я мечтаю стать таким же путешественником-оторванцем, каким был он в мои годы. Сказать, что он единственный человек на свете, который понял бы меня. Что мне ужасно жаль, что я оставил маму совсем одну, что невыносимо скучаю по тому времени, когда мы жили все вместе и летом ездили отдыхать, мы с Клео сидели на заднем сиденье и делали вид, что отбиваемся от минометных атак. Что никто на всем белом свете не понял бы этих вещей, кроме него. Хотелось объяснить, как я скучаю по тем временам, когда октябрьские вечера пугали и в то же время создавали такой уют, когда на Шестьдесят восьмой аллее в полседьмого уже темнело, и дети на Хэллоуин приходили требовать конфет, а по ночам, когда шел какой-нибудь ужастик, мы все сидели наверху, и я то и дело бегал из гостиной в спальню и обратно, потому что боялся какого-нибудь крюгера, но при этом чувствовал себя в полной безопасности, потому что Клео охраняла лестницу, а родители — остальную часть дома. Я хотел ему признаться, что совсем не гожусь для работы. Я даже не предназначен для работы, потому что мне не хватает возможности бояться крюгера. Я устал быть слишком взрослым, когда не могу его бояться. Устал быть слишком взрослым и большим для крепостей из подушек, устал от того, что больше не строю этих крепостей, потому что в них уже не так, как раньше. Не так безопасно, не так уютно, ведь снаружи их никто не охраняет — ни на лестнице, ни где-либо еще во всей квартире. Это теперь моя работа, и видит Бог, нелегко делать три действия сразу. Я не могу одновременно следить за лестничным проходом, гостиной и находиться в крепости из подушек. Это физически невозможно. Ужасно. Ужасно, что я не могу просто торчать дома, осенью, например, в мягких штанах с ворсом, не ощущая постоянного давления — вот, мол, давай вставай, иди делай деньги, устраивай свою так называемую жизнь. Почему жизнь так устроена, что нельзя просто сидеть в уютных теплых штанах, в толстовке с капюшоном, смотреть старомодные ужастики восьмидесятых годов и представлять, что Эмми Стил — моя девушка? Почему нельзя так жить, я вас спрашиваю? Кто этот умник, что изменил все правила и постановил, что штаны с ворсом, крепость из подушек, а также все игры и мечты — это не конструктивно? Уж точно не я. Я бы не стал. И кто решил, что жить в выдолбленных деревьях — ненормально, а вот в квадратных квартирах по непомерно завышенным ценам, ради оплаты которых нужно изо дня в день пахать на ненавистной работе — это вполне нормально? Точно не я. И почему вдруг ни с того ни с сего стало ненормально хотеть встречаться с девушкой, которая ходит в штанах с накладными карманами, любит поговорить об октябре, об уютных осенних деревьях и которая не ждет, что ты станешь совать свой грязный член ей в лицо или обращаться с ней как с куском дерьма? Почему же это ненормально? Я хочу знать. Пожалуйста, скажите мне. Пожалуйста, ну хоть кто-нибудь, скажите.

15

На этом моя история заканчивается, и вот сейчас я задаюсь вопросом, чего бы еще к ней добавить. Наверное, следует добавить — с некоторой долей уверенности, — что Нью-Йорк, с тех пор, как я из него уехал, ни капельки не изменился. Он по-прежнему набит самыми мерзопакостными сволочами из всех, существующих на земле, по-прежнему пагубен для вдохновения и слишком дорог, чтобы в нем жить. Иными словами, Нью-Йорк может отправляться в анальное отверстие. Несмотря на подобные настроения, я каким-то образом умудряюсь сохранять спокойствие и держаться подальше от неприятностей, а также учусь делать все вовремя и по порядку. Естественно, я все так же испытываю неприязнь к братьям по разуму и разочарование в этом тухлом материалистическом обществе, в котором нам приходится выживать день за днем, хотя в последнее время умерил разрушительные порывы в отношении мебели. Не могу сказать, надолго ли, но пока идет как идет — я ловлю момент, раз организм позволяет. В колледж я еще не вернулся и, по правде, все еще безработный. Но уже через неделю, когда канцелярская крыса официально зачислит меня в штат одной занюханной библиотеки на бульваре Фрэнсиса Луиса, положение изменится. Угореть можно. Возможно, вы как-нибудь наткнетесь на меня, когда я буду спать на своем месте, и подумаете, что я такой же обделенный жизнью работник, как и все остальные. Ну и зря, ведь я — замаскированный обладатель чрезмерных жизненных благ. Прикол, но я до сих пор время от времени говорю, что пишу книгу. А еще, что у меня диплом по адоксографии, ведь никто и понятия не имеет, что это за хрень. И вы, наверняка, тоже. Но звучит здорово, отчасти потому я так и говорю, что сам понятия не имею, ни что это такое, ни что делать со своей жизнью в плане выбора профессии. Если смотреть реалистично, скорее всего я стану профессиональным бездельником. Либо это, либо буду торчать на какой-нибудь паршивой работенке, выколачивая гроши, у моей дель Соль на спидометре будет миллион миль, и с каждым днем мне придется все больше и больше экономить, пока я наконец не окочурюсь от голода. Несмотря на неописуемую мрачность такой перспективы, я почти уверен, так и случится. И это будет прямым следствием непостоянства вдохновения в этом мире. Потому что в конечном счете, дорогие друзья, все держится только на вдохновении. А вдохновение — как ни пытаешься его удержать, — приходит и уходит, когда вздумается.

Примечания

Наверх

О проекте Реклама на сайте Вконтакте Livejournal Twitter RSS

Система Orphus:  1. Нашли ошибку в тексте  2. Выделите её мышкой  3. Нажмите Ctrl + Enter
Система Orphus

© 2008–2015 READFREE