READ FREE — лучшая электронная библиотека
Писатели
АБВГДЕЁЖЗИЙКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ

Главная
Коллекционная вещь (The Collector Collector)

image

звездазвездазвездазвездазвездазвездазвездазвездазвездазвезда
Рейтинг книги:  0.0  Оценить книгу

«Коллекционная вещь». Ваза, прошедшая через бессчетное количество рук и пережившая за долгие века множество приключений. Ваза, способная самолично поведать свою историю — и делающая это с большим удовольствием. У драгоценного предмета есть не только разум, но и душа. А душа мечтает о любви — и, в частности, желает покорить сердце эксперта Розы, подлинного идеала «коллекционной вещи»! «Коллекционная вещь» — шедевр Тибора Фишера!

Автор: Фишер Тибор

Скачать книгу Коллекционная вещь: doc | fb2 | txt


Коллекционная вещь

Eszternek
Посвящается Эстер (венгерск.)

* * *

Имя моим владельцам – легион.

Будущий: старый, тучный, шаро-о-о-о-образный. Растительность небогатая: сто один волос – ни больше ни меньше. Челюсть боксерская. Лицо плавится от веса и возраста. Баллон. Накачанный жиром баллон. Коротышка: ремень, которым он подпоясан, и тот длиннее. Хозяин жизни. Хазяин жизни за номером десять тысяч четыреста шестедят два-а-а-а.

Роза

Знаем, видали, слыхали.

Признавайся, ты считаешь, что тебе не везет? Что работа у тебя преотвратная? Что жизнь не сложилась?

А у меня, по-твоему, сложилась? Чего со мной только не делали! Не выделывали. Не вытворяли. Куда только не выбрасывали. За что только не выдавали. Кем только я не была! И чашкой для взбивания мыльной пены, и уксусницей, и урной с прахом, и шкатулкой для драгоценностей, и вазой, и мышеловкой, и чашей для вина, и бетономешалкой, и ночным горшком, и мензуркой, и орудием смерти, и дверной затычкой, и абажуром, и плевательницей, и ведерком для угля, и птичьим насестом, и музейным экспонатом, и божеством, и пепельницей. Если молчать как рыба и все покорно сносить, то люди из тебя и не то сделают! Так что и у меня жизнь не сахар – а ведь я пять тысяч языков знаю (языков, наречий, говоров – как хочешь называй).

Непревзойденная повелительница дождя

Она явилась в селение неподалеку от Кельна, где дождя не было уже почти год. Из восьмидесяти жителей семьдесят одной ногой стояли в могиле и уже заносили вторую ногу.

– Я пролью на ваше селение дождь, – пообещала она, – но лишь в том случае, если мужчины, которых я сама выберу, будут любить меня три дня кряду. После этого еще три дня будет идти дождь.

Роза + Ваза = ...

Роза застала меня врасплох. Видит меня насквозь. Знай я, чем это чревато, рассказала бы ей чего попроще, попристойней...

Вот, пожалуйста: Шумерия. Травка зеленеет, солнышко блестит. День публичной казни. Я – кухонная утварь, смирная и покладистая, служить готова всем и каждому. Ешьте, гости дорогие. Не наелись с вечера, проголодались – накормлю, я – хранилище местных запахов, вместилище рыбы и мяса. Перехожу из рук в руки.

Никки у Розы

Мрак рассеивается – утро. Роза встает с постели и начинает собираться, вовсе не стараясь при этом поменьше шуметь. Никки, напротив, признаков жизни не подает, ибо понимает: невозможность вступить в беседу с хозяйкой дома означает невозможность вести дискуссию на столь животрепещущую тему, как злоупотребление гостеприимством.

Чаепитие. Первое

Трескотню Никки Роза слушает вполуха, как будто преставилась не ее стиральная машина, а чья-то другая. Извинения обрушиваются на нее с неудержимой мощью Ниагарского водопада.

– Простите... Извините меня. Все у меня... не как у людей... За что ни берусь... – Голос срывается, бедняжка давится от подступающих к горлу рыданий. Стыдливо поникла головой. Слезы гулко стучат по кухонному полу – каждая слезинка на вес золота. Сколько женщин точно так же заливались слезами на моих глазах! Миллионы? Миллиарды? 4 мая 1216 года я перестала вести им счет. Женские слезы – искренние, обильные – бальзам на душу обманутого возлюбленного. Так было и так будет. Никки, впрочем, слишком хитра и не переигрывает. Роза слишком умна и чувствует, что ее водят за нос. Но дела это не меняет. Старый трюк всегда лучше новых двух. – Это ужасно... Что я натворила... Дайте мне несколько минут на сборы, и я избавлю вас от своего присутствия.

Никки. День второй

– Я в самом деле могу остаться? – щебечет Никки. – Мне, право, не хочется вас обременять.

– Да вы ничуть меня не обременяете. Когда живешь одна, начинаешь ценить общение.

Роза уходит. Никки остается. Взяла у Розы деньги на ремонт стиральной машины и ждет прихода мастера.

Разыграла сцену на старую как мир тему: «Я дала подруге в долг, а она не отдает». Не исключено, что у Никки и в самом деле есть подруга, которая ей должна, однако наверняка найдется куда больше подруг, которым должна она. Садится к столу прикинуть дальнейший план действий, но тут является мастер по ремонту стиральных машин.

Никки. День третий

Утром Роза встает и, не попрощавшись, выскальзывает за дверь. Она так задумалась, что, уходя, не закрыла окно в гостиной. Никки подымается с постели часом позже, выходит в гостиную и некоторое время внимательно смотрит на приоткрытое окно. Затем, переходя из комнаты в комнату, собирает несколько небольших, не слишком увесистых, однако достаточно ценных вещиц и кладет их в сумку.

Коллекционер из Иерихона

Керамическую посуду он полюбил больше жизни. Когда я, тогда еще грубая, неотесанная, попала в его коллекцию, чего в ней только не было: десятки глиняных винных фляг, вазы, вазоны, кувшины и кувшинчики, всевозможные тазы, а также причудливой формы сосуды в виде пчел, ежей, уток, грудных детей и вдобавок недодержанная в печи изуродованная глиняная посуда, которую он почитал шедевром керамического искусства. Лучшими ее образцами были, на мой взгляд, два кувшина с волнообразными ручками и фляга, согнутая в рог. Совершенно ненужные в быту, в коллекции предметы эти смотрелись как нельзя лучше.

Роза

Роза сидит на полу. На сегодня она явно перебрала поучительных историй. Прошлое ее не отпускает. «Уфф» – вздыхает она наконец, встает и медленно идет в спальню.

– Что с вами? – проявляет беспокойство Никки.

– Со мной? Все в порядке... Да... Нет... Не волнуйтесь. Спокойной ночи.

Четвертый день Никки

Первой уходит Роза. Второй, в леггинсах и в акробатическом трико под курткой, в обществе бензедрина и метадона, – Никки. Первой, спустя пять часов и три минуты, возвращается, раскрасневшись от интенсивных физических упражнений, опять же Никки. Возвращается в обществе ражего юнца с челкой. Указывает юнцу на более крупные предметы домашнего обихода, также предназначенные для выноса из квартиры – на этот раз в стоящий под окном автофургон.

Мое любимое кораблекрушение

Корабль снарядили в Библос еще в те времена, когда в Трое героев было больше, чем в Афинах, втрое. Пускаться в плавание в такое время года было ошибкой. Небо было чернее, чем зимней ночью; надвигался шторм. Паруса были подняты нуждой, жадностью и глупостью.

На корабле было двое молодых людей: Швабра (юношу прозвали так из-за его длинных волос) и дочь художника, чья красота завоевала бы целый город – не то что небольшое судно.

Никки. День пятый

Роза и на этот раз отбывает рано. Перед тем как уйти, достает из сумки каталог и оставляет его на столе. Очень напрасно. На обложке – репродукция вазы с головой Горгоны. Отличного качества репродукция. Копия. Копия с копии копии копии. А может, даже копия с копии копии копии копии. Афинская. И не самая лучшая. Моя дальняя родственница. Седьмая вода на киселе.

Бесконечную ненависть (которая никогда не кончается)

Дело было в гончарной мастерской.

– Кто-то, надо думать, ее сделал, – говорит мастер. – Или принес. Вазы же сами в мастерскую не войдут, если она им чем-то приглянулась, верно?

– Никто сюда не входил и отсюда не выходил, – уверяют в один голос подмастерья, которые провели здесь всю ночь – душную коринфскую ночь.

Никки торгуется

Никки отшвыривает каталог.

Вот и настал мой час. Когда-нибудь это должно было случиться. «Такую и в магазин-то не снесешь», – цедит Никки. Я в ее руках – в прямом и переносном смысле. Сегодня меня крадут в три тысячи двести девятый раз, если не считать ста двух случаев, когда меня брали под честное слово – и не возвращали.

Мумия, которой хотелось обратно в землю

Бархатный жираф напоминает мне мумию, вместе с которой меня предали земле. Когда нас отрыли кладбищенские воры, я, надо сказать, была им благодарна: все мы любим болтаться без дела, но не тысячу же лет! Ничего особенного мумия собой не представляла: до смерти это был преуспевающий надсмотрщик на фиговых плантациях, которому посчастливилось умереть естественной смертью и заработать и воспроизвести достаточно, чтобы вечный покой разделили с ним предметы старины, я в том числе.

В лавке старьевщика

Старьевщик провожает Никки глазами; он рад, что ему удалось лицезреть униженную красоту (а еще говорят, что красивым сопутствует удача!), и разочарован, что не смог выжать из нее побольше слез. То же, что Никки сбросила с себя маску страдалицы еще до того, как зажала в кулачке десять фунтов, – не в счет. Глупость не мелочна.

Чаепитие. Шестнадцатое

Роза не скрывает своей радости – преступник обезврежен.

Никки сидит на полу в позе лотоса; ей легко оттого, что она завоевала себе место под солнцем; ей тяжело, ибо она перенапрягла мышцы.

– Тренируетесь? – спрашивает Роза.

– Я сегодня кувыркалась в воздухе, – говорит Никки.

Поездка за город

Утро следующего дня. Никки отсутствует...

Прогноз: она вырывает золотые пломбы из зубов Мариуса и опустошает одну сахарницу за другой. Крадет все, что можно унести.

Роза кладет меня к себе в машину. «Я что-то не то делаю. Это какая-то ошибка. Я добьюсь своего. Обязательно добьюсь». Занимается самовнушением. Сегодняшнее состояние Розы близко к отчаянию и никак не соответствует ее серьгам, от которых веет миром – миром и согласием. В коробке из-под чая, где она хранит драгоценности, есть и другие серьги. К примеру, сегодня были бы, возможно, более уместны мрачноватые фаянсовые: одиноко стоящий на задней улице книжный магазин, в который никто не идет (а те немногие, кто все же туда заглядывает, настолько равнодушны к книгам, что во всяком посетителе хозяину видится вор) и который наверняка закроется в самом скором времени. Но отчаяние не способствует здравомыслию, и, быть может, Роза права, что не желает изливать душу всем и каждому.

Бессмертие

Жил-был человек, который никак не мог умереть. В юности ему вскружила голову одна девица. Она занимала все его мысли. Все до одной. Он долгое время ухаживал за ней и наконец сделал ей предложение, одна ко девице больше всего на свете хотелось, чтобы о ней говорили, и, хотя Бессмертный ей нравился, она заявила, что согласится выйти за него замуж лишь в том случае, если он обойдет на коленях двести местных достопримечательностей, чтобы, когда она выйдет за него замуж, люди могли показывать на нее пальцем и говорить: «Представляете, муж, чтобы завоевать ее сердце, обошел на коленях двести достопримечательностей!»

Рооооооза

Магазинов на этой пышущей экономическим процветанием улице больше, чем в иных столицах. Она слышала, как он сказал, что будет здесь в субботу. Встав пораньше, она с половины десятого до половины второго бродила по этой улице из конца в конец, всматривалась в мелькавшие лица, заглядывала в магазины, по два-три раза рассматривала одни и те же товары. Охранники в универмагах провожали ее подозрительными взглядами. Магазины готового платья действуют ей на нервы – и не потому, что вещи плохо на ней сидят или она не в состоянии их приобрести; ей просто ничего не нравится. Она продолжает «осмотр территории», судорожно повторяя про себя те несколько слов приветствия, которые накануне вечером ей удалось из него вытянуть и с помощью которых она надеялась теперь завести с ним разговор. Ноги болят, ноют ступни... И вдруг, о чудо! Он – перед ней, на губах играет удивленная улыбка.

Никки

Возвращаемся в квартиру – Роза и я. Никки уже вернулась – воюет с банкой маринованной свеклы.

– Итак? – вопрошает Роза.

– Простите меня, – сокрушается Никки. – Если я совершила аморальный поступок, то прошу меня извинить. Обычно я на такое не соглашаюсь, но что поделаешь: без денег ведь не проживешь. Никак не могу найти работу, сами знаете.

Одилия

Одилия тоже любила поговорить про неотыскиваемую комнату. Это словосочетание она употребила ровно сто девятнадцать раз. «Я знаю, где находятся все ответы, – говорила она. – Что бы ты ни искал, где бы ни был, все ответы собраны в одном месте – в неотыскиваемой комнате».

Эту фразу она повторяла много раз. А вот эту всего один: «Проблема неотыскиваем ой комнаты – как вы, возможно, уже догадались – заключается в том, что отыскать ее невозможно. Скорее она отыщет вас, чем вы ее».

В ресторане

Я – в сумке.

Чего только Роза сегодня со своим лицом не делала; и дергала его, и щипала, и мяла, и массировала; первые полдня она провела в ванной, вторые – перед зеркалом. Серьги были выбраны спиралевидные, олицетворяли они стремление с большим трудом и всяческими унижениями выучить за несколько месяцев азы иностранного языка с целью понравиться одному весьма симпатичному человеку, с которым вы познакомились за границей, – он должен в скором времени к вам приехать, но от него до сих пор нет никаких вестей. Ничего этого Роза не знает – но догадывается. Она видит серьги Никки – в таких только в автомобильных гонках участвовать. Надевает их. В самый раз.

Лица в альбоме.

Круглолицая блондинка, толстенный слой пудры, улыбается во весь рот, земляничного цвета щечки, держит бокал шампанского, совсем еще молоденькая, пьяненькая, необстрелянная. И подпись: «Салют».

Костлявая француженка, лицо квадратное, уши торчком. Не в силах поверить, что это произошло с ней. «Незабываемо!»

Прощание.

– Расскажите обо мне всем вашим подругам. – просит он.

– Не беспокойтесь.

К чему отчаиваться? К чему ломать голову? Если ваш номер пять тысяч пять, дело ваше не безнадежно, однако попотеть придется. Попотеть на Северном полюсе и померзнуть в Сахаре.

Вернувшись домой, Роза изливает душу Никки, которая встречает ее в одних леггинсах: она делает на полу всевозможные упражнения – чтобы быть еще ловчее, еще сильнее.

Заочное соревнование

Роза воздает мистеру Обеду-на-двоих по заслугам.

– Не понимаю все-таки, почему было ему не дать? – недоумевает Никки. – По первому разу они мало чем друг от друга отличаются.

– Нет.

– А впрочем, бывает по-всякому. Приведешь его домой, думаешь – дело в шляпе, а у него не стоит, представляешь? Все равно что купить блузку, а потом, уже дома, обнаружить, что на ней дырка или что ее в машине стирать нельзя. Подцепила я раз одного козла, приезжаем к нему, а он на мопедах помешался, часа два мы с ним журналы листали – надо же было его уважить, а потом мне надоело, я и говорю: «Хорошенького, – говорю, – понемножку, не пора ли нам, дружок, в койку?» Раздеваемся, у меня все на мази, а у него не стоит. «Давай, – говорю, – я тебе помогу, встанет как миленький», а он говорит: «А у меня, – говорит, – и так стоит». Смотрю – а у него пистон хорошо если два дюйма, еле виден. Это я не к тому, чтоб обязательно размером с небоскреб был, многим женщинам, насколько я знаю, маленькие даже нравятся. Просто предупреждать надо. Вручаешь визитку со своими габаритами, и партнер заранее знает, на что идет. Ты парня в койку тащишь, а он тебе визитку: «В Вашем распоряжении два дюйма, мисс. Не угодно ли удостовериться?»

За городом

Мы опять выезжаем за город, заходим в коттедж и оттуда идем к колодцу.

– Ну?

– Я отправилась на вечеринку, подошла к самому интересному мужчине, действительно очень интересному, и угадайте, что я ему сказала.

– «Я никого здесь не знаю, можно к вам присоединиться?»

– Совершенно верно. Теперь угадайте, что сказал он.

Рооооооза

У нее в руках бутылка шампанского. Она нервничает, она раздражена. Нажимает кнопку звонка против таблички «Марк». В окне на мгновение появляется и тут же исчезает мужское лицо, обрамленное белокурыми волосами. Вскоре, впрочем, белокурые волосы возникают в оконном проеме вновь

Морковка

В гостиной сидит Свидетельница Иеговы; назвалась подругой Никки – вернее, «подругой темноволосой девушки, которая здесь живет».

– Вы – ее подруга, а как ее зовут, не знаете?

– Да, – отвечает гостья, совершенно не отдавая себе отчета в том, какую чушь она несет.

Роза и ее подруга Морковка идут на кухню.

В коттедже и у колодца

Роза берет меня с собой за город. Меня и постельное белье. В коттедже она проводит несколько дней. На какое-то время она отлучается, оставив меня на широкой, залитой солнечным светом полке.

Кругом очень тихо, слышно, кажется, как пролетают пылинки.

Роза отсутствует так до-о-олго, что остается только порадоваться, что Никки не знает, где я нахожусь, – иначе бы очередного ограбления не миновать.

Рооооооза

– Я с вами в постель не лягу, – говорит Роза.

– Вот и отлично, – говорит он и ложится к ней в постель,

– Убирайтесь! – шипит Роза. Она зовет своего соседа по квартире, но тот пропьянствовал всю ночь, и теперь его не добудишься.

Он поворачивается к ней спиной:

– Уже поздно. Надо же мне где-то переночевать. Я хочу спать, я вас не трону.

Рооооооза

– Собака съела свет, – говорит он.

Сегодня Роза изменила своим принципам. И напилась. А напившись, сняла свои оборонительные редуты. В спальне холодно и шатко – качаешься, как в гамаке. Входя в темную спальню, она видит, как за ней следом ползет из коридора тусклый свет. Свет изжеванной лампы. Все в доме как-то не так, все распадается, держится на честном слове. Ступени стонут и уходят из-под ног.

Рооооооза

Роза лежит на спине. На постели. Эта – поудобнее. Сняла лифчик и трусики и приняла как можно более соблазнительную позу. Его прибор вытянулся по стойке «смирно». Уперся в пупок. Ляжки удачливого шоумена. Гладкий, упитанный. Себя любит.

А вот Роза его – нет, хотя, сказать по правде, сегодня она не прочь. Шоумен глядит на Розу, как в зеркало, где видит только себя – единственного и неповторимого. Ласкает – в качестве разминки – свой ратный жезл.

Трапеция

Мы возвращаемся к Розе.

Никки разыгрывает традиционный спектакль: «А я уже вас заждалась!» Она печет блины. После ужина, когда Роза моет посуду, раздается звонок в дверь, и Никки впускает в квартиру какого-то типа с гигантским кактусом в руке.

– Никки, можешь меня поздравить. Я ушел от жены. Теперь я весь твой.

Туша

Мы входим – оказывается, ключи к Розиной квартире подобраны у Туши давным-давно.

Никки собирает вещи; замечает Тушу и застывает на месте. Первый раз вижу ее растерянной: в глазах неподдельный ужас, не знает, что делать, чем крыть.

– Привет, Никки.

Никки мучительно пытается оценить ситуацию. Заговорить? Попросить прощения? Выпрыгнуть из окна?

Змея подколодезная

Роза вновь предъявляет на меня свои права. Вернись она домой десятью минутами позже, меня украли бы в очередной раз.

Мы едем за город. Идем к колодцу. Внутри никто ничего не бормочет – мертвая тишина. Роза освещает дно фонариком – на тот случай, если Табата затаилась и хранит гордое молчание. В колодце пусто.

Бессловесный и Невозмутимый

Никки идет к себе в комнату – уложить вещи. Передумывает: идет в ванную и принимает душ – напоследок.

Они входят бесшумно – точно соткались из воздуха; дверной замок ими, как видно, изучен заблаговременно. Терпеливо ждали, пока Роза уйдет.

Одежда в глаза не бросается; дешевые, популярные в народе джинсы, дешевые, популярные в народе майки, дешевые, популярные в народе бейсбольные кепки – все такое просторное, что, как они сложены, и не скажешь. Внешность, словом, самая незапоминающаяся – что они есть, что их нет. Вязаные шлемы они, по всей видимости, напялили уже в дверях – чтобы ничем не отличаться от дешевых заказных убийц. Перчатки. Бритые затылки. Зомби.

Чаепитие. Двадцатое

Обменявшись с представителями правопорядка мнениями о случившемся, они возвращаются. В их отсутствие меня – без малейшего энтузиазма – охраняют младшие чины Лондонской королевской полиции. Дверь вернули на место, уговорив ее не совершать больше необдуманных действий и выполнять свои привычные функции.

Чаепитие. Двадцать девятое

Звонок в дверь. Никки отсутствует – качается на трапеции. Роза дома, в делах. Это Табата. Привыкнув за последнее время к самым большим неожиданностям, Роза впускает Табату с таким видом, будто ждет ее уже очень давно.

– Странно, что вы сразу же не позвонили в полицию, – говорит Роза.

Зануда номер один

– Не понимаю, отчего люди хотят разбогатеть. Отчего сходят с ума из-за денег, остается для меня загадкой, – говорит Мариус, так нежно улыбаясь Розе, словно он все еще надеется, что она по-прежнему считает его своим добрым дядюшкой. – Детоубийцы. Детоубийцы. Им все помогают, их все жалеют. Этим подонкам хотят угодить тысячи людей, их слушают, за них переживают. Им сочувствуют. Но если вы богаты, если трудитесь людям во благо, если владеете компаниями, которые помогают людям улучшить свою жизнь, – вас ненавидят все. Ночи не спят – думают, как бы вас ограбить либо выкрасть из дома вас или членов вашей семьи. Если б вы знали, как утомительно ни на минуту не сводить глаз со своих денег!

Любовь на расстоянии

Он любил игристое белое вино – но не шампанское. «Каждый раз, когда пьешь шампанское, даешь деньги французу», – говорил он.

Еще он любил, чтобы вино ему наливали молодые женщины – вовсе не обязательно стройные, или грудастые, или высокие, или блондинки. Он был неприхотлив. «И тебе не стыдно?» – спросили его однажды. «Жизнь коротка. Моя в том числе», – отвечал он.

Опять Морковка

– Ты не поверишь! – говорит Морковка. – Сижу в поезде, читаю мемуары о Первой мировой войне, и тут эти два идиота начинают драться. Хватают друг друга за грудки и у меня над головой кулаками машут. И что ты думаешь: оба одновременно теряют сознание и, обливаясь кровью, падают на меня. Я – под ними, книжка, которую я читала, – в крови. Из-за того, что я не смогла из-под них выбраться, я даже станцию свою проехала... Ну-ка, признавайся, что там у тебя? – С этими словами она вынимает из сумки консервный нож и набрасывается на банку маринованной свеклы.

Трубный глас

Его постоянно видели в компании его любимой свиньи, которую он называл Свиньей. Еще у него была собака по имени Собака, а у его жены кошка – Кошка.

Однажды утром он проснулся и понял, что должен избавиться от своей благоверной во что бы то ни стало.

Он решил, что несчастный случай вполне его устраивает, и часто – как правило, в плохую погоду – отправлял жену к сестре, которая жила на другом берегу реки. Паром, тонувший довольно часто, ни разу не утонул, когда на нем плыла жена. Тогда он стал посылать жену к брату, который жил в другом конце графства, но в лапы разбойников она тоже почему-то не попадала.

Яма

Она была помолвлена с самым крупным парнем в деревне. Он целыми днями избивал парней поменьше, а когда ему это надоедало, подучивал одних парней расправляться с другими:.”Хук правой, апперкот левой, а теперь хватай его за яйца и посылай куда подальше, а не то сам приду – ему хуже будет”.

Что это такое?

Выспавшись, Роза выпрыгивает из постели, и мы присоединяемся к неким двубортным костюмам, которые с недвусмысленно серьезным видом столпились вокруг неких монет. Роза берет золотые монеты и трет их. Всего монет пятьдесят восемь. Она атрибутирует монеты. Что будет дальше, я знаю заранее. Роза на минуту задумывается – и не потому, что есть над чем, а потому, что набивает себе цену.

Туша и Никки

– Однажды – тогда я жила у Туши – возвращаюсь я поздно вечером домой и вижу в метро этого пидора: ищет, какую бы одинокую овечку трахнуть. Возвращаюсь, значит, домой, устала как собака, залезаю в койку, выключаю свет и вырубаюсь. Просыпаюсь, думаю, утро, но еще темно, чувствую, рядом со мной под одеялом кто-то лежит, дышит мне в спину, тяжело дышит, а в комнате мужским одеколоном разит. Щетинистый подбородок мне в шею упирается, пытаюсь прикинуть, кто бы это мог быть. Если Туша нас застукает, думаю, нам обоим несдобровать. И тут гляжу на часы и вижу: спала-то я от силы минут десять – значит, тот, кто ко мне в койку забрался, сделал это по собственному почину. Что делать, ума не приложу: жар от него, как от печки, лежит, не спит и кайф ловит – знает ведь, сучонок, что и я не сплю. Лежим мы так несколько минут; если раньше он тяжело дышал, то теперь весь заходится. И вдруг приставляет мне к горлу кухонный нож. Думал, видно, сначала так меня раскочегарить, не получилось – вот и решил припугнуть. Сомневаюсь, правда, что он бы этим ножом воспользовался. Развел мне ноги, только мы за дело собрались взяться, как входит Туша – с работы вернулась.

Деревня, которой не было

В эту деревню не приходил никто.

Во всех остальных деревнях было что посмотреть. В одних собирали хороший урожай, в других ткали красивые ковры. Деревня в низовьях реки была известна овощами причудливой формы: морковью, похожей на ослика, пастернаком, который походил на местного хозяина жизни и был ему преподнесен, за что хозяин жизни щедро дарителей отблагодарил (хотя некоторые высказывали предположение, что скорее хозяин жизни походил на пастернак, чем пастернак – на хозяина жизни), луком – вылитой парочкой, сливающейся в любовном экстазе.

Табата землю роет

Такое впечатление, что у меня выросли ноги.

Роза всюду таскает меня с собой. Мы идем в гости к Табате, где меня оставляют в спальне, похоронив под куртками, пальто, сумками и всевозможными запахами их владельцев. Общаются гости на другом конце квартиры, так что даже мой острый слух не может уловить в разноголосице подробности разговора, что, впрочем, нисколько меня не волнует: вечером Роза опустит руки в мои мнемонические карманы, и я сделаю то же самое. К несчастью, ничего развратного или непристойного в спальне не происходит, и через несколько часов меня забирают.

Носатая

– Все они одинаковы, – говорили ей в швейной мастерской. Хуже всех были старухи. Защищать от них собственного мужа было стыдно и глупо.

– С чего ты взяла, что он хоть чем-то отличается от других? – язвили они. – Он у тебя что, с горбом и без прибора? Впрочем, в наше время пристают к чужим женам даже такие.

За дело

Следующий день. Я только и думаю о том, как бы рассчитаться с Горгонской вазой.

Не будем торопиться. Если ждешь две тысячи лет, то несколько дней погоды не делают. Нужно придумать что-нибудь такое, чтобы Розу не обвинили в беспечности или в отсутствии профессионализма. Она уже и без того достаточно из-за меня натерпелась.

Чаепитие. Тридцать первое

– Ничего не понимаю. Пытаюсь сообразить, что я такое сказала или сделала. Лежала себе и благодарно мычала, только и всего.

– Может, мычала не так, как следует, – предположила Морковка, извлекая пакетик с изюмом в шоколаде из-под пачки журналов, куда Роза его предусмотрительно припрятала. Ясно, что эта дружба обходится Розе дорого, но ведь многие дружбы, несмотря на неутешительные прогнозы, обладают поистине тараканьей живучестью.

Жеватели усов и их живописцы

– Он любит жевать их в постели, – сказала натурщица. Лукас кивнул.

Моим коллекционером был художник, собиратель древностей. На древности, впрочем, средств ему не хватало, но трудился он в поте лица. Он любил белый цвет и покупал – задешево – много белой краски. Манера Лукаса не вполне соответствовала венецианской моде 1440 года – тогда предпочтение отдавалось традиционному стилю; вот в Тере его бы носили на руках, наверняка понравились бы его картины и одному египетскому коллекционеру, но тот скончался за две тысячи лет до рождения Лукаса. Теперь-то белая краска в чести. Вот почему говорят, что главное – это родиться в нужное время. Отец Лукаса был пивоваром; человек приземленный, он проработал всю жизнь и никогда не жаловался на судьбу. На то, чтобы научиться зарабатывать на жизнь живописью, он дал Лукасу пять лет.

Рооооооза

Роза идет в паб. Она ненавидит пабы, но после карри у нее нестерпимая жажда.

– Я не люблю индийскую кухню, Мариус.

– Настоящей индийской кухни ты не знаешь, – говорит Мариус.

– Нет, все, что угодно, только не индийскую.

– Ничего ты не понимаешь.

Еда отвратительная, ресторан дорогой.

Конец

Роза встает, подходит к зеркалу и обнаруживает там себя.

Возвращается Никки.

– По-моему, у нас новый сосед, – сообщает она. – Супер. – Сверху доносятся тяжелые, глухие звуки. – Либо он не любит свою мебель, либо обожает трахаться. Если будет продолжать в том же духе, то рухнет потолок и он вместе с ним.

Терминатор

На следующее утро Роза отправляется в Бирмингем установить подлинность античной сковороды. Перед отъездом думает, взять ли меня с собой, и в конце концов оставляет в сейфе вместе с разным хламом.

Через пятнадцать минут после ее ухода замок в сейфе поворачивается и появляется улыбающееся лицо Никки. Судя по всему, когда Роза набирала шифр кодового замка, Никки не дремала.

Сюрприз

Роза замечает, что вещей Никки нет.

На этот раз, правда, отсутствуют только вещи Никки – все остальные на месте.

Мы провели неделю в коттедже – приходили в себя. Роза знает – меня пора отдавать. Она даже подумывала меня купить, но Мариусу я так нужна, что с ним наверняка не сторгуешься. Придется теперь ждать, пока он отдаст концы. Десять лет? Двадцать? Ждать, думаю, придется долго: от одной мысли, что его родные и близкие, пока он жив, не получат ни гроша, Мариус будет чувствовать себя молодым и крепким: «Я дурно пахну, еле хожу, все на свете забываю – а вы вокруг меня пляшете». Но Роза готова ждать – столько, сколько понадобится.

Наверх

О проекте Реклама на сайте Вконтакте Livejournal Twitter RSS

Система Orphus:  1. Нашли ошибку в тексте  2. Выделите её мышкой  3. Нажмите Ctrl + Enter
Система Orphus

© 2008–2015 READFREE