READ FREE — лучшая электронная библиотека
Писатели
АБВГДЕЁЖЗИЙКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ

Главная
Биг-Сур (Big Sur)

image

4321654321
Рейтинг книги:  4.00  оценки: 1

Джек Керуак дал голос целому поколению в литературе, за свою короткую жизнь успел написать около 20 книг прозы и поэзии и стать самым известным и противоречивым автором своего времени. Одни клеймили его как ниспровергателя устоев, другие считали классиком современной культуры, но по его книгам учились писать все битники и хипстеры — писать не что знаешь, а что видишь, свято веря, что мир сам раскроет свою природу. Роман «В дороге» принес Керуаку всемирную славу и стал классикой американской литературы; это был рассказ о судьбе и боли целого поколения, выстроенный как джазовая импровизация. Несколько лет назад рукопись «В дороге» ушла с аукциона почти за 2,5 миллиона долларов, а сейчас роман обрел наконец и киновоплощение; продюсером проекта выступил Фрэнсис Форд Коппола (права на экранизацию он купил много лет назад), в фильме, который выходит на экраны в 2012 году, снялись Вигго Мортенсен, Стив Бушеми, Кирстен Данст, Эми Адаме. За романом «В дороге» последовали «Бродяги Дхармы», за «Бродягами Дхармы» — «Биг-Сур», документирующий борьбу «короля битников» с кризисом среднего возраста и мифом, который сам же Керуак и породил; борьбу огромного таланта и такой же огромной тяги к саморазрушению.

Автор: Керуак Джек

Скачать книгу Биг-сур: doc | fb2 | txt


1

Церковные колокола бросают на ветер печальную мелодию «Катлин», она разносится над трущобами скид-роу, где я просыпаюсь со стоном, несчастный, бедственно слипшийся после очередной пьянки, и главный стон оттого что сам поломал все инкогнито своего возвращения в Сан-Франциско, надрался как идиот с бродягами в закоулках и поломился прямо в Норт-Бич всех повидать хотя мы с Лоренцо Монсанто заранее в обширной переписке разработали подробный план как я по-тихому прокрадываюсь в город, звоню ему, называю кодовые имена: Адам Юлч или Лаладжи Палвертафт (тоже такие писатели) и он тайно отвозит меня в свою хижину в лесах Биг Сура полтора месяца в безмятежном уединении рубить дрова, таскать воду, сочинять, спать, гулять и т.д. – Вместо этого я врываюсь пьяный в его книжную лавку «Огни большого города» в самый разгар субботнего вечера и все меня узнают (несмотря на маскировку – рыбацкий плащ, шляпу и непромокаемые штаны) и с грохотом катятся в загул по всем знаменитым барам – вот он хренов «король битников», вернулся и поит всех подряд – И так два дня, включая воскресенье, когда Лоренцо по идее должен заехать за мной в «секретную» гостиницу на скид-роу («Марс-отель» на углу 4-й и Ховард-стрит), но я не отвечаю на звонок, служитель отпирает ему дверь, и что же он видит – на полу среди бутылок валяюсь я, рядом частично под кроватью Бен Фэган, на кровати храпит художник-битник Роберт Браунинг – «Ладно, – думает, – заберу его в следующие выходные, он наверное хочет отвиснуть недельку в городе, как обычно», – ну и уезжает в свой Биг Сур без меня уверенный что поступил правильно, но Боже мой, вот я просыпаюсь – а Бен с Браунингом уже ушли как-то умудрившись втащить меня на кровать, – под эти колокола так печально вызванивающие «Вернись ко мне моя Катлин» в туманных ветрах над крышами мрачно-похмельного Сан-Франциско, ооо вот я и допрыгался, не в силах уже довлачить бренное тело свое даже до спасительного убежища в лесах, не говоря уже о прямохождении по городу – Впервые я покинул дом (дом моей матери) с тех пор как напечатали «Дорогу», книгу «принесшую мне известность» до такой степени что три года меня сводил с ума бесконечный поток телеграмм, звонков, предложений, писем, репортеров, непрошеных гостей (только соберешься писать рассказ, под окном голос: ВЫ ЗАНЯТЫ?), или залетает газетчик в спальню где я сижу в пижаме, пытаясь записать сон – Подростки лезут через шестифутовый забор который я выстроил пытаясь отстоять свое право на личную жизнь – Веселые компашки с бутылками орут под окном кабинета: «Джек, выходи, хорош работать, пошли напьемся!» – Приходит тетка, говорит: «Я не спрашиваю, вы ли Джек Дулуоз, потому что он с бородой, только скажите пожалуйста как его найти, мне нужен настоящий битник на наше ежегодное Шиндиг-парти» – Пьяные визитеры блюют в кабинете, воруют книжки и даже карандаши – Незваные приятели неделями зависают на чистых простынях и сытной маминой кормежке – И я пьяный практически постоянно, чтобы как-то соответствовать этому бардаку, но в конце концов осознаю что окружен превосходящими силами противника, надо бежать, уединение или смерть – А тут Лоренцо пишет: «Приезжай, хижина ждет тебя, никто не узнает» и т.д., и я как уже сказано смылся из дому (Лонг-Айленд, Нортпорт) в Сан-Франциско, проехал 3000 миль в чудесном купе скорого поезда «Калифорнийский Зефир», глядя как мелькает в моем личном окошке Америка, впервые за три года был как следует счастлив, три дня и три ночи в купешке, растворимый кофе и бутерброды – Вверх по долине Гудзона, сквозь штат Нью-Йорк до Чикаго и далее прерии, горы, пустыня, наконец Калифорнийский хребет, все так легко и без усилий, будто сон, не то что трястись на попутках в прежние скудные времена, когда я еще не заработал себе на трансконтинентальный экспресс (по всей Америке студенты и школьники уверены: «Джеку Дулуозу 26 лет и он все время ездит автостопом» – а мне почти 40, я стар, устал, измучен и мчусь в купе по Американской равнине) – Ну и что же, прекрасный старт к убежищу столь щедро предложенному славным стариной Монсанто, только вместо легкого и гладкого продолжения я просыпаюсь пьяный, больной, в мерзости запустения, в ужасе от тоскливого колокола над крышами вперемешку со слезными воплями с улицы, где митингует Армия Спасения: «Сатана – причина твоего пьянства, Сатана – причина твоей распущенности, Сатана подстерегает тебя повсюду – покайся!» – и хуже того: слышно, как старые пьяницы блюют в соседних комнатах, скрипят ступенями, стонут – И этот стон, разбудивший меня, мой собственный стон на скомканных простынях, стон, порожденный чем-то огромным, ухнувшим в моей голове и сорвавшим ее с подушки как призрак.

2

И я озираю эту жалкую клетку, вот мой полный надежд рюкзак аккуратно набитый всем необходимым для жизни в лесу, вплоть до неотложной аптечки и хитростей пропитания, даже швейный наборчик заботливо собранный мамой (иголки, нитки, булавки, пуговицы, алюминиевые ножнички) – Даже медальончик Св. Христофора, с надеждой нашитый ею на клапан рюкзака – Полный походный набор вплоть до последнего свитерочка, носового платочка и теннисных тапочек (для прогулок) – И весь этот рюкзак многообещающе возвышается над безобразным завалом – бутылки из-под белого портвейна, окурки, мусор, кошмар… «Живо, или я пропал», – понимаю я: пропал обратно в пьяную безнадегу последних трех лет, физическую, духовную и метафизическую безнадегу, которую не проходят в школе, сколько ни читай экзистенциалистов или пессимистов, сколько ни глотай аяхуаски, мескалина или пейотля – О это пробуждение в делириум тременс, смертельный ужас течет из ушей подобно увесистой паутине какую плетут пауки жарких стран; ты будто горбатое чудище, что ревет под землею в горячей дымящейся жиже влача в никуда долгое жаркое бремя; будто стоишь по колено в кипящей свиной крови, ох по пояс в огромной сковороде дымящихся жирных помоев без капельки мыла – Лицо себя самого в зеркале исполненное невыносимой муки так горестно и безобразно что нельзя даже оплакивать этот предмет – столь уродливый, потерянный, утративший всякую связь с задуманным образцом и тем самым с какими бы то ни было слезами; будто вместо тебя самого в зеркале вдруг берроузовский «чужой» – Хватит! «Живо, или я пропал», – вскакиваю, для начала на голову, чтобы кровь прилила к заплывшим мозгам; душ в холле, свежая футболка, носки, белье, яростно собираюсь, хватаю рюкзак, выбегаю прочь, швырнув ключи на стойку, и вот я на холодной улице, мчусь в ближайший магазин за двухдневным запасом еды, пихаю покупки в рюкзак, бегом вдоль унылых улиц русской тоски, где бродяги уткнувшись лбами в колени сидят на туманных порогах ночного ужасного города откуда надо смотаться, иначе смерть – на автобусную остановку – Через полчаса я в автобусе с надписью «Монтерей», мы несемся по чистой неоновой трассе и всю дорогу я сплю, просыпаюсь изумленный, снова здоров, запах моря, водитель расталкивает меня: «Монтерей, конечная». – И это ей-Богу Монтерей, я стою сонный в два часа ночи, через дорогу смутно маячат рыбацкие мачты. Осталось спуститься 14 миль по побережью до моста через Рэтон-Каньон, а там пешком.

3

«Живо, или я пропал», – и я просаживаю восемь долларов на такси, ночь туманна, но иногда справа, где море, проблескивают звезды, а моря не видно, о нем только слышно от таксиста – «Что тут за места? Я первый раз».

– Сейчас увидишь – Рэтон-Каньон, смотри осторожно там в темноте.

4

А поутру (выспавшись в белом песке у ручья) я понимаю чем так страшен был мой путь – Тропа идет по стене на высоте тысячи футов, порою у самого обрыва, особенно там где перегон для скота, там еще сквозь пролом в утесе валит туман из соседней бухты, страшное дело, как будто одной мало было – Но хуже всего мост! Пробежавшись вдоль ручья в сторону моря, я вижу этот гибельный белый штрих в тысяче непреодолимых ахов вверху над моим крошечным лесом, просто невероятно, и чтоб было еще сердце-в-пяточнее – из-за поворота сузившейся тропинки выскакивает белопенный прибой и с грохотом рушится мировая волна, хоть отступай и спасайся в холмах – Более того, морскую синеву позади бушующего прибоя утыкали черные скалы, людоедские замки сочащиеся гибельной слизью, грозный оплот вековечной тоски с раболепными ртами пены у ног – Вот так вылетаешь с уютной лесной тропинки, с травинкой в зубах – и роняешь ее, узрев пред собой Страшный суд – Смотришь вверх на этот невероятно высокий мост и чуешь смерть, так и есть: под мостом возле самого моря – оп, екает сердце – машина, проломившая перила лет десять назад, пролетев тыщу футов, навзничь свалилась в песок и до сих пор там, торчит в небеса ржавыми колесами в разбрызганном беге изъеденных солью покрышек, торчат соломой драные сиденья, одинокий бензиновый насос, а людей больше нет -

5

Страшно было даже на другом мирном краю Рэтон-Каньона, на восточной его стороне, где Альф, домашний мул местных жителей, спал ночами соннейшим из снов под купой причудливых деревьев, а утром пасся в траве и проделывал медленный путь к побережью, где недвижно стоял в песке у воды персонажем древнего мифа – Позже я назвал его Альф Священный Буйвол – Страшной же была гора, возвышавшаяся там на востоке, бирманского типа гора с прихотливыми террасами и странной рисовой шляпой на макушке, куда я смотрел с бьющимся сердцем даже вначале, пока был еще в порядке (а через полтора месяца в полнолуние 3 сентября я сойду в этом каньоне с ума) – Гора напоминала мне мой недавний возвратный ночной кошмар о Нью-Йорке, сон о «Горе Мьен Мо», где стаи летучих лунных коней в поэтически развевающихся накидках кружат вокруг вершины на высоте «тысячи миль» (как говорилось во сне), там на вершине в одном из призрачных снов я видел огромные каменные скамьи в надмирной лунной тиши словно некогда принадлежавшие богам или великанам но давным-давно опустевшие, покрытые пылью и паутиной, и зло скрывалось где-то в глубине пирамиды где жило чудовище с большим бьющимся сердцем и что страшнее всего жалкие грязные уборщики, совершенно обычные, варили что-то на костерках – Узкие пыльные щели, куда я пытаюсь протиснуться опутанный ожерельем из помидорных плетей – Сны – Алкогольные кошмары – Бесконечные серии снов крутились вокруг этой вершины, в самый первый раз это была красивая но как-то устрашающе зеленая гора в клубах зеленоватой мглы, возвышающаяся над тропиками какой-то как бы «Мексики», но в то же время вокруг – пирамиды, пересохшие русла рек, другие страны полные вражеской пехоты, причем основная опасность – хулиганье, что кидается камнями по воскресеньям – И вот тут эта печальная гора как гора, да еще этот мост и машина, небось перевернулась в воздухе пару раз прежде чем грохнуться навзничь в песок – ни следа человеческих рук или ног или порванных галстуков (хоть сочиняй страшный стишок про Америку), ах и УХАНЬЕ сов в старых дуплистых стволах туманной чащобы на том конце каньона, куда я так и побоялся ходить – Это неприступный отвес у подножья Мьен Мо и дальше грубо скрюченные мертвые деревья и непролазный кустарник и заросли вереска Бог знает насколько глубокие, с тайными пещерами которых никто никогда не исследовал, даже индейцы X века – И огромный разлапистый папоротник среди разломанных молнией хвойных гигантов; мирно идешь по тропе и вдруг совсем рядом вырастает черная, тронутая вьюнком поверхность утеса – И океан нависает откуда-то сверху, так же как порт на старинной гравюре всегда выше города (что с содроганием отметил Рембо) – Столько зловещих примет, а потом еще эта летучая мышь когда я спал во дворе на лежанке, она закружила над головой совсем низко, древний страх: а ну как вцепится в волосы, эти бесшумные крылья, вам бы понравилось проснуться среди ночи от того что бесшумные крылья бьют по лицу и спросить себя: Верю ли я в вампиров? – На самом деле мышь влетела в мою освещенную лампой хижину в три часа ночи, когда я сидел и читал – что бы вы думали? (бр-р-р) «Доктора Джекилла и Мистера Хайда» – В общем-то неудивительно, что я сам за какие-то полтора месяца превратился из безмятежного Джекилла в издерганного Хайда, впервые в жизни потеряв контроль над механизмом умиротворения собственных мозгов.

6

Правда, в хижине Монсанто есть недостаток, например нет занавесок или сетки чтобы мухи днем не залетали, только ставни, и если в сырой туманный день оставить их открытыми – слишком холодно, а закроешь – темно, приходится жечь лампу средь бела дня – А больше в общем-то и нет недостатков – Все замечательно – И поначалу просто удивительно: только что гулял по вересковым полянам, прошел полмили – и вот уже дикое мглистое побережье, а надоест то и другое – сиди себе у ручья и мечтай над корягами – Так легко в лесу впадать в дрему и молиться местным духам: «Позвольте мне побыть здесь, я хочу только покоя» – и туманные вершины немо отвечают: ДА – И говорить себе (если вы вроде меня с теологическими замашками) (по крайней мере тогда, пока я не сошел с ума, у меня были такие замашки): «Бог, который есть всё, обладает глазом пробуждения, словно снится длинный сон о невыполнимой задаче, а просыпаешься – бац, нет задачи, все сделано и прошло» – И в потоке радости первых трех дней я уверенно говорю себе (не подозревая что случится со мной всего через три недели): «Хватит растрачивать себя, пора спокойно взирать на мир и даже наслаждаться им, сначала в лесу как сейчас, потом спокойно идти говорить с людьми, не бухать, не торчать, не бузить, не якшаться с битниками, пьяницами, торчками и так далее, не вопрошать себя: «О за что Господь терзает меня», вот что, быть одиночкой, путешествовать, разговаривать только с официантами, на самом деле, в Милане, в Париже, только с официантами, хватит этой агонии обращенной на себя самого… пора начать думать и наблюдать и сосредоточиться на том что через миллиарды лет вся земная поверхность какой мы ее сейчас знаем покроется ровным слоем ила… Ох, тут надо еще больше одинокости» – «Вернуться в детство, грызть яблоки, читать Катехизис – сидя на обочине, к дьяволу яркие огни Голливуда» (это я вспомнил ужасный случай где-то год назад, как мне пришлось три раза репетировать чтение собственной прозы под жарким прожектором шоу Стива Аллена в студии Бербанка, сотня техников ждет когда же я начну, Стив Аллен выжидающе смотрит на меня перебирая клавиши, а я сижу на дурацком стульчике и не могу прочесть ни слова, «Мне не надо РЕПЕТИРОВАТЬ, ей-Богу Стив!» – «Ну давай, нам просто нужен звук голоса, последний раз, а с костюмированной репетиции я тебя отпущу» – а я сижу потею, ни слова целую минуту, наконец говорю: «Нет, не могу», – и отправляюсь на ту сторону улицы напиться) (но ко всеобщему изумлению вечером все отлично прочел, продюсеры удивлены, мы едем отметить это дело и мне даже выдают голливудскую старлетку, правда она оказалась занудой, пыталась читать мне свои стихи, а про любовь говорить отказывалась – ибо в Голливуде, ребята, за любовь надо денежки платить) – Теперь все эти замечательные длинные воспоминания, когда сидишь, лежишь или гуляешь неторопливо припоминая все детали жизни, обретают (как, должно быть, у Пруста в его запечатанной комнате) качество такого приятного внутреннего кино, которое сам себе показываешь по желанию, для дальнейшего изучения – И развлечения – И я представляю себе что Бог в данный момент занимается тем же, крутит себе свое кино которое и есть мы.

7

Ибо на четвертый день я заскучал и с изумлением записал в дневнике: «Уже скучно?» – Хотя меня потрясли прекрасные слова Эмерсона, когда он говорит (в одной из красивых кожаных книжечек, в эссе «Об уверенности в себе»: человек «освобожден и весел, когда вложил душу в работу и сделал ее как можно лучше») (приложимо как к устройству русла для ручья, так и к написанию дурацких длинных историй вроде этой) – Трубач американского утречка, Эмерсон, предтеча Уитмена, сказавший также: «Детство ничему не подчиняется» – Детство как простота счастливой жизни в лесу, не подчиняющееся ничьим соображениям о том какой должна быть жизнь и что следует делать – «Жизнь – не попытка оправдания» – А когда праздный и злобный филантроп-аболиционист обвинил его в равнодушии к проблеме рабовладения, он сказал: «Любишь дальнего, унижаешь ближнего» (возможно филантроп сам не брезговал услугами негров) – Так что я опять Ти Жан – Дитя, играю, ставлю заплатки, готовлю ужины, мою посуду (на плите все время грелся чайник, чтобы в любой момент можно было плеснуть в сковородку кипятка, добавить «Тайда» чтоб отмокло хорошенько, а потом уже отскрести проволочной мочалкой, сполоснуть и вытереть насухо) – Долгими ночами размышляешь о пользе проволочных мочалок, этих рыжих медных вещиц продающихся в супермаркете по 10 центов и бесконечно более интересных для меня чем глупый, бессмысленный роман «Степной волк» который я с недоумением прочел в своей хижине, старый пердун рассуждает о современном «конформизме» и воображает себя невероятным Ницше, несчастный эпигон Достоевского, опоздавший на 50 лет (у него видите ли «персональный ад» потому что ему не нравится то что нравится другим людям!) – Лучше любоваться в полдень оранжево-черной принстонской расцветкой бабочкиных крыльев – А лучше всего выйти ночью на берег послушать море.

8

Но лунно-туманная ночь и огонь цветет в очаге – Вот я даю яблоко мулу и он берет его большими губами – Вот сойка пьет мою сгущенку закидывая голову с капелькой молока на клюве – Вот енот или крыса скребется где-то в ночи – Вот бедняжка-мышь грызет свой еженощный ужин в скромном уголке где я поставил ей блюдечко лакомств: сыр и шоколадные карамельки (ибо прошли те дни когда я убивал мышей) – Вот енот в своем тумане, вот человек у своего очага, и оба они одиноки пред Богом – Вот я возвращаюсь со своих ночных морских бдений бормоча и спотыкаясь как старый бхикку – Вот в луч фонарика ловится внезапный енот, вцепляется в ствол, сердчишко колотится в ужасе, но я кричу по-французски: «Привет, человечек» (allo ti bonhomme) – Вот оливки, 49 центов банка, импортные, с душистым перцем, я ем одну за другой размышляя о вечереющих холмах Греции – А вот мои спагетти с томатным соусом, оливковое масло и винегрет и яблочный соус-приправа, батюшки, и черный кофе, и сыр рокфор, и послеобеденные орехи, батюшки светы, прямо в лесу – (Десяток вкуснейших оливок неторопливо съеденных в полночь – куда там шикарным ресторанам) – Вот настоящее время груженое спутанными лесами – Вот птица-муж смолкает на ветке под взглядом птицы-жены – Вот рукоятка топора, изящная точно балет Эглевского – Вот гора Мьен Мо, укутана августовским сияюще-лунным туманом, высится великолепно среди прочих вершин розовея размытыми ярусами как на классических шелкографиях Японии и Китая – Вот жучок, беспомощный бескрылый ползун, тонет в бидоне с водой, я достаю его оттуда и он тупенько бродит по ступеньке порога пока мне не надоедает смотреть – Вот паук в углу уборной, у него свои дела – Вот мой запас копченой грудинки свисает с крюка под потолком хижины – Вот лунатик лунный псих рассмеялся и затих – Вот сова ухает на причудливом дереве Бодхидхармы – Вот цветы и смолистые бревна – Вот обычный огонь и кормление его дровами, деяние заботливое но рассеянное, которое подобно всем деяниям является не-деянием (У-Вэй) и в то же время медитацией, особенно потому что все огни как и все снежинки всегда разные – Да, вот смоляное очищение пылающего бревна – Да, распиленное бревно превращается в уголь напоминая город Гандхарв или западный склон холма на закате – Вот метла нашего бхикку, вот чайник – Вот кружевная тучная задница нависла над песком, над морем – Вот все эти жадные приготовления ко сну чтоб уж поспать как следует, как-то в поисках спальных носков (чтоб не пачкать спальник изнутри) я обнаружил что напеваю: «A donde es [2] мое носочество?» – Да, а там в долине мул мой Альф, единственная живая душа в округе – Вот посреди сна является луна – Вот вещество вселенной, оно же божественное вещество, где ж ему еще быть? – Вот оленье семейство в сумерках на дороге – Вот покашливает в осоке ручей – Вот муха у меня на пальце трет лапками нос, затем ступает на страницу книги – Вот колибри хулигански вертит башкой – Вот все вот это, все мои светлые мыслишки вплоть до дурацкого стишка к морю: «В море ссал однажды я, к соли соль, к струе струя» – и все ж таки через три недели я сойду с ума.

9

Первое знамение было получено мною после того чудесного дня когда я ходил обратно к шоссе, к почтовому ящику у моста, бросить письма (одно маме, с приветом и поцелуем Тайку, моему коту, другое старому приятелю Джульену, подписанное «to Rusty Coalnut from Runty Onenut» [3], и поднимаясь я видел далеко внизу, в полумиле отсюда среди старых деревьев мирную крышу домика, крыльцо, лежанку и свой красный платок на скамье рядом (простая картинка – вид собственного платка в полумиле внизу – наполнила меня неизъяснимым счастьем) – На обратном пути присел помедитировать в рощице где обычно спал Альф Священный Буйвол и увидел розы нерожденного внутри своих закрытых глаз так же ясно как тот красный платок или свои следы от моста до песчаного побережья; увидел или услышал слова «Розы Нерожденного», сидя скрестив ноги на мягкой поляне, ощутил страшную тишь в сердцевине жизни, но вместе с тем и странную подавленность, будто предчувствие завтрашнего дня – Ближе к вечеру пошел на море и там вдруг сделал глубокий йоговский вдох дабы вобрать в себя весь этот добрый морской воздух, но каким-то образом передознулся то ли йодом, то ли злом, может, дело в скальных пещерах или водорослевых городах, но сердце зашлось – Думал поймать дыхание здешних мест а сам чуть сознание не потерял, и это не экстатический обморок святого Франциска а некий ужас перед вечным состоянием болезненной смертности во мне – Во мне и в каждом – Я ощутил себя совершенно голым, лишенным всех этих защитных приспособлений типа медитаций под деревьями, мыслей о жизни и «высшем» и всей этой фигни и всех этих жалких отмазок типа готовить ужин или приговаривать: «Ну-с, что будем делать? дрова рубить?» – Я вижу себя обреченным, жалким – Ужасно сознавать что всю жизнь дурил себя думая что надо что-то делать чтобы спектакль продолжался, а на самом деле я всего лишь несчастный клоун, шут гороховый, как и все прочие – Все это настолько жалко что никаким усилием здравого смысла не вытащить душу из этого жуткого зловещего состояния (смертной безнадеги) и я так и сижу на песке еле отдышавшись и пялюсь на волны которые вдруг вовсе и не волны, с таким тупым и растоптанным видом, какого Господь если Он есть не видывал должно быть за всю свою кинокарьеру – Eh vache [4], аж писать противно – Все мои уловки раскрыты и даже осознание того что они раскрыты само по себе раскрыто как уловка – Море, кажется, кричит мне: «СТУПАЙ К СВОЕМУ ЖЕЛАНИЮ НЕ БОЛТАЙСЯ ЗДЕСЬ» – Ибо в конце концов море наверное вроде Бога, Бог не просит нас унывать и страдать и торчать возле моря в холодную полночь записывая бессмысленные звуки, Он дал нам орудия уверенности в себе, чтобы пробиваться сквозь дурную смертность жизни к Раю, может быть, смею надеяться – Но несчастные вроде меня даже не знают этого, и когда оно является мы изумлены – Ах, жизнь все равно есть ворота, путь, дорога в Рай, отчего не жить для веселья, радости и любви или какой-нибудь девушки у очага, почему не идти навстречу своему желанию, не СМЕЯТЬСЯ… но я убежал с побережья и никогда не возвращался без тайного знания: оно не хочет меня, дурак я что лезу к нему, у моря есть волны, у человека очаг, абзац.

10

Вставленный, бодрый и устремленный в никуда, как сказал бы Гу Нин, я вприпрыжку удаляюсь прочь от моего милого убежища, с рюкзаком за спиной, выдержав всего три недели и всего три-четыре дня скуки, город притягивает меня – «Уходишь в радости, возвращаешься в печали», – говорит Фома Кемпийский о глупцах что спешат на поиски удовольствий, как школяры субботним вечером спешат к припаркованной машине, болтая, поправляя галстуки и в предвкушении потирая руки, чтобы проснуться воскресным утром в скорбных кроватях, постеленных маменькой – Когда я выхожу с каньонной тропы на шоссе по эту сторону моста, погода отличная – и вот они тысячи и тысячи туристов, ползут в своих машинах по опасным поворотам охая и ахая на величественную синюю панораму моря моющего калифорнийское побережье – Я уверен что в два счета доеду до Монтерея, а там на автобус и к ночи попаду во Фриско, на большую шумную пьянку со всей компанией, уже наверно вернулся Дэйв Уэйн, да и Коди всегда готов оторваться, опять же девочки, все дела – я совсем забыл как всего три недели назад в ужасе бежал из этого липкого города – Но не велело ли мне море возвращаться к моей собственной реальности?

11

Следующее знамение – во Фриско, когда, отлично выспавшись в гостиничке на скид-роу, я отправляюсь к Монсанто в книжную лавку «Огни большого города», он рад мне, улыбается: «А мы как раз в следующие выходные собирались тебя навестить, надо было подождать», но что-то в его выражении не то – И когда мы остаемся одни, он говорит: «Твоя мама прислала письмо – кот у вас помер».

12

Но Дэйв сгорает от нетерпения повидать великого Коди, который всегда является для меня одной из главных причин съездить на западное побережье, и вот мы звоним ему в Лос-Гатос (50 миль отсюда по долине Санта-Клара), и я слышу его милый печальный голос: «Я ждал тебя дружище, давай приезжай скорей, правда мне в ночную смену, так что поспеши, можешь ко мне на работу приехать, хозяин уходит в два, увидишь мою новую работу, шиноремонт, а то привез бы чего-нибудь, ну девочку там или что, шучу, давай приезжай скорей» -

13

Но по дороге к Коди постепенно стало проявляться мое безумие и вот очередное знамение: в небе над Лос-Гатосом мне примерещилась летающая тарелка – Милях в пяти – Смотрю, летит, показываю Дэйву, он взглянул и говорит: «Да это просто верхушка радиобашни» – Я вспоминаю как однажды под мескалином принял за летающую тарелку самолет (вообще дурацкая история, надо быть психом чтоб такое записывать).

14

Вместо соек и ручья из столовой доносится грохот бутылок, там орет и орудует Лекс Паскаль, я вспоминаю как в прошлом году будущая жена Джерри Вагнера разозлилась на Лекса, швырнула в него через всю комнату полугаллоновой бутылью токайского и попала прямо в глаз, а впоследствии уплыла в Японию и они с Джерри сочетались там браком согласно какой-то невероятной дзенской церемонии, об этом писали во всех газетах, старина же Лекс огреб настоящую рану, я пытаюсь перевязать его в ванной наверху приговаривая: «Уже вроде не кровит, все будет нормально, Лекс» – «Я тоже канадский француз» – говорит он гордо, и когда мы с Дэйвом и Джорджем Басо собираемся обратно в Нью-Йорк, дарит мне на прощанье медальон Святого Христофора – Не в этой сумасшедшей битнической меблирашке, а где-нибудь на ранчо жить бы такому парню как Лекс, сильному, красивому, неутолимо жаждущему вина и женщин – С грохотом бьются бутылки, из колонки гремит «Торжественная месса» Бетховена, и я засыпаю на полу.

15

Можно сказать что я впервые с ужасом осознал что это на самом деле такое – быть японцем – Быть японцем и потерять веру в жизнь, быть мрачным как Бетховен и сверх того еще японцем, за всем этим стоит мрачность Басе, громовая грозовая хмурь Исса или Шики, на коленях в снегу с поникшей головой, коленопреклоненное забвенье всех древних коней тысячелетнего праха Японии.

16

В завершение этого безумного дня в три часа ночи я сижу в машине несущейся по спящим холмам и портовым улицам Сан-Франциско со скоростью 100 миль в час, Дэйв с Романой ушли спать, все остальные тоже вырубились, а этот псих-сосед (богема, но и работяга, маляр, он приходит с работы в больших грязных сапогах, и сынишка с ним живет, жена умерла) – Я сидел у него, слушал как грохочет в колонке хай-фай джаз, Стэн Гетц, и случайно ляпнул, мол, Дэйв Уэйн и Коди Поумрэй два величайших водителя в мире – «Что? – кричит он, здоровенный светловолосый детина со странно застывшей улыбкой. – Слышь, я от погони удирал! пошли я тебе покажу!» – Скоро рассвет, а мы срываемся с Бьюканан-стрит, с визгом выруливаем поворот и он отпускает повода, мчится стрелой на красный свет, внезапно скрежещет влево и со всей дури взлетает на холм, на вершине я думал сбавит ход, оглядится – но он только прибавляет и практически слетает вниз, и мы стремимся по одному из крутейших спусков Фриско, мордой в залив, и он жмет на газ! на скорости сто миль в час мы слетаем к подножью холма, там перекресток, к счастью нам зеленый, мы проскакиваем, только разок чуть-чуть шаркнув о бордюр на перекрестке и еще раз когда улица вновь ныряет вниз – Выскакиваем к заливу и с визгом сворачиваем вправо – Через минуту мы парим над набережными у въезда на мост и прежде чем я успеваю отхлебнуть глоток-другой из своей распоследней бутылочки, уже паркуемся возле дома на Бьюканан-стрит – Величайший водитель на свете, кто бы он ни был, и я никогда больше его не видел – Брюс или как его там – Вот это я понимаю погоня.

17

В конце концов я вырубаюсь мычаще-пьяный на полу, на сей раз рядом с дэйвовским матрасом, забыв что хозяина там нет.

Но сейчас я вспоминаю что там случилась занятная вещь, еще до звонка Коди: я в идиотской беспомощной депрессии, со стоном вспоминаю о смерти Тайка и полуобморочном опыте у моря, но на батарее в туалете лежит «Джонсон» Босуэлла, книжка, которую мы так весело обсуждали в машине, открываю первую попавшуюся страницу, другую, начинаю читать с левого верхнего угла и вдруг возвращаюсь в прекрасно-совершенный мир: старый доктор Джонсон с Босуэллом попадают в шотландский замок своего покойного друга Рори Мора, пьют шерри у чудесного камина и смотрят на портрет Рори Мора, там же с ними его вдова, и вдруг Джонсон говорит: «Сэр, вот что я сделал бы чтобы завладеть мечом Рори Мора, – (на портрете старина Рори со своим шотландским скакуном) – Я бы пронзил его кинжалом, я с удовольствием заколол бы его как зверя» – и, слезящийся с похмелья, я понимаю что для Джонсона это был единственный способ как-то выразить вдове свою скорбь о кончине Рори – Такой ужасный, иррациональный и вместе с тем совершенный способ – Я бегу на кухню, где Дэйв Уэйн с кем-то еще уже завтракают, и давай им все это зачитывать – Джонси недоверчиво смотрит на меня поверх трубочки: откуда такая литературность с утра пораньше, но это вовсе не литературность – Опять я вижу смерть, смерть Рори Мора, но Джонсон дает смерти идеальный ответ, настолько что я желал бы чтобы он сидел тут на кухне – (Помогите! – думаю я).

18

Все знакомо будто лицо на старой фотографии, хотя я уже на миллион лет укатился от всего этого выжженного солнцем кустарника на скалах, этой бессердечной синевы моря белопенно омывающего песок, этих желтых высохших русел, бороздящих мощные склоны, этих голубых далей долин, этого тяжеловесно ревущего месива – так странно видеть все это после нескольких дней круговерти маленьких человеческих рожиц и ротиков – Как будто у природы огромное гаргантюанское изъеденное проказой лицо, широченные ноздри, мешки под глазами и пасть готовая поглотить пять тысяч джипов и десять тысяч Дэйвов Уэйнов и Коди Поумрэев без сожаленья и печали – Вот она моя долина со всеми своими грустными очертаниями, провалами, вершиной Мьен Мо, сонными лесами под нашей высоко проложенной дорогой, и внезапно – бедолага Альф, вон он, далеко-далеко, пасется у изгороди кораля – И ручей скачет себе как ни в чем не бывало, даже белым днем голодный и темный в путанице трав и водорослей.

19

И грандиозная гулянка разгорается на дне каньона – Ночной туман сочится в окна, и эти неженки требуют закрыть ставни, приходится сидеть при лампе, кашляя от дыма, но им-то что – Они думают, это мясо на огне дымится – Я крепко вцепился в одну из бутылей, никому не дам – МакЛир, симпатичный молодой поэт, только что сочинил самую фантастическую в Америке «Темно-коричневую поэму», где в деталях описаны тела, его и жены, сливающиеся в экстазе-разэкстазе так и эдак, взад-вперед и наоборот, более того, он намерен зачитать нам ее прямо сейчас – Но я тоже хочу зачитать свою поэму «Море» – Причем Коди с Дэйвом беседуют о чем-то своем, а дурачок Рон Блейк поет Чета Бейкера – Артур Ма рисует в углу, и в целом дело обстоит так: «А старики, Коди, как делают: они медленно заезжают задом на парковку дешевого супера» – «Ну да, я тебе говорю, у меня велосипед, они действительно так и делают, понимаешь, потому что пока бабка в магазине, дед норовит припарковаться поближе к выходу, полчаса обдумывает стратегию, потом потихонечку задом трогается с места, с трудом оборачивается посмотреть что там сзади, обычно ничего, и медленно с трепетом катится к намеченному местечку, и вдруг раз! какой-нибудь хрен загоняет туда свой пикапчик, ну и все, дед чешет репу и ворчит: «ох, ну и молодежь пошла», эх, это все понятно, я тебе толкую про ВЕЛОСИПЕД у меня в Денвере, он короче покосился и руль вихляется, так что пришлось изобретать новый способ маневрирования» – «Эй, Коди, хлебни» – кричу я ему в ухо, а МакЛир читает: «Во тьме поцелуй мои чресла зиянье огня», а Монсанто усмехаясь рассказывает Фэгану: «И вот значит заходит этот псих и спрашивает книжку Алистера Кроули, а я-то не знал пока ты мне не сказал, смотрю на обратном пути тырит книжку с полки, а на ее место ставит другую, которую из кармана вынул, а это роман какого-то Дентона Уэлча про китайского юношу, как он бродит по улицам, типа молодого Трумэна Капоте, только в Китае», и вдруг Артур Ма как заорет: «Стоять, подонки, у меня дырка в глазу!» – ну и все в этом роде, как обычно на вечеринках, под конец все едят бифштексы (кроме меня – я ни к чему не притрагиваюсь, только пью и пью) и отправляются на пляж жечь костер, мы маршируем в ногу, я врубаюсь что я командир партизанского отряда, шагаю впереди как лейтенант, отдаю приказы, с фонариками и криками ссыпаемся мы по узкой тропинке к морю, ать-два, ать-два, вызываем врага из укрытий на честный бой, партизаны да и только.

20

Так вот, о моем маленьком китайском друге – я все время говорю «маленький» и о Джордже, и об Артуре, но ведь они и вправду оба маленького роста – Впрочем Джордж говорит медленно и вид у него отсутствующий как положено дзен-мастеру осознавшему что ничто не имеет значения, а Артур как-то дружелюбнее и теплее, любопытный, вечно все спрашивает, деятельнее Джорджа с этим своим постоянным рисованием, ну и ясное дело не японец а китаец – Хотел меня с отцом своим познакомить – В то время они с Монсанто очень дружили и на улице являли собой чрезвычайно странную парочку: румяный довольный дядька со стрижкой ежиком, в вельветовой куртке и иногда с трубкой, а рядом мальчишка-китайчонок, он так молодо выглядел что бармены часто отказывались его обслуживать, а на деле ему было уже 30 – Происходил он из уважаемой в Чайнатауне семьи, а Чайнатаун совсем рядом с легендарными битническими кварталами Фриско – И судя по всему был весьма искушенным любовником, у него всегда водились потрясающие девки, причем только что расстался с женой, я ее не видел, но по словам Монсанто красивейшая негритянка в мире – Семья не одобряла артуровские художества и богемный образ жизни, так что он жил отдельно в комфортабельном старом отеле на Норт-Бич, но порой заглядывал в Чайнатаун навестить отца, отец задумчиво сидел в задней комнате собственного китайского универсального магазинчика среди своих бесчисленных стихотворений, мазками китайской кисти наносил он их на прекрасную цветную бумагу и затем развешивал на ниточках по всей каморке – Так сидел он, чистенький, аккуратный, чуть ли не светящийся, при этом зорко следя сквозь открытую дверь за всем что творится на улице, и если кто-то заходил в магазин, он уже знал кто это и зачем – На самом деле он был лучший друг и доверенное лицо Чан Кай Ши в Америке, ей-Богу не вру – Артур же как раз сочувствовал красным китайцам, это были семейные дела, китайские разборки, лично мне интересные разве что как драма противостояния отца и сына в древней культуре – Главное, с ним можно было дурака валять, совсем как с Джорджем, и радовал он меня порой совсем как Джордж – что-то давно знакомое было в его деликатном присутствии, так что я даже подумывал, уж не китайцем ли я был в прошлой жизни, или наоборот не жил ли он в прошлой жизни на Западе, и мы встречались где-то в другой стране, не в Китае – Жаль конечно, что нет у меня записи всего того бреда которым мы жонглировали когда пробуждались птицы, но выглядело это приблизительно так:

21

Кстати я забыл сказать что за все три недели что я провел один звезды не появлялись ни разу, ни на минуту, стоял сезон туманов, за исключением последней ночи когда я уже собрался уходить – Теперь же звезды сияли каждую ночь, и солнце светило значительно дольше, но приход осени в Биг Сур сопровождался зловещим ветром: казалось весь Тихий Океан во всю свою мочь дует прямо в Рэтон-Каньон, а также в пролом с другого конца, так что все деревья содрогаются, когда рев, стенания и вой поднимаются в каньоне, и мне весь этот шум не нравился – Мне слышалось в нем дурное предзнаменование – Насколько лучше были туман, тишина и спокойные деревья – А теперь один порыв ветра заставлял каньон визжать и метаться во все стороны в таком смятении что даже мои друзья несколько удивлялись – Уж больно большой ветер для такого маленького каньона.

22

Но вот смотрите: после обеда неутомимый юноша Рон решает отправиться автостопом в Монтерей, опять же МакЛира повидать, я говорю: «Давай, вперед» – «А как же ты?» – изумленно спрашивает он: как же так, чемпион автостопа уже даже на трассу не хочет – «Нет, я побуду тут, пускай полегчает – мне надо побыть одному» – и точно, стоило ему уйти и проорать последнее прости с верхней дороги, я посидел на солнечном крылечке, накормил наконец-то своих птиц, выстирал носки, штаны и рубашку и развесил по кустам сушиться, выхлебал из ручья тонны воды, молча поглазел на деревья – и вот заходит солнце и, клянусь головой, я снова в полном порядке: раз, и готово.

23

Но наутро (да и я не Миларепа, который умел сидеть голый в снегу, и как-то раз его видели летающим) возвращается Рон Блейк с Пэтом МакЛиром и его женой красоткой и ей-Богу с пятилетней дочуркой, и до чего приятно смотреть как она скачет по лугу собирая цветочки, и весь этот измученный человеческий каньон для нее – новорожденное утро прекрасного первобытно-райского сада – Утречко и впрямь неплохое – Снаружи туман, и мы с Пэтом закрываем ставни и разжигаем печку и лампу, сидим и пьем привезенную им бутылку беседуя о литературе и поэзии, а его жена слушает, время от времени встает согреть еще чаю или кофе или выходит поиграть с Роном и малышкой – Мы с Пэтом не на шутку разговорились, и я чувствую тот одинокий трепет в груди, который всегда предупреждает: На самом деле ты любишь людей и рад приезду Пэта.

24

В своем летнем лагере МакЛир показывает еще одну грань симпатичной, но несколько «декадентской» рембообразной личности, выйдя к нам, черт подери, с СОКОЛОМ на плече – Ручной сокол, вот это да, черный как ночь, сидит себе на плече, злобно расклевывая кусок гамбургера в поднятой руке хозяина – На самом деле на редкость поэтичное зрелище, МакЛир, чья поэзия сама как черный сокол, вечно он пишет про темноту, темно-коричневое, темные спальни, колыхание штор, алхимию темных подушек, любовь в красной тьме алхимического пламени, и все это красивыми длинными строками поперек страницы, беспорядочно и местами нехило – Благородный сокол МакЛир, я внезапно восклицаю: «Все, теперь я знаю твое имя – М’Лир! М’Лир, призрак шотландских гор, со своим соколом, готовый сойти с ума и рвать на себе седины, развеивая по ветру» – или что-то столь же дурацкое, ведь у нас опять есть вино и мне хорошо – Пора возвращаться в хижину, лететь по темному шоссе как один только Коди умеет летать (даже лучше чем Дэйв Уэйн, но с Дэйвом как-то спокойнее, когда Коди подминает колесами ночь ощущаешь какой-то роковой подъем, не то чтобы он мог потерять контроль над машиной, но чувство такое, что она вот-вот оторвется от земли и понесется в рай или хотя бы в то что у русских называется «темный космос», скорость гудит и ревет за окном, когда он мчится в ночи по белой полосе; с Дэйвом всегда беседа и гладкое мягкое плаванье, с Коди – всегда на грани, вот-вот будет хуже) – и сейчас он говорит: «Сегодня вот и в прошлый раз, кстати, эта маклировская баба, ух, эти тесные джинсики, я прямо плакал под деревом, так оно там все невинно выпячивается, эх, короче план такой: завтра возвращаемся в Лос-Гатос всей семьей, завозим домой Эвелин с детьми после «Освистания негодяя» куда мы все пойдем в семь -» – «Что-что?» – «Такой спектакль, – внезапно переходит он на занудный скулеж старушки из РТА, – идешь туда, садишься, и тебе показывают старую пьесу, года 1910-го, про негодяев, отменивших закладную, усы, понимаешь, ситцевые терзанья, сидишь там и освистываешь негодяя как хочешь, оскорбляешь всячески, можно по-моему даже матом, не знаю – Это все Эвелин, она у них художник-декоратор, она там работала пока я сидел, так что мне нечем крыть, да и вообще чего рыпаться, раз уж ты отец семейства будь любезен соответствуй, против женушки не попрешь, опять же детям нравится, ну и вот, план такой: освистать негодяя, закинуть их домой, а потом, старина, – и он жмет на газ, хотя куда уж, казалось бы, сокол черен как ночь и лишь крепче вцепляется, жмет на газ вместо того чтоб потирать руки, вжжик, – потом мы с тобой мчимся по Прибрежному шоссе и ты как всегда задаешь глупые вопросы, совсем как оки-алкаш: «Слышь Коди, – (ноет как старый пьяница), – а мы чего, в Берлингейм едем?» – и блядь как всегда ошибаешься, хе-хе, старый глупый дурацкий Джек, и мы отирая обочины врываемся в город и тарахтим прямо к моей старушке подружке Вильямине, поскольку я хочу тебя с ней познакомить и вообще чтоб ты прикололся потому что она приколется к ТЕБЕ, дорогой мой сукинсын Джек, и я вас, голубки мои, оставлю вдвоем до скончания дней, можешь там жить и просто наслаждаться этой маленькой клевой теткой, потому что кроме всего, – (деловым тоном) – я хочу чтобы она насколько возможно врубилась во все что ты ей расскажешь про все что ТЫ знаешь, понял меня? она мой душевный друг, наперсница и любовница, и я хочу чтобы она была счастлива и училась» – «Как она выглядит?» – спрашиваю я тупо – И вижу на его лице гримасу, уж он-то меня знает: «Э-э, она выглядит отлично, у нее классное тельце, что еще сказать, а в постели она первая и последняя величайшая из всех, короче сам поймешь» – В очередной раз Коди норовит подложить под меня свою подружку, чтобы всех повязать, он и вправду любит меня как брат и даже сильнее, иногда злится если я копаюсь и ковыряюсь, с бутылкой например, или в тот раз когда я чуть не сорвал сцепление так как забыл что я за рулем, и тогда я напоминаю ему его пьяницу-отца, но самая фантастика, что ОН напоминает МНЕ МОЕГО отца, так что у нас такое странное вечное взаимоотцовство, порой прямо до слез, я легко могу почти заплакать, думая о Коди, и иногда ловлю в его глазах то же слезное выражение – Он напоминает моего отца: так же неистовствует, спешит, набивает карманы расписаниями скачек, бумажками и карандашами, и мы то и дело срываемся куда-то в ночь, выполнять какую-то миссию к которой он крайне серьезно относится, а кончается все как всегда каким-нибудь идиотским бессмысленным приключением в духе братьев Маркс, и за это я еще больше люблю его (и отца тоже) – Вот таким образом – И наконец в книге, которую я написал про нас двоих («On the Road») я забыл упомянуть две важные вещи: во-первых, мы оба в детстве были набожными католиками, благодаря чему в нас есть что-то общее, о чем мы правда никогда не говорим, просто оно есть в нашей природе, а во-вторых и в-главных, эта странная манера делить одну женщину на двоих, и в очередной раз (с Мэрилу, или назовем ее Джоанной) Коди заявил: «Эдак мы с тобой, глядишь, целый гар-р-рем разведем, а то и кучу гаремов, а фамилия наша будет – (разволновался) – Дуломрэй, понял, Дулуоз и Поумрэй, понял, хе-хе-хе», он тогда конечно был помоложе и совсем дурной, но в этом проявилось его отношение ко мне: новая небывалая на свете вещь, когда мужчины могут быть ангелическими друзьями, без гомосексуализма, и не ссориться из-за баб – Но увы, единственное из-за чего мы когда-либо ссорились, это деньги, а еще та дурацкая история, когда мы поссорились из-за тонкой полоски марихуаны, оставшейся после того как мы ножом поделили траву пополам, я позарился на часть пыли, а он как рявкнет: «Насчет пыли вообще уговору не было!» – ссыпает все в карман и отходит весь красный, тут я вскакиваю, собираю рюкзак и заявляю что ухожу, и Эвелин везет меня в город, но машина не заводится (давно было дело), так что Коди, красный, злой и уже устыдившийся, вынужден толкать нас, и вот мы катимся по бульвару Сан-Хозе, а Коди нас толкает, причем толкает не чтоб тачка завелась, а чтобы попрекнуть меня за жадность и вообще нечего мне уезжать – Он прямо наскакивает на нас с тыла, лупит по капоту – Той ночью я отрубаюсь мертвецки пьяный на полу у Мэла Дэмлетта на Норт-Бич – Короче, мы, два самых продвинутых друга на свете, можем повздорить разве что из-за денег, как говорит Жюльен в Нью-Йорке: «Деньги – единственное из-за чего ссорятся кануки, и оки я думаю тоже», а сам Жюльен должно быть мнит себя благородным шотландцем, который сражается исключительно за дело чести (а я ему: вы, шотландцы, вообще плевки свои в нагрудный карман складываете).

25

Сама по себе дурацкая пьеса про негодяев еще бы ничего, но когда мы подъезжаем к лагерю с походными кухнями, выдержанному в стиле настоящего вестерна, на входе стоит толстый шериф с двумя шестизарядными кольтами, Коди говорит: «Это, понимаешь, для колорита», но я пьян, и когда мы все вылезаем из машины подхожу к шерифу и начинаю рассказывать какой-то анекдот про южан (на самом деле сюжет рассказа Эрскина Колдуэлла), который он выслушивает с бессмысленной ухмылкой убийцы или настоящего южного констебля, слушающего болтовню янки – Так что потом я конечно удивляюсь когда пройдя в уютный ретро-салун и обнаружив там пианино, дети начинают лупить по клавишам, я присоединяюсь к ним мощными стравинскими аккордами, но тут же заходит толстый шериф с пистолетами и угрожающе как в телевестернах заявляет: «На этом пианино играть нельзя» – Удивленный, я оборачиваюсь к Эвелин и узнаю, что оказывается он хозяин всего этого чертова заведения, и если он запретил играть на пианино, ничего не попишешь – Кроме того, кольты заряжены настоящими пулями – Мужик не на шутку вошел в роль – Но меня грубо выдернули из веселого бряцанья с детишками по клавишам и поставили лицом к страшному мертвому лицу ужасного нельзя, так что я вскакиваю и говорю: «К черту все, я уезжаю», и мы с Коди идем к машине, где я хорошенько прикладываюсь к бутылке белого портвейна – «Валим отсюда», – говорю я – «Вот и я думаю, – говорит Коди, – на самом деле я уже договорился с режиссером, он отвезет Эвелин с детьми, так что мы едем в город» – «Класс!» – «И я сказал Эвелин, что мы валим, так что вперед».

26

Несмотря на все что говорит Коди, я совершенно уверен что мы просто едем в гости к Билли, чтобы она прикололась ко мне (после всего того что слышала от него и читала мои книги и т.д.), а на деле он уже обсудил с Эвелин, что я останусь у них в Лос-Гатосе на месяц, буду спать как встарь в спальнике на заднем дворе, не то чтобы они не пускали меня ночевать, мне самому нравится, здорово же спать под звездами, тем более не мешаешь по утрам когда все собираются на работу и в школу – Около полудня они видят как я шаркаю с лужайки в дом, зевая и мечтая о чашке кофе – И я уже настроился, т.е. так и собираюсь – Но когда мы взлетаем по вильямининой лестнице и врываемся в хорошенькую аккуратную квартирку, где аквариум с золотыми рыбками, книги, всякие забавные феньки, аккуратная кухонька, все так чистенько, а вот и сама Билли, блондинка, брови удивленными дугами, совсем как Жюльен, блондин и брови дугами, и я кричу: «Жюльен, ей-Богу Жю-льен!» (вообще я уже пьян, мы как в старые времена подобрали на Прибрежном шоссе старого стопщика, говорит его зовут Джо Игнат, купили ему бутылку, ну и мне за компанию, не забуду старину Игната, он сказал что русский и фамилия у него старинная русская, а когда я написал ему как зовут нас, сказал что моя фамилия тоже старинная русская) (на самом деле бретонская) (и еще говорит, его только что избил в общественной уборной молодой негр, ни за что, просто так, Коди говорит: «Я знаю этих негров, которые избивают стариков, в Сан-Квентине они назывались strongarms, «сильнорукие», и держались особняком, они все негры и у них такой прикол, бить беззащитных стариков», о ужас кодиного знания жизни, все что угодно может быть сказано и сделано) – И вот мы сидим у Билли, за окном опять мерцает огнями город, о Урби-и-Рома, опять в миру, а у нее бешено-синие глаза, дуги бровей, умное лицо, ну чистый Жюльен, я все твержу: «Жюльен, вот черт!» и даже сквозь алкоголь замечаю в глазах Коди тревожный трепет – Дело в том что мы с Билли с грохотом втрескиваемся друг в дружку прямо здесь у него на глазах, так что когда он встает и заявляет что поехал в Лос-Гатос поспать перед работой, уже все решено и подписано, я остаюсь, причем не только на сегодня, но на недели месяцы годы.

27

Циновка ночи впитывает стонущую роскошью богоподобия любовь, а в то же время все как-то скучно, и мы смеемся говоря об этом – Нашу первую ночь мы не спим до рассвета, обсуждая все на свете, от Коди во всех подробностях до Эвелин, от книжек до философии, религии и абсолюта, кончается тем что я шепчу ей стихи – Утром бедняжке пора на работу, а я остаюсь пьяно храпеть дальше – А она готовит аккуратненький завтрак и ведет Эллиота к дневной няньке, а я просыпаюсь среди дня один, отхлебываю вина и забираюсь с книжкой в горячую ванну – Телефон звонит не умолкая, все от Монсанто и Фэгана до последней собаки каким-то образом вычислили меня и номер телефона, хотя никто из них раньше Билли не знал и даже не видел – С содроганием думаю я, как разозлится Коди, что его тайная жизнь стала всеобщим достоянием.

28

Странно – вот и Перри Итурбайд в тот первый день когда Билли на работе и мы звоним его маме предлагает сходить в гости к генералу армии США – «Зачем? и что все эти генералы высматривают из своих молчаливых окон?» – говорю я – Но Перри ничем не удивишь – «Поехали, я хочу показать тебе самых красивых девчонок на свете», и мы берем такси – «Красивым девчонкам» оказывается 8, 9 и 10 лет, дочки генерала или, возможно, другого странного генерала живущего по соседству, но мама дома, в другой комнате играют мальчишки, и с нами Эллиот, которого Перри всю дорогу таскает на плечах – Я смотрю на Перри, он говорит: «Я хотел показать тебе самые красивые попки в городе», все ясно, опасный сумасшедший – А потом он говорит: «Видишь вот эту красотку? – 10-летнюю генеральскую дочку с пони-хвостиком (а генерала все нет) – Я ее похищаю», – берет ее за руку и уводит на улицу на целый час, а я сижу пью, беседую с мамашей – Сговорились они все что ли свести меня с ума – Мамаша обходительна, как положено – Возвращается домой генерал, суровый крепкий лысый дядька, и с ним лучший друг, фотограф по фамилии Ши, худой прилизанный хорошо одетый обычный городской коммерческий фотограф – Ничего не понимаю – Вдруг из соседней комнаты доносится рев Эллиота, бросаюсь туда, большие мальчики стукнули его или как-то обидели, что-то он там не так сделал, я отчитываю их и несу Эллиота обратно в залу на плечах, как Перри, но Эллиот желает немедленно слезть, даже на коленях сидеть не хочет, ненавидит меня с потрохами – В отчаянии звоню Билли на работу, она обещает приехать за нами и добавляет: «Как там Перри?» – «Похищает маленьких девочек, называет их красавицами, хочет жениться на 10-летних девочках с пони-хвостиками» – «А, он такой, ты врубишься» – Печальная музыка ее голоса в трубке.

29

Дитя не желает спать в колыбельке, а выползает из комнаты и смотрит, как мы на кровати занимаемся любовью, но Билли говорит: «Хорошо, пускай учится, как ему еще учиться?» – Мне стыдно, но раз Билли тут и все-таки мать, приходится продолжать и не обращать внимания – Еще один зловещий факт – В какой-то момент бедный ребенок глядя на нас начинает пускать длинные слюни, я кричу: «Билли, посмотри на него, ты уверена, что ему полезно?» – а она: «Он может брать все что хочет, в том числе нас».

30

Понимаю только странный день, когда наконец пришел Бен Фэган, один, принес вина, раскурил трубочку и говорит: «Джек, тебе бы поспать, обрати внимание, у этого кресла в котором ты говоришь сидишь тут целыми днями, уже днище выпадает» – Я слезаю и заглядываю снизу, и точно, вон уже пружины торчат – «Давно ты сидишь в этом кресле?» – «Каждый день, жду Билли, говорю с Перри и всеми остальными, целый день… Господи, пошли выйдем, посидим в парке», – добавляю я – Где-то в туманной мути этих дней проявлялся МакЛир, хотел, чтоб я помог ему напечататься в Париже, я вскакиваю и набираю Париж, звоню Клоду Галлимару, а попадаю, видимо, на какого-нибудь дворецкого его усадьбы под Парижем и слышу на том конце невменяемое хихиканье – «Это дом, c’est le chez eux de Monsieur Gallimard? – Хихиканье – Où est Monsieur Gallimard? [7] – Хихиканье – Очень странный звонок – МакЛир терпеливо ждет, надеясь на публикацию своей «Темно-коричневой» – В ярости безумия я звоню в Лондон старому своему приятелю Лайонелу, просто так, без повода, и застаю его дома, а он говорит: «Ты звонишь мне из Сан-Франциско? зачем?» – А я отвечаю не лучше чем смешливый дворецкий (плюс ко всему безумию, почему звонок издателю в Париж должен обернуться хихиканьем, а звонок старому другу в Лондон ссорой?) – В общем Фэган видит, что меня уже шкалит и мне нужен сон – «Возьмем бутылку!» – кричу я – Но кончается тем, что он сидит в парке, покуривая трубочку, с полудня до шести вечера, а я совершенно вымотанный сплю на траве, так и не откупорив бутылку, лишь время о времени просыпаясь: где я? ей-Богу, в раю с Беном Фэганом, следящим за людьми и за мной.

31

И вот темнеет, а я стою держась одной рукой за занавеску и смотрю как Бен Фэган идет на остановку в мешковатых вельветовых штанах и синей рабочей куртке из благотворительного магазина «Доброй воли», возвращаясь домой к пенной ванне и знаменитой поэме, и его не волнует по-настоящему или вообще не волнует то что волнует меня, но и на нем думаю висит груз мучительной вины и разочарования, ведь халтурщик-время не осуществило надежд его первобытных рассветов над соснами Орегона – Цепляясь за гардины как «призрак оперы» в маске жду возвращения Билли и вспоминаю как в детстве так же точно стоял у окна глядя на вечереющую улицу и думал как бестолково получается все это что люди называют «моей жизнью» и «своими жизнями». – Меня мучает даже не столько то что я пьяница, но что другие пассажиры этого самолета по имени «земная жизнь» не чувствуют за собой никакой вины – Продажные судьи с улыбкой бреются по утрам отправляясь на свои отвратительные равнодушности, напыщенные генералы по телефону посылают солдат драться на смерть или смерть, воришки кивают в камерах: «Я никому не делал больно», «я в этом уверен, да сэр», женщины мнят себя спасительницами мужчин просто выкачивая из них силу просто считая что заслужили этого своими лебедиными шеями (хотя потеряв одну такую лебединую шею находишь десять новых и каждая готова отдаться за кусочек булочки), а эти толстомордые монстры берутся контролировать жизнь рабочего люда только потому что у них рубашки чистые, дерутся за власть приговаривая: «Платите налоги, а уж я вашей денежкой распоряжусь как следует», «Вы должны осознать какой я полезный и нужный, куда б вы без меня делись никем не ведомые?» – Вплоть до огромного плакатного мужика, лицом на восход, косая сажень, плуг у ног, галстучный вождь собрался в полюшко с утра пораньше -? – Стыдно быть представителем человечества – Пьяница, да, и худший дурак на земле – Не то чтобы даже настоящий пьяница, просто дурак – Но вот я стою вцепившись в занавеску высматриваю Билли которая опаздывает, Эх я, вспоминаю страшную вещь сказанную Миларепой, не то что утешительные слова вспоминавшиеся в милом одиночестве Биг Сура: «Постигая различный опыт в просветлении медитаций, не гордись и не рвись поведать другим, не то прогневишь Богинь и Матерей» а я мудила американский писатель не просто зарабатываю этим на хлеб (заработать мог бы и на железке и на флоте и ящики не зазорно таскать) но считаю что если не опишу как есть все что творится с этим несчастным глобусом заключенным в мой смертный череп значит зря послал меня на землю бедняга Бог, хотя мне как Призраку Оперы волноваться грех – Мне кто в юности бессильно ронял башку на пишмашинку гадая а был ли вообще когда-нибудь Бог? – Мне кто кусал губы в коричневом сумраке залы в кресле где умер отец и все мы умрем миллионом смертей – Один только Фэган понимает да и тот вон сел в автобус – А когда возвращаются Билли с Эллиотом я улыбаюсь, опускаюсь в кресло и хлоп, оно рушится подо мной, я сижу на полу, вот те раз, конец креслу.

32

Мы собираем жалобные теплые вещички Эллиота, складываем корзину с припасами и грустно ждем в ночи приезда Дэйва – И у нас серьезный разговор – «Билли но почему же сдохли рыбки?» – Но она уже знает что дело в кукурузных хлопьях или в чем-то еще, главное, она сама не забыла их покормить, это все я, моя вина, и лучше бы мне заржаветь от осеннего слишком-много-думанья, чем быть причиной того, что сейчас в мутной водице плавают два кусочка золотистой смерти – А я не могу ничего объяснить Билли, которая вся в абстракциях насчет абстрактной встречи наших душ в преисподней, а малыш Эллиот все теребит ее, пристает: «Мы куда? мы куда едем? зачем? зачем?» – Она говорит: «Это все потому что ты думаешь что недостоин любви потому что думаешь что они умерли по твоей вине а скорее всего ты тут ни при чем» – «Зачем они это сделали? почему? какая в этом логика?» – «Или потому что считаешь что слишком много пьешь и поэтому каждый раз стоит тебе чуть-чуть приподняться от выпивки сразу никнешь и говоришь что у тебя руки опускаются, как вчера ночью когда держал меня в этих самых руках благословляя любовью душу мою и тело, О Джек пора тебе пробудиться и пойти со мной, или хоть с кем-то, открыть глаза на то зачем Господь тебя сюда поместил, прекратить уже смотреть в пол, вы с Перри оба сумасшедшие, я нарисую тебе магические лунные круги, они принесут удачу» – Я смотрю ей прямо в глаз, он синий, я говорю: «О Билли, прости меня» – «Ну вот видишь, опять ты извиняешься» – «Да не разбираюсь я во всех этих теориях насчет того как оно все должно быть, черт бы его драл, я знаю одно что я беспомощный кусок конского навоза смотрю тебе в глаз и говорю Помоги» – «Вот от этих твоих финальных заявлений пользы никакой» – «Да конечно я знаю но чего ты от меня хочешь?» – «Я хочу чтоб мы поженились и жили в прекрасном понимании вечных вещей» – «Может ты и права» – Передо мной разворачивается беснуясь бесконечная череда кухонного трепа жизни, длинная темная могила гробовых базаров под несмыкаемым глазом полночной лампочки, меня наполняет любовью осознание того что жизнь столь алчная и непостижимая все же хватает своей костлявой рукой меня и Билли – Короче ты понял.

33

Все это звучит печально, но на деле ночка была довольно веселая, когда приехали Дэйв с Романой и мы складывали вещи, таскали в машину коробки и шмотки, отхлебывали из горла готовясь всю дорогу распевать «Home on the Range» и песню «Я всего лишь одинокий кусок говна», сочинение Дэйва Уэйна – Я зачем-то пристроился впереди, с Дэйвом и Романой, может, хотел обратно в свое старое сломанное кресло-качалку, но Романа, сидя между нами, основательно пришпилила сиденье, и оно перестало елозить – А Билли со спящим ребенком позади на матрасе, и мы несемся вдоль берега к другим берегам, будь что будет, всегда такое ощущение, когда пускаешься в путь, долгий ли, короткий ли, особенно ночью – Глаза с надеждой устремлены поверх блестящего капота прямо в пасть с прямою как стрела белой полосой, сигарета прикуривается за сигаретой, тяга мчаться к новым приключениям как положено в Америке с тех самых времен когда фургоны тащились по прерии пересекая ее за три месяца – Билли не возражает, что я сижу не с ней а впереди, знает что мне хочется петь и оттягиваться – Мы с Романой выдаем фантастическую смесь из всяческих поп– и фолк-номеров, Дэйв кроет сверху романтическим нью-йоркско-чикагским клубно-неоновым баритоном заглушая моего дрожащего Синатру – Барабанить по коленкам, орать «Dixie» и «Banjo on My Knee», хрипеть выгребая «Red River Valley», «Где моя гармошка, лет восемь уже хочу купить себе гармошку за восемь долларов».

34

День начинается весьма просто, я встаю, чувствую себя прилично, спускаюсь к ручью умываться и пить горстями воду и вижу как плавно колышется над дэйвовским спальником большое коричневое бедро, ребята с утречка занялись делом, позже за завтраком Романа говорит: «Я когда проснулась увидела все эти деревья, воду, облака и говорю Дэйву: какую прекрасную вселенную мы создали» – Воистину пробуждение Адама и Евы, вообще для Дэйва это один из счастливейших дней, ему так хотелось смотаться из города, да еще с красивой девушкой и рыболовной снастью, он собирается отлично провести денек – И вкусной еды у нас много – Вот только вино кончилось, так что Дэйв с Романой отправляются на «Вилли» в магазин в 13 милях к югу по шоссе – Мы с Билли сидим вдвоем у огня, разговариваем – И как только выветриваются остатки ночного хмеля, мне становится крайне хреново.

35

Но в оргазме порой содержится ужасный параноидальный элемент, вместо нежной симпатии какая-то беспредметная злоба разливается по телу – Я чувствую чрезвычайное отвращение к себе и ко всему остальному, не освобождение а опустошение, как будто из меня слили спинномозговую силу, похитили для злого колдовства – Силы зла окружают, она, ребенок, сами стены домика, деревья, даже внезапная мысль о Дэйве с Романой – все против меня – Билли лежит спрятав лицо в ладони, я бросаю ее и бегу к ручью пить, всякий раз потом приходится бежать назад извиняться, но при виде ее я подозрительно щурюсь: «Какие-то у нее свои дела», никакого раскаяния – Она бормочет уткнувшись в ладони, рядом хнычет мальчик – «Господи, ей бы правда в монастырь», – думаю я, опять убегая к ручью – Но вкус воды внезапно меняется словно кто-то отравил ее бензином или керосином вверху по течению – «Это небось соседи мстят!» – я внимательно пробую воду и уверен что так оно и есть.

36

Но Дэйв старается как может, топчется по домику, достает мешок кукурузной муки и разогревает на сковородке масло, а Романа мастерит великолепный огромный салат, щедро поливая майонезом, и бедная Билли бессловесно помогает ей накрывать на стол, и мальчонка воркует у очага, вдруг все опять становится милым и почти домашним – Один я наблюдаю все это с крыльца полными ужаса глазами – Еще и потому что в свете лампы они отбрасывают на стены огромные тени, чудовищные, ведьмачьи и колдунские, я один в лесу с компанией жизнерадостных привидений – Садится солнце и завывает ветер так что я захожу внутрь но тут же выскакиваю как бешеный к своему ручью все надеясь что вода ручья как-то сама собой очистит меня и навеки успокоит (вдобавок вспоминая в раздрызге совет Эдгара Кейса пить побольше воды), но – «В воде керосин!» – кричу я на ветер, никто не слышит – Хочется пинать ручей и визжать – Я возвращаюсь в теплую внутренность хижины, люди молчат и заметно мрачнеют, в самом деле непонятно чего этот придурок то и дело бегает к ручью, молчит, серолицый, обалделый, дрожащий и потный как в разгаре лета, в то время как на самом деле довольно прохладно – Я сижу в кресле спиной к двери и смотрю как Дэйв бодро читает лекцию.

37

Я вижу Крест, в тишине, долго, сердце мое идет к нему, все мое тело растворяется в нем, я тяну руки чтобы он взял меня, и он ей-Богу берет, тело мое начинает умирать и обморочно падать в Крест, стоящий среди тьмы в пятне сияния, закричать бы ведь умираю же но нельзя пугать Билли и прочих так что глотаю крик и просто отпускаю себя в смерть и в Крест: и как только это происходит медленно тону обратно в жизнь – Тем самым возвращаются демоны, распорядители шлют мне в уши приказы думать по-новому, нашептывают секреты, внезапно я вновь вижу крест, на сей раз меньше и дальше, но столь же ясно, и сквозь шум всех голосов говорю: «Я с тобой: Иисусе, навсегда, благодарю тебя» – Лежу в холодном поту и недоумеваю, как же так после стольких лет буддистских штудий и уверенных, с трубкой в зубах, медитаций на пустоту мне вдруг был явлен Крест – Глаза мои наполняются слезами – «Мы все будем спасены – Даже Дэйву Уэйну не стану рассказывать, не пойду будить, еще испугается, скоро сам узнает – теперь можно спать».

38

Самое страшное – это рассвет, когда в призрачном лунном тумане вдруг начинают перекликаться совы – А еще хуже рассвета утро, яркое солнце ослепительно ПЯЛИТСЯ на мою боль, наращивая яркость, жар, безумие и нервотрепку – Ярким солнечным воскресным утром я ношусь туда-сюда по долине со спальником подмышкой в безнадежном поиске где бы поспать – Отыскав подходящее место у тропы я тут же соображаю, что здесь меня могут застукать туристы – В высокой траве возле ручья слишком мрачно, типа как у Хемингуэя тенистая сторона болота где «рыбалка была бы трагичнее» – Во всех укромных уголках таятся злые силы и гонят меня прочь – Я загнанно брожу по всему каньону со спальником подмышкой и плачу: «Что же со мной такое? как же мир может быть таким?»

Примечания

Наверх

О проекте Реклама на сайте Вконтакте Livejournal Twitter RSS

Система Orphus:  1. Нашли ошибку в тексте  2. Выделите её мышкой  3. Нажмите Ctrl + Enter
Система Orphus

© 2008–2015 READFREE