READ FREE — лучшая электронная библиотека
Писатели
АБВГДЕЁЖЗИЙКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ

Главная
Дом тишины (Sessiz Ev)

image

звездазвездазвездазвездазвездазвездазвездазвездазвездазвезда
Рейтинг книги:  0.0  Оценить книгу

Во втором по счету романе, «Дом тишины» (1983), знаменитый писатель, нобелевский лауреат Орхан Памук использует литературный прием, когда об одном и том же событии рассказывают несколько человек. Сюжет книги строится вокруг посещения пятью внуками своей престарелой бабушки, которая живет на популярном морском курорте. В стране царит неспокойная обстановка: в 1980-х годах Турция находилась на грани гражданской войны. Внуки дискутируют о политике, и родственные чувства подвергаются испытанию: хаос, царящий в обществе, где различные экстремистские группировки рвутся к власти, отражается на взаимоотношениях в семье.

Памук Орхан

Скачать книгу Дом тишины: fb2 | epub | mobi | txt


Дом тишины

Итак, стрела выпущена из лука. Теперь я не могу сделать вид, что ничего не происходит. Я боюсь, тишины.

Преподаватель истории, студентка-коммунистка и ученик лицея приезжают навестить свою Бабушку, живущую вместе со слугой-карликом в старинном ломе у моря, в пригороде Стамбула, куда их дед был сослан много лет назад по политическим мотивам.

Во втором по счету романе, “Дом тишины” (1983), знаменитый писатель, нобелевский лауреат Орхан Памук использует литературный прием, когда об одном и том же событии рассказывают несколько человек. Сюжет книги строится вокруг посещения пятью внуками своей престарелой бабушки, которая живет на популярном морском курорте. В стране царит неспокойная обстановка: в 1980-х годах Турция находилась на грани гражданской войны. Внуки дискутируют о политике, и родственные чувства подвергаются испытанию: хаос, царящий в обществе, где различные экстремистские группировки рвутся к власти, отражается на взаимоотношениях в семье.

По словам самого автора, при написании романа он использовал фолкнеровский подход в раскрытии персонажей и развитии сюжета: каждая глава — это рассказ одного из пяти героев, его воспоминания или надежды на будущее, а все вместе — это потрясающая ретроспектива истории Турции конца 1970 годов, история о счастливом прошлом и тревожном, смутном будущем.

Памук не зря мечтал в детстве стать художником: ему удается отдельными мазками и штрихами воссоздать историческое полотно жизни.

The Sunset

1

— Кушать подано. Госпожа, — сказал я. — Пожалуйте к столу.

Она ничего не ответила. Застыла на месте, опираясь о трость. Я подошел, взял ее под руку, подвел к столу и усадил. Она что-то пробормотала. Я спустился на кухню, принес поднос и поставил перед ней. Она взглянула, но к еде не притронулась. Проворчав что-то, она вытянула шею. Тут я вспомнил о салфетке, достал ее и повязал ей.

2

Я слышу, как он спускается по лестнице — ступенька за ступенькой. Что он делает на улице до поздней ночи? Не думай об этом, Фатьма, иначе в голову полезут всякие гадости. Но все-таки любопытно. Интересно, хорошо ли запер двери коварный карлик? Ему же все равно! Сразу ляжет в кровать и проспит всю ночь, похрапывая, как истинный сын своей служанки-матери. Спи, карлик, спи беззаботным, беспечным сном слуги, спи, а ночь пусть достанется мне. Я не могу уснуть. Я думаю, что засну и забуду, но лишь жду сон, и, пока жду, понимаю, что жду напрасно. Но жду.

3

— Слушаю вас, — сказал зеленщик. — Чего желаете?

— Молодые националисты устраивают вечер, — сообщил Мустафа. — Мы раздаем приглашения.

Я вытащил из сумки приглашения.

— Я в такие места не хожу, — сказал зеленщик. — У меня нет времени.

— То есть ты не возьмешь в помощь молодым националистам несколько штучек? — спросил Мустафа.

4

Пока «анадол» с трудом поднимался в гору, я спросил:

— Ребята, вы узнали его?

— Кого? — удивилась Нильгюн.

— А вот того, в синем, что шел по обочине. Он нас сразу узнал.

— Высокого? — Нильгюн обернулась и посмотрела назад, но мы уже были далеко. — Кто это?

— Хасан!

— Какой Хасан? — безразлично спросила Нильгюн.

5

Я поднял чемоданы Фарука и Нильгюн, а потом разделся, надел футболку и летний костюм, взял свой туго набитый кошелек, спустился вниз, сел в старый ржавый «анадол» и уехал. У дома Ведата я вышел из машины. Не было никого видно, кроме служанки, работавшей на кухне. Я прошел через двор за дом, слегка толкнув окно, увидел в кровати Ведата и обрадовался. Я подпрыгнул, как кошка забрался в комнату и прижал голову Ведата к подушке.

6

Я проснулся, встал, надел пиджак, повязал галстук и вышел на улицу. Какое тихое, сияющее, прекрасное утро! На деревьях вороны и воробьи. Я посмотрел на ставни — все закрыты. Все спят, вчера поздно легли. Фарук-бей выпил, а Нильгюн смотрела на него, пока он пил. А Госпожа то и дело звала к себе наверх. Я даже не услышал, во сколько пришел и лег спать Метин. Я осторожно, чтобы не разбудить никого скрежетом, надавил на насос, облил лицо холодной утренней водой, потом вернулся в дом, отрезал на кухне два куска хлеба, взял их, пошел в курятник, открыл дверь. Курицы с кудахтаньем сбежались ко мне. Я с удовольствием выпил два яйца, аккуратненько разбив их с острого конца, съел свой хлеб. Взял еще несколько яиц и, не закрывая двери в курятник, пошел было уже на кухню, как вдруг увидел Нильгюн и удивился: она проснулась, взяла сумку и куда-то собирается идти. Заметив меня, она улыбнулась.

7

О Аллах, машина, дернувшись, поехала, а я вдруг — вот странно, — я вдруг разволновалась, словно села в повозку с лошадьми, как в детстве, а потом я вспомнила о вас, милые, бедные мои, на кладбище, и тогда подумала, что заплачу, но нет, еще не время плакать, Фатьма, потому что я посмотрела на улицу из окна машины, выехавшей из ворот, и подумала — неужели Реджеп останется сейчас один дома, как вдруг машина остановилась, мы подождали немного, и вскоре карлик тоже пришел, сел через другую дверь в машину, тоже на заднее сиденье, а когда снова машина поехала — «Ты хорошо закрыл калитку, Реджеп?» — «Да, Фарук-бей» — я сильно прижалась к сиденью, — «Бабушка, вы слышали? Реджеп хорошо закрыл калитку. Чтобы вы потом не заладили, как в прошлом году, что калитка осталась открытой…», — я стала думать о них и, конечно, вспомнила, как ты, Селяхаттин, повесил над калиткой, о которой сейчас говорили, медную табличку с надписью «Доктор Селяхаттин, часы приема такие-то» и говорил — «С бедных я деньги брать не буду, Фатьма, мне хочется познакомиться с народом, у нас, правда, еще не очень много пациентов, мы же не в большом городе, а далеко на побережье», — и верно, в те времена не было никого, кроме нескольких бедных крестьян, а сейчас, подняв голову, я вижу все эти дома, магазины, толпа, прости господи, полуголых людей на пляже — не смотри, Фатьма — да что же это за шум такой, все в кучу, все вперемешку, твой любимый ад, Селяхаттин, пришел на землю, смотри — все, как ты хотел, тебе это удалось, — правда, если, конечно, тебе именно этого хотелось, видишь эту толпу, — этого тебе хотелось, да? — «Бабушка с таким интересом смотрит, правда?» — да нет же, вовсе не смотрю, но твои бессовестные внуки, Селяхаттин — «Бабушка, давай поедем кружным путем и покатаем тебя?» — наверное, считают и меня, твою безгрешную жену, такой же, как и ты, ну правильно, а что им еще делать, бедным деткам, так их воспитали, ведь ты, Селяхаттин, и сына вырастил таким, как сам, и Доан тоже своими детьми не интересовался, теперь за ними смотрит тетка, как мать — я не в состоянии, а когда тетя детьми занимается, так и бывает, и думают они, что их Бабушке интересно смотреть на все эти уродства, когда она на кладбище едет, ничего не думайте, видите — я даже не смотрю и, уронив голову перед собой, открываю свою сумку, вдыхаю ее запах — запах моей старости, а мои маленькие сухие ручки достают из крокодильего мрака сумки маленький носовой платок, я прикладываю его к сухим глазам, потому что все мысли мои — о них, и только о них — «Чего сейчас плакать, не плачьте, Бабушка!» — но они же не знают, как я вас любила, и не знают, что в этот солнечный день мысль о том, что вы умерли, невыносима для меня; еще несколько раз приложила платок к глазам, ладно, все, довольно, Фатьма, всю свою жизнь я жила с болью, и поэтому смиряться я тоже умею, все, теперь успокоилась, все прошло, видите, я подняла голову и смотрю: дома, стены, пластиковые буквы, афиши, витрины, цвета, все это тут же кажется мне противным, о Аллах, какое уродство, не смотри больше, Фатьма, — «Бабушка, а как здесь раньше было?» — я занята только своими мыслями и своей болью, а вас не слышу, чтобы что-то ответить, чтобы рассказывать, что раньше здесь были сады, сады, сады — такие красивые сады, а где сейчас эти сады, и что в первые годы здесь вообще никого не было, и ваш дед, пока шайтан не завладел им, говорил мне каждый вечер: «Пойдем, Фатьма, с тобой гулять, извини, что я застрял тут, не вожу тебя никуда, я не хочу вести себя, как восточный деспот, из-за того, что моя работа над энциклопедией отнимает у меня много сил и что у меня совсем нет ни на что времени; я хочу развлекать мою жену, хочу сделать ее счастливой; пойдем хотя бы по садам немного погуляем, и поговорим заодно, смотри, что я сегодня про читал; думаю, что наукой невозможно перестать заниматься, а у нас все такое убогое потому, что нет науки; теперь я четко осознал — нам тоже необходима эпоха Возрождения, возрождения науки; передо мной — страшный, великий долог, и я должен выполнить его: по правде, я благодарен Талату-паше, что ок сослал меня в эху глушь, потому что теперь я могу читать и размышлять, не будь у меня свободного времени и этого уединения, я бы никогда не додумался бы до всего этого и никогда не понял бы, Фатьма, как важен этот исторический долг; ведь и Руссо размышлял в лугах, на природе, и все это — его фантазии одинокого скитальца, а нас-то двое.

8

Они уже собирались уезжать, как вдруг их Бабушка захотела еще раз помолиться, и тогда только одна Нильгюн простерла вместе с ней руки к Аллаху, да, только Нильгюн: Фарук вытащил свой огромный, как простыня, платок, и вытирал пот, дядя Реджеп поддерживал Госпожу, а Метин засунул руки в задние карманы джинсов и уже не пытался даже сделать вид, что молится. Потом они быстренько, кое-как дочитали эту молитву. Бабушка опять пошатнулась, они взяли ее под руки с обеих сторон и уводят. Когда они развернулись ко мне спиной, я смог совершенно спокойно выглянуть из-за забора и живой изгороди и увидел смешную картину: Бабушка в ужасных, нелепых штанах, похожих на черный чаршаф, напоминала пугающую марионетку, которой велика ее одежда, в это время с одной стороны ее поддерживал огромный толстяк Фарук, а с другой стороны карлик, мой так называемый дядя. Все это выглядело смешно. Но может быть, оттого, что мы были на кладбище, я не засмеялся, а испугался и стал смотреть на тебя, Нильгюн, на платок у тебя на голове, что так тебе шел, а потом и на твои стройные ноги. Как странно: ты выросла, стала взрослой и красивой девушкой, а ноги у тебя еще как тростинки.

9

Мы вернулись с кладбища, Бабушка поела с нами внизу, а потом ей стало плохо. Правда, ничего серьезного. Мы с Нильгюн смеялись, а она вдруг как-то злобно посмотрела на нас и тут же уронила голову на грудь. Мы взяли ее под руки, отвели наверх, уложили в кровать и протерли ей запястья и виски одеколоном, который принесла Нильгюн. Потом я пошел к себе в комнату и выкурил первую послеобеденную сигарету в своей жизни. Когда стало ясно, что с Бабушкой ничего серьезного, я сел в раскалившийся на солнце «анадол» и уехал. Я поехал не по главной трассе, а по дороге на Дарыджу. Ее тщательно заасфальтировали. Но несколько черешен и смоковниц еще осталось. В детстве мы приходили сюда с Реджепом погулять и устраивали нечто вроде охоты на ворон. Где-то здесь должны быть развалины, которые, как я считал, когда-то были караван-сараем. На холмах построили новые кварталы. И сейчас еще строят. В Дарыдже я не увидел ничего нового — лишь статую Ататюрка десятилетней давности.

10

Мы сидели на маленькой пристани перед домом Джейлян, я собирался прыгнуть в воду, но, черт, все никак не мог перестать слушать то, что они говорили.

— Что будем делать вечером? — спросила Иольнур.

— Давайте придумаем что-нибудь новенькое! — сказала Фафа.

— А! Ну тогда поехали в Суадие!

11

В дверь моей комнаты постучали. Я закрыла глаза и не издала ни звука, но дверь открылась. Это была Нильгюн.

— Бабулечка, вам хорошо?

Я ничего не ответила. Мне захотелось, чтобы она посмотрела на мое бледное лицо и неподвижное тело и поняла, что я мучаюсь от боли.

— Вам уже лучше, Бабушка, у вас лицо порозовело.

12

Когда весь день ходишь по улицам, возвращение вечером домой напоминает возвращение в школу после летних каникул. Я сидел до закрытия кофейни, и когда все наши начали постепенно расходиться по домам, стал ждать, что, может быть, появится кто-то, кто решит сегодня вечером что-нибудь устроить. Но они не собирались делать ничего, кроме как обзывать меня шакалом.

13

Нильгюн-ханым вернулась с пляжа, Фарук-бей ждал ее. Она немного почитала свою газету, он подремал. Потом они сели за стол, я подал им завтрак; они позавтракали, смеясь и болтая. Затем Фарук-бей взял свою огромную сумку и уехал в Гебзе в архив, а Нильгюн удалилась во двор, за курятник, читать. Метин все еще спал. Я не стал убирать со стола и поднялся наверх. Постучал в дверь к Госпоже и вошел к ней в комнату.

14

Я приехал в Гебзе в девять тридцать, к этому времени улицы уже нагрелись, и от утренней прохлады не осталось и следа. Я сразу пошел в здание районной администрации и написал заявление для работы в архиве. Какой-то чиновник, не глядя, поставил номер на мое заявление, и я представил, как спустя триста лет какой-нибудь историк найдет его заявление среди развалин и попытается истолковать. Работа историка — сплошное развлечение.

15

Запихнув в рот последний кусок арбуза, я встал из-за стола.

— Куда это он, не доев? — осведомилась Бабушка.

— Не беспокойтесь, Бабушка, — ответила Нильгюн. — Метин уже поел.

— Бери машину, если хочешь, — предложил Фарук.

— Если понадобится, приду возьму, — сказал я.

— Ты же сказал, что мой ободранный «анадол» смотрится тут не очень!

16

Когда стихает весь этот гадкий шум, когда смолкает шум пляжа, катеров, машин, телевизора, детские крики, песни, радио, выкрики пьяных, ругательства и когда мимо нашей калитки с громкой музыкой проезжает и скрывается из виду последняя машина, я медленно встаю с кровати, подхожу к ставням и прислушиваюсь к тому, что происходит на улице. Там совершенно никого нет, все устали и спят. Есть только ветер, он слегка колышет деревья, и легкая зыбь морских волн, и когда даже это движение замирает, тогда слышится то пение сверчка, то растерянное карканье вороны, то бессовестный собачий лай. И тогда я тихонько толкаю ставни, слушаю их скрип, слушаю длинную-предлинную тишину. А потом я думаю о том, что живу уже девяносто лет, и мне становится страшно. Кажется, у меня мерзнут ноги от легкого ветерка, подувшего из травы, куда падает моя тень. И ветерок пугает меня: не вернуться ли мне в теплую тьму одеяла, не укрыться ли в ней? Но я стою там, чтобы еще лучше почувствовать ожидание безмолвия: я ждала и жду, будто вот-вот что-то произойдет, будто я условилась с кем-то, будто мир может показать мне нечто новое, а потом закрываю ставни, возвращаюсь в постель, присаживаюсь на край и. глядя на часы, натикавшие двадцать минут второго, думаю: нет ничего нового! В этом Селяхаттин тоже был не прав!

17

Проснувшись, я увидел, что солнце уже так высоко, что светит мне в плечо. Птицы поют на деревьях, а родители разговаривают в соседней комнате.

— Во сколько Хасан вчера лег? — спрашивает отец.

— Не знаю, — отвечает мать. — Я спала. Хочешь еще хлеба?

— Нет, — говорит отец. — Приду днем посмотреть, дома ли он.

18

Около пяти. Прошло много времени с тех пор, как солнце светило в окна влажного, покрытого плесенью подвала. Скоро я соберу свою сумку и пойду искать упоминания о чуме на свежем воздухе. В голове неразбериха. Я только что думал, что умею бесцельно бродить среди документов, не замечая ничего… А сейчас я усомнился в этом странном успехе… Только что история была сгустившейся туманной массой из миллиардов не связанных между собой фактов у меня в голове… Если я открою тетрадь и быстро перечитаю все, что написал, то, может быть, еще раз смогу почувствовать это! Ну так вот.

19

Все сидят за столом и молча едят при бледном свете лампы. Это тихий ужин: сначала Фарук-бей разговаривает с Нильгюн, они смеются, потом Метин-бей, не доев, встает и уходит из-за стола, другие хотят немного поговорить с Госпожой, а она спрашивает Метина, куда он пошел, но не получает ни слова в ответ. Как вы, Бабушка, спрашивают они и, так как больше им сказать нечего, предлагают — давайте мы завтра покатаем вас на машине, везде построили большие жилые дома, новые бетонные здания, дороги, мосты, давайте мы вам все покажем, Бабушка; но Госпожа молчит, иногда тихонько ворчит что-то в ответ, но в ее ворчании они не могут разобрать ни слова; ведь Госпожа бормочет, не подбирая слов и глядя перед собой, словно осуждает свою еду, а если и подымает голову от тарелки, то будто потому, что чем-то удивлена — ведь она все время удивляется: как это ее внуки до сих пор не смогли понять, что их Бабушка не способна ни на что, кроме как испытывать отвращение. И тогда я и они еще раз убедятся, что им нужно помолчать, но потом забудут об этом и разозлят ее, а вспомнив, что злить ее тоже не нужно, начнут шептаться.

20

Поужинав, отец рано ушел со своими билетами по барам, и тогда я тоже ушел из дома, не сказав ничего матери. Я пошел в кофейню, смотрю — все уже там, есть и два новеньких парня, Мустафа им рассказывает обо всем. Я сел, не привлекая к себе внимания, и стал слушать: да, говорил Мустафа, мир хотят разделить две супердержавы, еврей Маркс врет, потому что миром правит не то, что он называет классовой борьбой, а национализм, и самая националистическая страна — Россия, и самая империалистическая — тоже. Потом он рассказал, что центром мира является Ближний Восток, а центром Ближнего Востока — Турция. И огромные силы руками своих агентов устраивают провокации и споры о том, кто мусульманин, а кто — турок, чтобы разделить нас, уничтожить наши ряды, сплотившиеся против коммунизма; эти агенты везде, к сожалению, они могут быть среди нас, говорил он, даже среди нас Тогда все некоторое время помолчали. Затем Мустафа рассказал, что мы всегда были заодно и поэтому мы можем заставить империалистических обманщиков и клеветников-европейцев, которые называют нас варварами-турками, харкать собственной кровью, а мне показалось, что я слышу наши звонкие голоса, от которых христиане дрожат холодными зимними ночами. Потом я вдруг сильно разозлился, потому что один из двух новеньких, глупеньких юнцов, примкнувших к нам. сказал:

21

Джунейт вдруг открыл окно и заорал в темноту: все учителя — придурки, все учителя, все, и пока он так надрывался, Гюльнур расхохоталась и сказала: видите, ребята, он напился, и ему хорошо, а Джунейт кричал: подонки, они в этом году меня просто завалили, какое у вас право играть моей жизнью, и тут вдруг подоспели Фунда и Джейлян и сказали: тише, Джунейт, что ты делаешь, уже поздно, смотри — три часа ночи, соседи все спят, а Джунейт ответил им: да черт бы их побрал, этих соседей, оставь меня, сестренка, соседи с учителями заодно, и Джейлян сказала: тебе уже хватит, и попыталась отобрать у него сигарету с гашишем, но Джунейт не отдал и сказал: все курят, а виноват, что ли, я один, и Фунда крикнула ему, чтобы он услышал ее в этой отвратительной музыке и шуме: тогда замолчи и не кричи, ладно, и Джунейт вдруг успокоился и словно бы тут же забыл о своей ненависти и злобе и начал медленно покачиваться под этот рок. от которого у меня трещало в ушах, а потом они встали между мигающих разноцветных ламп, которые Туран установил, чтобы было как на дискотеке, и я смотрел на Джейлян, но она выглядела не очень-то грустной, она была красивой, чуть улыбалась, грустно, господи, я люблю эту девушку, я не знаю, что мне делать, помоги мне, что за дурацкая ситуация, мне что, в результате предстояло стать настоящим турецким влюбленным, безвольным и прыщавым, который сразу мечтает о женитьбе, как парни из нашей школы, которым вечно не везет с девушками, и поэтому они вечно унижают их, но при этом каждую ночь до утра строчат слезливые любовные стихи и прячут это убожество, полное жалких чувств, в свои папки от всех, чтобы утром со спокойным видом зрелого мужчины дразнить остальных, еще девственников, неприличными жестами, хватит, не думай об этом, Метин, я ненавижу всех их, я никогда не буду похожим на них, я стану богатеем и бабником, хладнокровным и известным во всем мире, да-да, когда ты увидишь в газетах мою фотографию с графом де Рушфольтен,[56] а на следующий год — репортаж о повседневной жизни великого турецкого физика в Америке, и фотографию, где объектив «Times» ловит нас с некой леди, когда мы идем за руку в итальянских Альпах, и огромную фотографию на первой странице «Хюррийет» с моей третьей женой, красивой дочкой одного из мексиканских нефтяных миллионеров во время моего приезда в Турцию ради круиза по Эгейскому и Средиземному морям на собственной яхте, тогда посмотрим, скажешь ли ты, Джейлян: я люблю Метина, и тогда… Господи, сколько же я выпил, и я продолжал смотреть на Джейлян и на ее красивое лицо, казавшееся растерянным из-за гашиша, и вдруг я слышу, что кто-то из нашей сумасшедшей, оцепеневшей, возбужденной компании мычит, господи, слышу и как они воют и мычат и не знаю от чего, но мне тоже хочется замычать, закричать, и вот я уже кричу вместе с ними, сначала из моего горла вырывается бессмысленный вопль, а потом я начинаю кричать как загнанное животное, и тут Гюльнур внезапно говорит: ну-ка, помолчи, Метин, помолчи, ты не можешь кричать вместе с ними, и, указав на скрученную сигарету в руках, добавила: ты же не куришь, а я улыбнулся, решив, что это шутка, и потом серьезно сказал ей, что я выпил бутылку виски, ясно тебе, подруга, бутылка виски действует гораздо сильнее, чем эта ваша дурацкая сигарета, в ней слишком мало гашиша, и выпил я бутылку сам, никому не давал, но она меня не слушала, а говорила: трус несчастный, осторожничает он, чего ты не куришь, Турана постеснялся бы, какое у тебя право портить парню последний вечер перед армией, и тогда я ответил: ладно, потянулся и взял у нее сигарету, смотри, Джейлян, как я курю, совсем как ты, я люблю тебя, и я еще раз затянулся, и Гюльнур сказала: ну, молодец, вот так, я затянулся опять и вернул ей сигарету, и тогда Гюльнур поняла, что я смотрю на тебя, Джейлян, хохотнула и сказала: смотри, Метин, твоя тоже летает, тебе надо много курить, чтобы догнать ее, а я подумал, что она назвала тебя, Джейлян, «твоя», и ничего не сказал, но Гюльнур спросила: попытаешься ее заполучить, я опять ничего не ответил, а Гюльнур сказала, если ты быстро не отобьешь ее. Метин, то голову даю, Фикрет ее отобьет, и сделала движение, как будто провела по шее кончиком своей сигареты, а я все молчал, и когда она спросила, где Фикрет, я допил свой стакан и, сказав, что иду налить себе еще, смылся от нее, чтобы не вышло позора, Гюлюнур в это время хохотала, и пока я в темноте искал бутылку, меня вдруг обнимает Зейнеб, не понимаю, откуда она взялась, и говорит: давай потанцуем, ладно тебе, Метин, такая классная музыка, и я сказал: ладно, она меня обняла, смотрите, как мы танцуем, не думайте, что я с утра до вечера думаю о Джейлян, смотрите, вот я танцую с толстухой Зейнеб, мне это быстро надоело, потому что она сразу, сощурив глаза, как спокойная сытая кошка, завела песню о том, какой сейчас романтичный момент, и пока я думаю, как бы от нее избавиться, кто-то начинает пинать меня по заднице, черт вас подери, еще и свет погасили, целуйтесь, целуйтесь, кричат они нам, и я в темноте оттолкнул от себя эту горячую, как подушка, толстуху и смотался, стал искать, куда подевались эти стаканы и виски, и один раз получил по лицу настоящей подушкой, да, ах так, и я врезал со всей силы кому-то в темноте и услышал, как застонал Тургай, в дверях на кухню встречаю Ведата, он смотрит на меня как идиот, а потом тянется ко мне и говорит: братец, какое замечательное событие, правда, а я спросил его: что замечательного, и он, изумленный, ответил: ты что, дружок, не знаешь, у нас сейчас была помолвка, и, как серьезный супруг, знающий свои обязанности, нежно положил руку на плечо Семы и спросил: разве не здорово, и я ответил: здорово, а он сказал: да, это замечательное событие, мы помолвились, ты меня поздравишь, и мы с ним целуемся, а у Семы вдруг становится такое лицо, что она вот-вот заплачет, я растерялся и, когда уже собирался сбежать, Ведат меня все равно ловит, и мы еще раз поцеловались, и мне страшно, что эта англичанка увидит наши поцелуи и решит, что мы — голубые, и вспоминаю, что в школе, в школьных спальнях у всех одна забота — выставить другого гомиком, чокнутые вы все, больные, умственно отсталые, ненормальные придурки, ведут себя, как голубые с юнцами, у которых еще усы не растут, слава богу, у меня-то уже растут, неужели растут, конечно, считается, что растут, если захочу — даже усы могу отпустить, будет неплохо, есть у меня щетина, хотя на самом деле неотесанный Сулейман однажды сделал и со мной такое, но в ответ я залез на него, пока он спал, и отплатил ему, опозорив его перед всеми в спальне, и если бы я так не сделал, то эти недотрахавшиеся дикари будут издеваться над тобой, так же как они издевались над бедным Джемом, дикари такие, успокойся, Метин, не бери в голову, в следующем году ты уже будешь в Америке, надо потерпеть еще один год в этой стране дураков, а вы, Фарук и Нильгюн, попляшете у меня, если я в следующем году не смогу уехать в Америку оттого, что не будет денег, и тут наконец я нашел кухню и увидел там Хюлью и Турана; Хюлья плакала, а Туран подставил свою лысую голову под кран, увидев меня, выпрямился и внезапно дал мне сильную затрещину, а когда я спросил, где все бутылки и стаканы, ответил, стаканы здесь, но не показал где, и когда я опять спросил где, опять ответил: да вон там, и опять никуда не показал, и когда я наконец открыл шкафы и стал искать, Туран обнял Хюлью, они начали страстно целоваться, кусая друг друга, словно зубы друг у друга выдирают, а я подумал, и мы так могли бы с тобой, Джейлян, и потом они еще какое-то время целовались, издавая странные звуки, а потом Хюлья, высвободив рот изо рта Турана и переводя дыхание, сказала: все пройдет, милый, пройдет и кончится, но тогда Туран вспылил и сказал, что ты понимаешь в армии, в армии служат мужчины, и, разозлившись еще больше, вырвался из рук Хюльи и рявкнул: кто не служит в армии — не мужчина, ударил меня по спине еще раз и говорит: эй ты, а ты у нас мужчина, говори, мужчина, еще смеешься, что — так уверен в себе, ну давай тогда померяем — у кого длиннее, посмотрим, какой ты мужчина, и когда он потянулся к пуговицам на брюках, Хюлья сказала: что ты делаешь, не надо, перестань, Туран, и он тогда говорит: ладно, через два дня уйду в армию, но завтра вечером тоже будем веселиться, ладно, а Хюлья его спрашивает: а если твой отец не разрешит, что тогда, а Туран закричал: да срать я на него хотел, на этого деревенщину, хватит с меня, если ты отец, будь отцом, разве я не должен закончить лицей, потому что ты этого захотел, а ты в армию меня отправляешь, что, у меня с головой, что ли, не в порядке, болван чертов, пойми ты своего сына, наконец, что ты за отец такой, я человеком не могу стать, понимаешь ты это, я расколочу тебе машину, и «мерседес» возьму, слышишь — клянусь, в столб на нем въеду, Хюлья, пусть он поймет, кричал Туран, а Хюлья простонала: нет, не делай этого, Туран, не надо, и Туран врезал мне еще раз и внезапно стал покачиваться в такт музыке, гремевшей откуда-то из комнаты, и будто забыл про нас всех, и медленно исчезает среди музыки и огней, мигающих в полумраке сигаретного дыма с травкой, Хюлья бежит за ним следом, а я наконец наливаю себе выпить, потом я встречаю Тургая, он говорит мне, давай, пойдем с нами, мы идем купаться голяком, я внезапно заволновался и спросил, кто идет, а он засмеялся и сказал: вот дурак, без девчонок, естественно, и без Джейлян тоже, и я удивился, что он так сказал, и подумал о тебе, Джейлян: как это все так быстро поняли, что я тебя люблю, как догадались, что я больше не могу ни о чем думать, кроме тебя, где ты, Джейлян, в этой тьме, дыме и музыке, хоть бы уж окна открыли, я искал тебя, Джейлян, где ты, черт побери, искал и не мог найти, но беспокоиться не стал, а потом, когда увидел, что ты танцуешь, а рядом с тобой Фикрет, сказал себе: успокойся, Метин, не придавай значения, и с безразличным видом пошел и сел куда-то, пью с удовольствием свой виски, и вдруг музыка внезапно смолкла, кто-то включил турецкий национальный танец, все сразу вскочили — ай-да-ай-да! — танцевать, таким танцам учатся на свадьбах в небогатых деревенских семьях, и мы берем друг друга за руки, я держу тебя под руку, Джейлян, и украдкой смотрю — ну конечно, Фикрет взял тебя под руку с другой стороны, и мы пошли по кругу, господи, совсем по-турецки, как на какой-нибудь свадьбе дальних родственников, и когда круг разорвался, мы пошли паровозиком кругом по залу, потом те, кто был в голове, вышли в сад, и весь паровозик за ними тоже оказался в саду, через другую дверь заходим обратно в дом, я чувствую у себя на плече красивую руку Джейлян и думаю, что скажут соседи, мы вошли на кухню, там паровозик распался, но Фикрет рук не отпустил, и мы остались втроем, Джейлян, на кухне мы увидели, что Сема открыла холодильник, смотрит внутрь и плачет, и услышали, как Ведат с видом серьезного мужа сказал: давай, милая, теперь я отвезу тебя домой, а Сема смотрит в холодильник и плачет, как будто в холодильнике лежит то, из-за чего она плачет, а Ведат спрашивает: что твоя мама скажет, уже поздно, а Сема отвечает: я ненавижу свою мать, но ты сейчас с ней заодно, а Ведат отвечает: отдай-ка мне этот нож, и когда он сказал это, Сема внезапно швырнула на землю нож, который держала в руке, а я в это время кладу тебе, Джейлян, руку на плечо, как будто это самое обычное движение и как будто я защищаю тебя от чего-то, и я увел тебя из кухни, Джейлян, а ты ко мне прижалась, да-да, мы вместе вдвоем, вот, смотрите на нас, мы вошли в комнату, все кричат, скачут, а я очень счастлив, потому что ты ко мне прижалась, но вдруг внезапно Джейлян отстранилась от меня и убежала, куда — не знаю, я думаю — не пойти ли за ней, как вдруг смотрю — я опять рядом с Джейлян, опять смотрю — мы вместе танцуем, снова смотрю — я держу ее за руку, и потом опять вижу — снова ее нет, но какая теперь разница, теперь все понятно, и я очень счастлив, и с трудом стою на ногах, и внезапно думаю, что больше никогда тебя не увижу, и тогда мне становится очень страшно, Джейлян, и отчего-то я думаю, что никогда не смогу заставить тебя полюбить меня, и, чувствуя, что надежды нет, ищу тебя, Джейлян, где ты, я хочу тебя, Джейлян, где ты, Джейлян, я очень люблю тебя, Джейлян, где ты, Джейлян, где ты, милая, в этом мерзком дыме и тумане, среди разлетающихся красок, подушек и кулаков, криков и музыки, где ты, я ищу тебя и чувствую себя беспомощным и несчастным, как в детстве, когда я думал о том, что все дети по вечерам возвращаются домой и их целуют их мамы, а у меня мамы нет, или когда я по выходным чувствовал себя очень одиноким в школьной спальне и ненавидел себя и одиночество, и когда думал, что в доме у тети меня никто не любит, и когда думаю, что у всех есть деньги, а у меня — нет, и поэтому мне надо совершить великие открытия и разбогатеть в Америке, с помощью моей сообразительности и таланта, но, Джейлян, зачем нужны все эти сложности и зачем нужна эта Америка, где захочешь — там и будем жить, хочешь — здесь останемся, Турция — не такая уж и поганая страна, новые места есть, новые магазины открываются, и однажды и эта слепая бессмыслица в нашем обществе закончится, и мы сможем купить в стамбульских магазинах все, что продается в Америке и Европе, давай поженимся, у меня очень хорошая голова, и в кармане у меня сейчас ровно четырнадцать тысяч лир, ни у кого столько нет, если хочешь, я буду где-нибудь работать и сделаю карьеру, а если хочешь — деньги будут для нас не важны, хочешь, Джейлян, где ты, мы будем вместе учиться в университете, где ты, Джейлян, или вы с Фикретом уже сели в его машину и уехали, не может такого быть, я очень тебя люблю, и вот, боже мой, я вижу тебя, ты сидишь в углу одна: я одна, я маленькая, мне плохо, красавица моя, ангел мой, что случилось, что тебя огорчает, скажи мне, или тебя родители твои расстраивают, скажи мне, и я сажусь рядом с тобой, хочу спросить, почему ты такая печальная и расстроенная, но ничего сказать не могу и молчу, и когда наконец заговариваю, просто чтобы сказать что-нибудь, то, как всегда, с моих губ слетают самые безжизненные и банальные слова, и я спрашиваю: ты устала, а ты, восприняв мой вопрос всерьез, переспрашиваешь: я, да, у меня голова немного болит, а я опять долго сижу молча, потому что опять не могу подыскать слов, и мне неудобно, из-за этого и от грохочущей музыки чувствую какую-то вялость, и вдруг Джейлян весело и жизнерадостно рассмеялась и, глядя в мое глупеющее лицо, говорит: ты такой милый и хороший, Метин, ну-ка скажи, сколько будет двадцать семь умножить на семнадцать, и тогда я, не знаю почему, внезапно злюсь на себя, кладу руку тебе на плечо, а потом твоя красивая голова ложится ко мне на плечо, и я чувствую твою голову у себя на плече, и это невероятное счастье, я вдыхаю запах твоих волос и твоей кожи, а потом ты вдруг говоришь: здесь очень душно, Метин, выйдем ненадолго, и мы сразу встаем, о господи, и вместе, да-да, вместе, выходим на улицу из всей этой грязи и шума, моя рука у тебя на плече, мы прижались друг к другу, стали опорой друг для друга, убегаем от этой отвратительной музыки и толпы как двое одиноких, беспомощных влюбленных, что поддерживают друг друга своей любовью в этом пошлом, ужасном и уродливом мире, и вот все осталось позади, и мы идем вдвоем под деревьями по тихим, пустым и печальным улицам, и смотрим на далекие разноцветные беззвучные огни баров и ресторанов, и разговариваем, по-настоящему и глубоко понимая друг друга, не только как влюбленные, которым все завидуют, потому что они не просто любят друг друга, а еще и как близкие друзья, и я тебе говорю: какой приятный свежий воздух, а Джейлян отвечает, что не боится своих родителей и что ее отец на самом деле хороший человек, но немного традиционный, а я говорю: как жаль, что я не смог получше познакомиться с твоими родителями и что мои родители умерли, и Джейлян говорит мне. что хочет увидеть мир, изучать журналистику и стать журналисткой, говорит: ты не смотри, что здесь я такая, мы здесь все время развлекаемся, ничего не делаем, но я не хочу быть такой, я хочу быть как та женщина, как же ее звали, та итальянская журналистка, помнишь, она все время со знаменитостями интервью проводит, разговаривает с Киссинджером или Энвером Седатом, да, я знаю, чтобы быть такой, как она, надо быть очень образованной, вот ты, Метин, такой, но я с утра до вечера не могу книжки читать, я и просто жить хочу тоже, знаешь, я ведь в этом году очень хорошо закончила класс, перешла в следующий и теперь хочу веселиться, все время книги же невозможно читать, у нас в школе был такой парень, очень много читал и потом сошел с ума, его в сумасшедший дом положили, что скажешь, Метин, а я ничего не говорю и думаю только лишь то, что ты красивая, а ты все рассказываешь о твоем отце, о школе, о своих друзьях, о планах на будущее, о том, что ты думаешь о Турции и Европе, и ты такая красивая, такая красивая, когда свет уличных фонарей сквозь листву деревьев падает на твое лицо, ты красивая, когда куришь, задумчивая, с грустным выражением лица, словно твоя жизнь полна всяких проблем, и красивая, когда отбрасываешь волосы со лба, господи, ты такая красивая, что сразу хочется от тебя ребенка, и я внезапно сказал: пошли на пляж, смотри, как красиво, никого нет. как спокойно, ха, сказала она, хорошо, пойдем, мы пришли на пляж, Джейлян снимает свои туфли и держит их в руке, шагая но тихому песку, и ее йоги на песке сияют непонятным светом, я не знаю, откуда этот свет, мы идем по берегу, и она еще немного рассказ зала о своей школе и о том, чем хочет заниматься в жизни, а потом медленно шагнула своими красивыми ногами в темную загадочную воду, и тогда я увидел, что она я рядом со мной, и недостижимо далека от меня, и пока она говорила и шлепала ногами по воде, она показалась мне грубой и притягательной, бездушной и мучительной, заурядной и невероятной, и смертельно опасной, и я перестал видеть что-либо, кроме ее ног, плескавшихся в воде, как веселые рыбки, а когда она сказала, что теперь хочет жить, как европейцы, я уже ее не слушал, а чувствовал лишь влажный и липкий жар, залах водорослей, моря и ее кожи, думал о том, что мы здесь одни, и смотрел на ее юные стройные и манящие ноги, сиявшие в воде, как слоновая кость, и вдруг я вошел в воду прямо в обуви и обнял тебя, Джейлян: я тебя очень люблю, и она сначала, улыбнувшись, спросила, что ты делаешь, я тебя люблю, ответил я и захотел поцеловать ее в щеку, Метин, сказала она, ты очень пьян, а потом, кажется, испугалась, я силой вывел ее на берег и подхватил, и мы упали на песок, и пока она дрожала и отбивалась, лежа подо мной, мои руки нашли ее грудь и сжали ее, она твердила: нет, Метин, нет, что ты делаешь, с ума ты сошел, что ли, ты пьян, а я отвечал ей: я очень тебя люблю, а Джейлян отвечала: нет, перестань, а я целовал ее щеки, уши. шею и вдыхал ее невероятный аромат, но она меня продолжала отталкивать, а я опять сказал: я очень тебя люблю, и когда она меня опять оттолкнула, в голове у меня все совершенно перемешалось: как ты можешь так отталкивать меня, как будто я какой-нибудь негодяй, и я прижал ее еще сильнее, задрал ей юбку, эти Длинные загорелые невероятные ноги иод моими пальцами, а жаркое тело, казавшееся мне далеким и недосягаемым, — вот здесь, между моих ног, мне все еще не верится, это как сон, и я расстегиваю молнию на брюках, а она все еще твердит: нет, нельзя, и толкает меня, почему, Джейлян, почему, я так тебя люблю, и вдруг она меня толкает еще раз, и мы боремся и катаемся по песку, как кошка с собакой, какая же все это глупость, как же все безнадежно, а она все твердит: нет, нельзя, ты пьян, ладно, ладно, я не такой негодяй, вот, все, ладно, перестал, подумаешь — трахнулись бы, и что такого, но нет, я не насильник, можно я только немножко тебя поцелую, и пойми, что я тебя люблю, говорю я, я не сдержался, это из-за жары, вот и все, как же все пошло, бестолково и глупо, все, я отпустил тебя, пусть выбирается из-под меня, а мой взбудораженный орган успокоится, не набрав скорости и не обретя покоя, а уткнувшись в холодный бессмысленный песок, все, все я отпустил тебя, застегиваю молнию и ложусь, глядя в небо, тупо смотрю на звезды, оставь меня в покое, ладно, давай, беги, расскажи все своим друзьям, ой, ребята, осторожно, Метин какой-то ненормальный, напал на меня, жлоб невоспитанный, и так было ясно, что он ничем не отличается от насильников с фотографий в газетах, господи, я сейчас заплачу, Джейлян, все, соберу чемодан и вернусь в Стамбул, хватит с меня этих приключений в Дженнет-хисаре. Значит, чтобы в Турции переспать с красивой девушкой, надо быть или миллионером, или сразу на ней жениться, все, мне все ясно, в следующем году студент колледжа будет в Америке, а до конца этого лета будет давать уроки математики и английского, кретинам добро пожаловать, час — двести пятьдесят лир, и пока я все лето буду зарабатывать деньги в маленьком жарком и душном доме тети, Джейлян будет здесь с Фикретом, нет, нет, это несправедливо, девушек нужно завоевывать не деньгами, а умом, способностями и красотой, перестань, Метин, какая тебе разница, посмотри на эти звезды, что означают эти сияющие, дрожащие звезды, ведь на них смотрят и читают стихи, интересно, зачем читают, можно подумать, что-то при этом чувствуют, вот ерунда, просто у них в голове каша, и это они называют чувством, нет, я знаю, почему стихи читают, главная идея — заклеить женщину и заработать денег, да, идиоты вы, все получается, когда хорошенько подумаешь, когда я поеду в Америку, сразу сделаю очень важное научное открытие по физике, очень простое, но до которого никто еще не додумался, и сразу же опубликую его в журнале «Annalen der Physik». где Эйнштейн опубликовал свои первые научные открытия, и после того, как я мгновенно стану знаменитым и богатым, наши приедут умолять меня, чтобы я поделился со своими соотечественниками тайнами и формулами ракет, которые я сконструировал, и чтобы я запустил их — ну что тебе стоит? — на головы греков, и тогда я приеду ненадолго, всего на неделю, раз в году — к сожалению, у меня нет времени, — к себе на виллу в Бодрум, которая будет больше и дороже виллы миллиардера Эртегюна, а Фикрет с Джейлян тогда, наверное, уже поженятся, откуда ты это взял, у них же ничего нет, мне вдруг стало страшно, Джейлян, Джейлян, где ты, наверное, бросила меня и убежала, взахлеб рассказывает Другим: он чуть было меня не изнасиловал. Но нет, я не разрешал ей меня позорить, да и не такая она заурядная, но, может быть, все-таки ушла с пляжа и рассказала всем, я буду опозорен, а может быть, не ушла, но извиняться не стану, ждет, конечно, что я буду умолять, где она сейчас, я даже не в состоянии поднять голову и посмотреть, я засыпаю, вот ничтожество-то, я здесь на песке совсем один, никого у меня нет, и все из-за вас, мама, папа, почему вы рано умерли, разве у кого-нибудь родители так рано бросают своих детей, хоть бы наследство мне оставили, тогда я был бы как они, но вы не оставили денег, а оставили только ленивого толстяка, моего старшего братца, да идейную старшую сестрицу, да еще слабоумную Бабушку и ее карлика, да еще этот дурацкий, прогнивший старый дом-развалюху, и снести его не дают, нет же, я снесу его, черт бы его побрал, я знаю, почему вы денег не смогли заработать, трусы, жизни испугались, смелости у вас не хватило даже на обман, нужный, чтобы заработать денег, а чтобы заработать деньги, нужна смелость, талант и отвага, все это у меня есть, и я заработаю денег, но мне вас жалко, и себя тоже, потому что я сирота, и я думаю о вас и своем одиночестве, думаю и боюсь, что заплачу, и вдруг я слышу голос Джейлян: ты плачешь, Метин, спросила она, значит, она не ушла; я? не-е, чего мне плакать, ответил я и очень удивился; ну тогда ладно, сказала Джейлян, мне так показалось, давай вставай, пора возвращаться, хорошо-хорошо, сказал я, сейчас встану, а сам лежу, не двигаясь, как дурак, смотрю на звезды, а Джейлян опять говорит: Метин, вставай уже. и протянула мне руку, подымает меня, тогда я встал — с трудом держусь на ногах, качаюсь и смотрю на Джейлян, вот, значит, девушка, которую я только что чуть не изнасиловал, курит как ни в чем не бывало, как странно, я спросил — просто чтобы спросить что-то, — как ты, она ответила: хорошо, на блузке пуговицы оторвались, но сказала это без злобы, и я подумал; какая она милая и хорошая, мне стало стыдно, господи, не понимаю, что мне делать, помолчал немного, ты сердишься на меня, спросил к, я был очень пьян, извини, нет-нет, что ты, не сержусь, ответила она, такое иногда случается, мы оба пьяные, я удивился и спросил: а что ты думаешь, Джейлян, а она ответила: ничего не думаю, и добавила: давай, пошли обратно, мы стали возвращаться, как вдруг она увидела мои мокрые ботинки и засмеялась, и тогда мне спять захотелось ее обнять, я ничего ведь не понимаю, и тогда Джейлян сказала: хочешь, пошли к вам, переодень ботинки и тогда я еще больше удивился, мы вышли с пляжа, не разговаривая ни о чем, пошли но тихим улицам, шли я вдыхали запах жимолости и сухой травы из прохладных темных садов и нагревшегося бетона, и когда подошла к калитке сада у нашего дома, мне стало стыдно из-за этого нищего, ветхого дома, я сержусь на этих лентяев, у Бабушки все еще горит свет, и вдруг вижу — о господи, за столом на балконе в темноте сидит мой осоловевший брат, потом тень его шевельнулась, значит, не спит, качается на ножках стула, так поздно ночью, нет, уже рано утром, и я сказал ему: здравствуй, хочу вас познакомить, Джейлян, Фарук, мой старший брат, они оба сказали, что им очень приятно, а я почувствовал, что у моего брата изо рта отвратительно воняет алкоголем, и, чтобы не оставлять их вдвоем, сразу побежал наверх, быстро переодел носки и ботинки, и, когда я спустился вниз, Фарук затянул:

22

— Вы успели запомнить номер машины? — спросил Мустафа.

— Белый «анадол», — сказал Сердар. — Узнаю его, если еще раз увижу.

— Ты разглядел тех, кто был внутри?

— Парень с девчонкой, — сказал Яшар.

— Лица разглядели? — спросил Мустафа.

Никто ничего не сказал, и я тоже: ведь я узнал Метина, но была ли рядом с ним ты, Нильгюн, я не понял. Этим ранним утром вы чуть не задавили нас… Мне не хотелось думать о возможном продолжении, когда я услышал, какими ругательствами осыпают вас наши. Я всего лишь пишу большие буквы на стенах и просто выполняю свои обязанности. Сердар, Мустафа и новички теперь ничего не делают, а только сидят по углам и курят, а я — смотрите на меня, — я продолжаю писать на стенах о том, что будет здесь коммунистам: могила им здесь будет, да, могила!

23

Реджеп взял мой поднос и унес его на кухню, а потом ушел на рынок. Когда он пришел обратно, с ним был кто-то еще. По легкой как перышко походке, я поняла, что это Нильгюн. Она поднялась наверх, открыла дверь в мою комнату и посмотрела на меня: волосы мокрые, ходила на море. Потом она ушла. И до самой ее смерти ко мне в комнату больше никто из них не заходил. Я лежала в постели и слушала звуки мира. Сначала внизу разговаривали Нильгюн и Фарук, а потом отвратительный шум, что доносится по субботам с пляжа, стал невыносимо громким. Сон никак не приходил ко мне, и я говорила: видишь, Селяхаттин, на земле наконец настал тот ад, что казался тебе раем; слышишь его звуки? Все равны, каждый, кто сколько-то заплатил, может войти, раздеться и лечь вместе с другими! Слышишь? Я встала и закрыла ставни и окно, чтобы не слушать. Долго ждала обеда, чтобы погрузиться в забытье дневного сна. Реджеп опоздал. Сказал — ходил на похороны какого-то рыбака. На обед я решила не спускаться. Реджеп забрал у меня поднос и, прикрыв мне дверь, ушел. Я жду, когда придет послеобеденный сон.

24

Я увидел что-то странное и необычное и сразу проснулся, но, поняв, что все, что я видел, было во сне, очень расстроился. Во сне я видел старика в плаще, который летал вокруг моей головы и звал меня: «Фарук! Фарук!» Наверное, он собирался открыть мне тайну истории, но все тянул и никак не говорил. Я, почему-то веривший, что все имеет свою цену, страдал, сгорая от нетерпения, ради знаний, почему-то стыдился этого и говорил себе: надо крепче стиснуть зубы, дождаться и узнать, но стыд внезапно стал нестерпимым, и я проснулся весь в поту. Сейчас я слышу шум пляжа, проехавшую мимо калитки сада машину и шум катеров и пароходов. Долгий послеобеденный сон не помог мне: я пил вчера всю ночь, и поэтому сейчас мне все еще хотелось спать. Я посмотрел на часы — время без четверти четыре. Пить еще рано, но я встал.

25

Мы сидели у Турана. Все решили, что вчера ночью они славно повеселились, поэтому хотели сегодня ночью повторить то же самое.

— Кто-нибудь хочет шоколада? — спросил Тургай.

— Я! — отозвалась Зейнеб.

— Ой, этот шоколад! — сказала Гюльнур. — Я скоро лопну! Она поднялась с сердитым видом. — Чего сегодня вечером все такие скучные? Я знаю: вы не выспались, поэтому! Здесь так скучно, никто не веселится.

26

— Хорошо мы проучили этого бедолагу! — сказал Сердар.

— Ты перегибаешь палку, — сказал Мустафа. — А если он пойдет в полицию?

— Не пойдет, — ответил Сердар. — Ты что, не видел, что он — трус?

— А зачем ты забрал у него эту тетрадь с пластинкой? — спросил Мустафа.

И тогда я заметил, что вместе с пластинкой, забытой тобой в машине, Сердар взял и тетрадь Фарука. Мы пришли в Нижний квартал, и тогда он остановился под фонарем рассмотреть обложку пластинки.

27

Когда я понял, что на земле лежит Нильгюн, а тот, кто ее бил и теперь убегает, — Хасан, я сказал себе: чего ты стоишь? Беги, Реджеп, беги! Бросив авоськи на землю, я подбежал к ней.

— Нильгюн. Нильгюн, как ты, девочка моя?

Она свернулась калачиком, как в постели, уткнулась лицом в асфальт и дрожит, обхватив голову руками. И извивается так, словно не телу ее больно, а душе, и стонет она только потому, что не догадалась закричать.

28

Она рассказала об аптекарше и ее муже, о том, как она, держась за Реджепа, дошла до дома, и в этот момент я решил опять спросить ее, как она себя чувствует. Она, кажется, поняла это по моим глазам и сказала:

— Ничего, Фарук. Это как прививка.

— Прививку ты ждешь, — сказал я. — Но, черт побери, все равно боишься, думая об игле. Понимаешь?

29

Время далеко за полночь, но я все еще слышу легкий шум в доме, и мне интересно: что они делают там, внизу, почему не спят и никак не отдадут мне безмолвную ночь? Я встала с кровати, подошла к окну и выглянула вниз — вот, свет Реджепа еще освещает сад — что ты там делаешь, карлик? Я испугалась! Он ведь коварный: он взглянет на меня, и я понимаю, что он следит за всем во мне, смотрит и наблюдает за каждым движением моих рук, замышляет что-то в своей огромной голове. Кажется, они теперь и ночь хотят мне отравить, и мысли мои замарать хотят. Я вспомнила со страхом: однажды ночью Селяхаттин пришел ко мне в комнату, чтобы не дать мне очиститься от повседневной грязи, погрузившись в наивное простодушие своих мыслей, чтобы я, как он, испытала боль. Вспомнив об этом, я опять испугалась, задрожала, как от холода, — он сказал, что открыл смерть. Я испугалась еще больше, отошла от темного окна, моя тень, падавшая на сад, пропала, я быстро вернулась в кровать, забралась под одеяло и стала вспоминать.

30

Мы сидели внизу вместе с Нильгюн. Услышав, что Госпожа зовет меня, я сразу встал и побежал по лестнице. Госпожа стояла на пороге своей комнаты.

— Беги сюда, Реджеп! — кричала она. — Что происходит в этом доме? Говори немедленно!

— Ничего! — ответил я, запыхавшись.

— Ну да, ничего! — сказала она. — Этот взбесился. Смотри!

31

Подняв коробку из-под краски, я немного подождал, пока глупый ежик высунет свой маленький глупый нос из колючек, и я немного повеселюсь. Но он не высунул. Собирается с мыслями, наверное. Я подождал еще немного, мне стало скучно, и, осторожно взяв ежика за одну из колючек, я поднял его вверх. Тебе сейчас больно, да? Я разжал пальцы, он шлепнулся на землю, перекатившись на спину. Вот жалкое создание этот дурной ежик. Мне тебя жаль, ты противный, надоел.

32

Я легла в кровать и ждала. Я лежала головой на подушке и ждала, что скоро, прежде чем уехать в Стамбул, они придут поцеловать мне руку, и поговорят со мной, и послушают меня. И вдруг растерялась: шум, доносившийся с первого этажа, совершенно стих! Я не слышу, чтобы кто-то переходил из комнаты в комнату, не слышу, как хлопают дверьми и открывают окна, я не слышу никаких разговоров, отзвук которых разносится эхом под потолком. И боюсь.

Примечания

Наверх

О проекте Реклама на сайте Вконтакте Livejournal Twitter RSS

Система Orphus:  1. Нашли ошибку в тексте  2. Выделите её мышкой  3. Нажмите Ctrl + Enter
Система Orphus

© 2008–2015 READFREE