READ FREE — лучшая электронная библиотека
Писатели
АБВГДЕЁЖЗИЙКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ

Главная
Мэгги Кэссиди (Maggie Cassidy)

image

8765432101
Рейтинг книги:  8.50  оценки: 2

Джек Керуак дал голос целому поколению в литературе, за свою короткую жизнь успел написать около 20 книг прозы и поэзии и стать самым известным и противоречивым автором своего времени. Одни клеймили его как ниспровергателя устоев, другие считали классиком современной культуры, но по сто книгам учились писать все битники и хипстеры — писать не что знаешь, а что видишь, свято веря, что мир сам раскроет свою природу. Роман «В дороге» принес Керуаку всемирную славу и стал классикой американской литературы; это был рассказ о судьбе и боли целого поколения, выстроенный, как джазовая импровизация. Несколько лет назад рукопись «В дороге» ушла с аукциона почти за 2,5 миллиона долларов, а сейчас роман обрел наконец и киновоплощение; продюсером проекта выступил Фрэнсис Форд Коппола (права на экранизацию он купил много лет назад), в фильме, который выходит на экраны в 2012 гожу, снялись Вигго Мортенссн, Стив Бушеми, Кирстен Даист, Эми Адаме. Встроившийся между «Бродягами Дхармы» и «Биг-Суром» роман «Мэгги Кэссиди» — это пронзительное автобиографическое повествование о первой любви, о взрослении подростка из провинциального городка, о превращении мальчика в мужчину и о неизбежных утратах и разочарованиях, ждущих его на этом пути.
Перевод публикуется в новой редакции.

Автор: Керуак Джек

Скачать книгу Мэгги Кэссиди: doc | fb2 | txt


1

Перед самым Новым годом на Севере мело. Парни, пошатываясь и цепляясь друг за друга, брели по дороге, поддерживая личность в центре, которая сама по себе распевала надтреснутым печальным срывающимся голосом то, что услышала от ковбоя в театре «Ворота» в пятницу: «Валет бубен, валет бубен, тобою буду я сражен»*, но без строчки про сражение, просто «валет бубен», а дальше осекалась и заливалась тирольским йодлем, гнусавя на западный манер. Пел Джи-Джей Ригопулос. Голова пьяно болталась, а они волокли его башмаками по снегу, руки безвольно свисают, а рот идиотски раззявлен, в общем, поразительная картинка полного наплевательства на себя — остальным даже приходилось напрягаться, чтобы удерживать его вертикально. Однако из его горла сломанного пупса вырывались жалобные стоны: «Валет бубен, валет бубен», а огромные густые снежинки осыпали им головы. Наступал 1939 год, еще до войны, и пока никто не успел узнать, как мир намерен поступить с Америкой.

2

Альбер Лозон обратил печальные глаза на Джеки Дулуоза, неожиданно задумчиво стоявшего рядом.

3

А все это время через дорогу от них тем же курсом шел Заза Воризель, который, если б не выдающаяся челюсть чуть ли не гидроцефала и не рост на шесть дюймов ниже, мог бы запросто сойти за чеканного франкоканадского счастливого улыбчивого братца Винни Бержерака; он тоже сначала шел с компанией, а потом удалился на противоположный тротуар, как человек, привыкший подолгу бродить с бандами, думать, переставлять ноги сам по себе, но то и дело отпуская им едва слышно замечания вроде «Чертова куча придурков» (gange de baza по-французски), или «Ай поглядите, какие славные девчушки вон из того дома валят, эй».

4

По Риверсайду и направо со своей матерью жил Скотти Болдьё — в деревянном доме, на третьем этаже, туда нужно было взбираться по наружной деревянной лестнице, как в снах, где такие лестницы подымаются из десятифутовых кустов, целые джунгли на поле внизу, и приводят тебя, покачавшегося на пролетах между шаткими террасами, где сидят странноликие франкоканадские дамы, глядят на тебя и перекликаются друг с другом: «Эй-ё, мадам Беланже, a tu ton* стирку закончила?» У Скотти была своя комната, из которой он не вылазил по многу часов, старательно записывая красными чернилами крохотными цифирками и маленькими буковками средний счет бейсбольных команд за лето; или же просто сидел в бурой кухне и читал спортивную страницу «Сан». Там был еще младший брат. И покойный папа там тоже был. Папа был мужичина с огромными кулаками, на вид мрачный, чьи ежеутренние уходы на работу напоминали отбытия Голема сквозь туманы и моря выполнять свой долг. Скотти, Джи-Джей, Загг, Лозон, Винни — все они играли важные роли в летней бейсбольной команде, зимней баскетбольной и неуязвимой осенней футбольной.

5

Ни разу не грезил я, бедный Джек Дулуоз, не так ли, что душа мертва. Что с Небес нисходит благодать, священные служители коей... Ни один доктор Горшок Помойка мне такого не скажет; никаких примеров-напримеров под моей первой и единственной кожей. Что любовь — это наследие и двоюродная сестра смерти. Что единственной любовью может быть лишь первая, единственной смертью — последняя, единственной жизнью — та, что внутри, а единственное слово... навсегда застряло в горле.

6

Река Конкорд протекает мимо ее дома, июльским вечером дамы с Массачусетс-стрит сидят на деревянных ступеньках, обмахиваясь газетами, а на реку звездный свет сияет. Светляки, мотыльки, жучки новоанглийского лета тресколотятся в сетки на дверях, луна, огромная и бурая, громоздится над деревом миссис Макинерни. По дороге со своей тележкой ковыляет маленький Забулдыга О’Дей, коленки продраны, спотыкается о колдобины немощеной земли, уличный фонарь окутывает широким бурым нимбом, в котором запуталась мошкара, его нацелившийся домой силуэтик. Тихо и мягко звезды бегут по реке.

7

Зимней ночью Массачусетс-стрит гнетуща, земля вся перемерзла, в колдобинах и выбоинах лед, по зазубренным черным трещинам скользит тонкая пороша. Река замерзла накрепко, ждет; цепляется за берег с остатками пижонских ветвей июня — Конькобежцы, шведы, девчонки-ирландки, крикуны и певуны — они куролесят по белому льду под смятыми звездами, у которых на алтаре нет луны, нет голоса, зато под тяжким трагическим пространством они натягивают в глубину фалы Небес, туда, где фантастические фигуры, накопленные учеными, пенятся своей холодной массой; вуаль Небес на тиарах и диадемах великой Брюнетки Вечности по имени ночь.

8

Я вижу, как склонилась голова ее в думах обо мне, у реки, ее прекрасные глаза шарят внутри, ища ту нужную знаменитую мысль обо мне, что она так любила. Ах, ангел мой — мой новый ангел, черный, следует теперь за мною по пятам — я сменил ангела жизни на другого. Перед распятием Иисуса в доме стоял я, весь внимание, уверенный во многом, я должен был узреть слезы Господни и уже видел их в лике Его, вытянутом, белом в гипсе, что дарит жизнь — подарил жизнь обкусанную, конченную, со взором долу, руки прибиты гвоздями, ноженьки бедные тоже приколочены, сложенные, как зимние замерзшие ноги бедного мексиканского работяги, которого увидишь на улице — стоит, ждет парней с бочками, их надо будет опустошить, выбросить тряпье, всякую дрянь, и одной ногой попеременно наступает на другую, чтобы согреться — Ах — Голова склонена, будто луна, будто мой образ Мэгги, мой и Господа Бога; долоры Данте, в шестнадцать лет, когда мы не знаем ни совести, ни того, что творим.

9

Вот типичный день, я встаю утром, в семь, по зову мамы, чую завтрак — тосты и каша, на окна намерз дюймовый слой льда, все стекло высвечено розовым от видоизменений океана зимы за окном. Я выскакиваю из-под одеяла, такого теплого, мягкого, хотелось бы зарыться в него на весь день с Мэгги и может быть даже только тьма и смерть без времени; запрыгиваю в свою неопровержимую одежду; неизбежные холодные башмаки, холодные носки, которые я кинул на масляный обогреватель согреваться. Почему люди перестали носить длинное белье? — такая засада натягивать крохотные майки по утрам — швыряю свою теплую пижаму на постель — Мою комнату освещает утро цвета розового угля, полчаса как оброненного с решетки, все мои вещи здесь: «Виктрола», игрушечный бильярдный стол, игрушечный зеленый письменный стол, линолеум поднят с одной стороны и опирается на книги, чтобы для бильярдных шаров были бортики в чемпионатах нашей команды, когда у меня было время, но у меня его больше нет — Мой трагический шифоньер, мой пиджак развешенный в сырости точно пыль от свежей штукатурки потерянный запертый как саманные чуланы цивилизаций с крышами Касбы; бумаги, покрытые печатными буквами моим почерком, на полу, среди ботинок, бейсбольных бит, перчаток, горестей прошлого... Мой кот, что спал со мной всю ночь, а теперь его рывком разбудили в пустой полутеплой постели, пытается спрятаться за подушкой и поспать еще хоть чуть-чуть, но учуял бекон и спешит начать свой новый день, на пол, шлёп, исчезает, точно звук на быстрых лапках; иногда его уже нет, когда семь часов будят меня, уже снаружи оставляет маленькие безумные следы на свежем снегу и маленькие желтые шарики пи-пи, и весь дрожит до самых зубов, стоит увидеть птичек на деревьях, окоченевших, как железо. «Питипит!» — говорят ему птички; я быстренько выглядываю наружу, прежде чем выйти из комнаты, в оконную дыру, крыши чисты, белы, деревья замерзли до полоумия, холодные дома тоненько дымятся, зимой взирая покорными глазами. Приходится мириться с жизнью.

10

В нашем доме было высоко, внизу виднелись крыши Гарднер-стрит, и большущее поле, и тропинка, по которой серыми розовыми утрами, в пять часов, в январе, люди ходили пердеть в церковь. В нашем квартале жили старушки, которые брели в церковь на каждой заре, да еще и в конце дня; а иногда еще и вечером снова; старые, молитвенно-набожные, понимали что-то такое, чего маленькие дети не понимают, и в своей трагедии так близко, можно подумать, к могиле, что ты уже видел их профили, отпечатанные в розовом атласе цвета их розовых зорь жизни и мокроты, но запах иных вещей подымается из сердец цветочных, что умирают в конце осени, и мы швыряем их на оградку. То были женщины нескончаемых новел, любительницы похорон; когда кто-нибудь умирал, они узнавали об этом немедленно и спешили в церковь, в дом смерти и, вероятно, к священнику; когда же умирали они сами, другие старухи проделывали то же самое, такие вот чашки сахара в вечности — Вот эта тропка; и важные зимой утренние магазины открываются, и люди здрассъте! друг другу, а я готовлюсь идти в школу. Такая утренняя meli-melon* повсюду.

11

Я завтракаю.
Отца обычно дома нет, на работе за городом, возится с линотипом для какой-нибудь типографии — в Андовере, подле тамошних маленьких ежиков волос, которые и понятия не имеют о той тьме, что свойственна земле, ежели не видят, как этот печальный большой человек пересекает ночь, чтобы только выполнить свою 40-часовую рабочую неделю, — поэтому за кухонным столом его нет, обычно здесь только моя мама, готовит, и моя сестра, готовится идти на работу к Такому-то-и-Тако-му-то или в «Гражданин», она там переплетчица — Мне объясняли суровые факты трудовой биографии, но я был слишком горд в пурпурной любви своей и не слушал — Передо мной не маячило ничего, кроме «Нью-Йорк тайме», Мэгги и огромных мировых ночи и утра покровов на веточках и листиках, у озер — «Ти-Жан!» — звали меня — А я был здоровенным дурилой, жрал огромные завтраки, ужины, да еще днем перехватывал (молока — одну кварту, крекеров с арахисовым маслом — полфунта). «Ти-Жан!» — когда отец был дома, «Тi Pousse!» — называл он меня, хмыкая (Маленький Большой Пальчик). Теперь же — завтраки овсянкой в этой розовости —

12

Класс строем входит в школу в 7.50 утра, обычно всё в последний раз впихивают и захлопывают в те странные вытянувшиеся усиками-антеннами мгновения, когда никто не произносит ни слова, а край парты режет локоть, стоит мне преклонить голову и еще чуть-чуть вздремнуть — в середине дня я спал на самом деле, и с большим успехом притом, в подготовительном классе после часу, когда вокруг летали не комки жеваной бумаги, а любовные записки — в конце школьного дня — Солнечное утро светило оранжевым пламенем в немытые стекла, уступая дневному голубому золоту, а птицы себе заливались на деревьях, а старик опирался на перила канала с трубкой во рту, и канал тек себе дальше — Сплошные завитки и водоворотики, густой, трагичный, и видать его из сотни окон на северной стороне средней школы, новой и такой старой для первоклашек. Гигантски, утопнув в этом канале, книга бы раздулась, страница раздулась, воображаемо, намечтавшись в этот час времени о розовой подрагивающей губе из дней детства в модных свитерах. Елоза сидел у себя на уроке, с миром у него было все в порядке. Он ненавидел и ухмылялся на своем краю парты в пылающих солнечных атмосферах юго-западных окон, которым зимой доставалось бледное тропическое пламя со старого северо-востока — стирательная резинка на изготовку, парта его личная, захваченная, он зависает изломанно и неопрятно, кто-то должен наставить его на путь истинный, зияющий день только начался. Журналы подмигивают ему из-под парты, когда крышка поднята — «О, вон по коридору пилит мистер Недик, учитель английского, в своих мешковатых штанах — Миссис Фагерти, училка начальных классов, или в 9-м преподает шекспировские рифмы, счас подойдет к нам, вот она, напыщенный так-тук ее высоких каблуков солидной дамы», наш разум наполняют Джойсовы фантазии, пока мы оттяжно, страстотерпимо высиживаем это утро, дожидаясь, пока можно будет преклонить головы в могилу, толком этого не зная. На булыжниках возле фабрики у канала я понимаю грядущие грезы. У меня они будут позднее — о ткацких фабриках из красного кирпича за отрешенными пустыми каналами голубым утром, утрата хлопает по лбу, с нею покончено — Мои птички будут чирикать на веточке иных вещей.

13

Второй урок — испанский, на котором я обычно находил записки от Мэгги, по две в неделю. Я читал их тут же:

Ну что, ты, наверно, думал, что на этой неделе я не напишу тебе записку. Ну что, я здорово провела время в Бостоне в субботу с мамой и сестрой, но я посмотрела на глупенькую младшую сестренку и подумала: ну и кокетка же. Не знаю, что из нее получится, когда вырастет. Ну а ты чем занимался после того, как мы виделись в последний раз? Вчера вечером у нас были мой брат и Джун, они поженились в апреле. Как в школе? В «Коммодоре» во вторник — Рой Уолтере, и я на него иду. А потом приедет Гленн Миллер. Ты ходил на ужин после того, как ушел от меня в воскресенье? Ну, мне пока больше нечего сказать, поэтому —
Пока, МЭГГИ

14

После последнего шестичасового толкания ядра, шарик в пальцах деликатно прижат к ямке шеи, толчок, подскок, поворот талии, бросок ядра вперед и наружу и подальше — это весело — я иду в душ и переодеваюсь, чтобы снова, уже в третий раз за свой напряженный безумный воодушевленный день, прошагать по Муди-стрит решительным, молодым и диким — милю домой. В зимней тьме, багдадско-аравийской резко-тоскливой глубине пронизывающих славных январских сумерек — у меня, бывало, сердце рвалось от единственной колючей мягонькой звезды посреди волшебнейшей синевы, что билась, будто сама любовь — В ночи этой я видел черные волосы Мэгги — На полках Ориона ее тени на веках, взятые взаймы, поблескивали темным и гордым пергаментом мрачной пудрой задумчивые густые браслеты луны вздымались из наших снегов и окружали собой тайну. Дым хлестал из чистых труб Лоуэлла. Вот на Уортене, Принсе и других старых ткацких улочках, мимо которых несут меня мои ноги, я вижу красный кирпич, поблекший в нечто холодное и розовое — невыражаемое словами — перехватывающее горло — Призрак моего отца в серой фетровой шляпе проходит по грязным снегам — «Ti Jean t’en rappelle quand Papa travailla pour le Citizen — pour L’Etoile?» (Помнишь, как папа работал на «Гражданин», на «Звезду»?) — Я надеялся, что в эти выходные отец будет дома — Надеялся, что он сможет дать мне совет насчет Мэгги — и в суровых ткацких переулочках чернильной синевы и утраченного солнцестояния вставали бродячие тени по сторонам, стонали мое имя, большие, смутные, потерянные — Я несся мимо Библиотеки, уже бурооконной ради грамотеев зимнего вечера, бродяг читальных залов, а детская библиотека вся в кругу стеллажей, в волшебстве сказок, такая милая — глубокие кроваво-красные кирпичи старой епископальной церкви, бурая лужайка, клок снега, вывеска с объявлениями лекций — Затем Королевский театр, чокнутые киношки, Кен Мейнард, Боб Стил*, в боковых улочках виднеются франкоканадские многоквартирные дома, веселый зимний Север — остатки рождественских гирлянд — Затем Ах мост, вздох волн, успокаивающий рев низкого ветра, долетающего из Челмзфорда, из Дракута, с севера — оранжево-железные неумолимо-сумеречные небеса подчеркивают шпили и крыши в недвижном мраке, железные древесные чела старых холмов вдалеке — все выгравировано и позолочено на этом вечере, и он замерз в недвижности... Башмаки мои топочут по планкам моста, нос мой сопливит. Долгий утомительный день, да и тот далеко не окончен.

15

Из Потакетвилля до Южного Лоуэлла маршрут автобуса охватывал весь город — вниз по Муди, до Кирни-сквер ниже средней школы, флотилии автобусов, люди, нахохлившись, ждут в дверных проемах кафе-мороженых, «центовок», аптек-закусочных — Печальное уличное движение, похрустывая, доносится из зимы, долетает и разносится по зиме — Тусклое тоскливо-грубое дуновение ветра из лесов становится городским от нескольких печальных уличных фонарей — Здесь я пересел на автобус в Южный Лоуэлл — Появляясь, он всегда перехватывал мне горло — от одного названия, когда водитель выставлял его в окошке, сердце начинало колотиться — Я обычно смотрел на лица других людей: видят ли они это волшебство — Сама поездка становилась мрачнее — От Площади вверх по Сентрал, к Бэк-Сентрал, к отдаленным темным длинным улицам городка, где смутный мороз высиживает всю ночь у мусорных баков, в которых лишь ветер воет, под холодным лунным светом — Прочь из города вдоль Конкорда, где фабрики завербовали его знаменитое течение — и еще дальше даже их — к темному шоссе, в которое спицей втыкается Массачусетс-стрит под глупым бурым фонарем, маленькая, гаденькая, старая, полная моей любви и ее имени — Там я сходил с автобуса, среди деревьев, у реки, и уворачивался от канализационных люков, семь коттеджей справа до ее рассевшегося старого беззаборного бурооконного домика, над которым нависают скелеты деревьев, трескучие от внезапных от бостонских морских ветров, задувающих через эту глухомань, железнодорожные станции и изморозь — Каждый домик, минуя мой скорый шаг, означал, что мое сердце бьется чаще. Ее подлинный дом, подлинный свет, что подлинно даровался ей и омывал ее, пылинка за пылинкой, творил редкое золото, милую магию, был суматошным истерическим светом чуда — Тени на крыльце ее? Голоса на улице, во дворе? Ни звука, лишь тупой викторианский ветер стонет на всю Новую Англию у реки зимней ночью — Я останавливался на улице у ее дома. Внутри одна фигура — ее мать — уныло лапает что-то в кухне, печально вращается по жизни, убирает свои милые тарелки, их однажды упакуют, угрызаясь и сожалея, и скажут: «Я не знала, я ничего не знала!» — Тупое, плюющееся человечество кишит в его чреслах, не творя ничего.

16

Последнюю милю по пути домой, пока весь Лоуэлл похрапывал, я воображал себя дальним странником, который ищет себе ночлег — «Ну, довольно скоро придется завернуть в один из этих домишек и улечься в постель, дальше мне уже не пройти» — и я топал дальше по хрумким снегам и шлаку тротуаров, мимо выбеленных луной, завешанных бельем двориков многоквартирных домов вдоль Муди, мимо стоянок такси с единственным красным огоньком, горящим в ночи, мимо буфетов на колесах с загадочными тенями, что чавкали гамбургеры внутри в дыму и жару, невнятные за парами расписного стекла — В шестой раз за день я подходил к большому мосту, сто футов над рекой, и видел внизу крохотные молочные ручейки обледенелого Времени, что булькали в каменных зазубринах, отражения звездных парадизов в глубочайших черных заводях, вяканье странных птиц, что питаются туманом — Клохтали деревья Риверсайда, когда шикал мимо со свербящим носом, домой — «Наверное, вот в этот дом и сверну — нет, в следующий — Ладно, выберу себе пятый по дороге — Вот этот — Просто зайду и сразу же лягу спать, поскольку весь мир пригласил меня переночевать к себе домой, поэтому неважно, в какой дом и заходить —»

17

У Винни было место самоубийственных прогулов, мы там закатывали дикие балёхи с ором на весь день —
— Давай, Джи-Джей, прогуляй сегодня со мною вместе, — говорил я на углу Риверсайд, и он прогуливал, и Елоза вместе с ним.

18

А мой отец тем временем ходил вдоль краснокирпич-ных стен торгового Лоуэлла, в метель, ища себе работу. Зашел в темную, затхлую типографию — к «Рольфу».
— Послушай, Джим, ну как тут у тебя, я просто хотел спросить, не найдется ли у тебя тут вакансии для хорошего линотиписта с многолетним опытом —
— Эмиль! Господи боже мой, Эмиль!

19

Вечер среды подошел медленно. — Сядь здесь, со мной.

20

В тот субботний вечер я поехал в закрытый манеж, Па со мной, поехали туда в автобусе, балаболя всю дорогу:
— Ну так я такому-то и такому-то так и сказал —

21

Вустерцы вывалили, бегают вдоль бортиков в синих костюмах, что смотрятся зловеще и чуждо среди наших красно-серых, уютных — как вдруг вот он, Негр-Летун, высокий и тощий, парит на призрачных ногах в дальнем углу манежа, весь подобрался, нежные ноги свои растягивает, пробует на разрыв, словно как приготовится, так и взлетит — стрелой, только и увидишь, как белые носки мелькают, змеиная голова вытянута вперед по ходу бега. Препятствия — его конек. Я чувствовал себя утопшим призраком легкоатлета. Но несмотря на все его великое спринтерство на диких состязаниях в новоанглийских манежах в ярко освещенной ночи, не знает он белого паренька Джека шестнадцати лет, руки за спиной сцепил на газетной фотке в детских белых спортивных трусах и майке, когда совсем еще в детстве, в пятнадцать, я был еще слишком мал для настоящей спортивной формы, уши торчком, неотесанный, волосы чернильной массой громоздятся на квадратной кельтской голове, шея штырем голову повыше держит, широкий столп шеи с основанием в мышцах ключиц, а по обеим сторонам покато-мускулистые плечи опускаются к здоровенным рукам, ноги толстые, как ножки пианино, прямо над белыми носками — Глаза жесткие и стальные на сентиментальной монализовой рожице — челюсть новая, железная. Вылитый Мики Мэнтл* в девятнадцать. Только скорость другая и нужда.

22

Пол манежа застелили матами для прыжков в длину, расставили шесты для прыжков в высоту, великие толкатели ядер кучкуются, договариваясь и определяя пятаки для толчка, чтобы можно было сразу начинать разминку, — Эрни Сэндерман, который впоследствии стал кругосветным волшебником-моряком на роскошных пассажирских судах голубых морей, был нашим лучшим прыгуном в длину — встал на свою толчковую планку, и размахнулся руками, сведя их вместе за спиной, и взвыл, вздымая свое измученное горло к веко-пустотеме дикого Корпуса, стремясь к точке приземления своих обеих ног, он прыгнул на десять футов, насквозь перемахнув узенькую гостиную, и обе лапы его шлепнулись точно на отметку. В этом состязании я тоже участвовал, прыгнул на 9 футов и 5, 6 или 7 дюймов, заработал команде очков, но постоянно проигрывал Эрни и обычно чемпиону гостей тоже и приходил в конце третьим —

23

Утро — такое время, когда расслабленные сном лица детей Господних должны приводиться в порядок, растираться и пробуждаться...
Весь тот день, воскресенье, я скорблю у себя в комнате, в гостиной с газетами, навестить меня приходит Елоза и соболезнует моему лицу, что наводит долгие сумраки на его собственное («В твоем старом городишке говорить особо не о чем, если не считать старой поговорки: „Тоска смертная“», — на самом деле говорит он), но лишь между возбужденными отчетами обо всем, что тем временем происходит —
— Загг — знаешь что? — Тут вчера вечером Мышу и Скотти шлея под хвост попала, и они устроили у Винни такую борьбу, что чуть печку не разворотили, Скотти его чуть не убил — В субботу днем мы играли в баскетбол с «Пантерами» из Северной общей, когда ты отдыхал — Я им показал, малявка — Семь в корзину, два фола — шестнадцать очков — Я им просто показал свой боковой бросок одной рукой, прикинь? Видел вчера на соревнованиях М. К.? Я вчера был с предками у дяди — С хорошей девчонкой там поболтал, такая малышка — Сказал, что ухо ей откушу — Она грит влеээ! — Хии хии — В саботу Барни Макгилликадди О’Тул тоже дал жару, сам одиннадцать очей забил, один длинный прицельный из центра площадки, но команда уже не та, Загг, пока ты снова к нам не вернешься —

24

И в ту субботу вечером, когда мы с нею встретились в «Рексе», как у нас было заведено, там играли «Маскарад окончен», когда она вошла с улицы вместе с Бесси — несказанно красивая, как никогда раньше, с капельками росы на черных волосах, словно в глазах звездочки, и милый смех ее лучезарно сверкал розовым, хохотки позвякивали один за другим — Ей снова было хорошо, она опять навсегда красивая и недостижимая — будто темная роза.

25

Мэгги у реки — «Бедненький Джек», — иногда смеется она и гладит меня по шее, заглядывает поглубже в мои глаза густо и уютно — голос ее в смехе чувственно надламывается, низкий — зубы ее как жемчужинки в этих алых створках ее губ, богатых алых вратах летнего плодородия, шрам апреля —

26

Приближался мой день рождения, но я не должен был о нем знать — все спланировала сестра: его предполагалось отмечать в маленьком домике на Потакетвилльском холме возле церкви, где жила ее подруга. От меня все следовало утаить. Покупались подарки — маленькое радио-«эмерсонетка», в то время такое благотворное, но позже ставшее маленьким радио-радиатором отцовских скучных нырков в дешевые отельчики в грядущие годы его бродячей работы — Бейсбольная перчатка, что должна была стать вехой и символом наступавшего бейсбольного сезона и всех нас, игроков, купленная мне на день рождения, вероятно, Кровгордом — галстуки — Сестра приглашала всех: — Мэгги, Кровгорда, Елозу, Иддиёта, нескольких своих приятелей, моих родителей, соседских девчонок, которых приведут с собой парни, — я не должен был обо всем этом знать, но знал. Мне сказал Кровгорд.

27

Настал главный вечер.
Все отвалили на вечеринку ждать моего появления. Я сидел один в кухне и ждал, когда за мной зайдет Иддиёт — «Ииидьёт, пошли, мой братец Джимми хочет с тобой о чем-то поговорить!» Джимми Биссонетт, хозяин того домика, где скоро закрутится вся эта катавасия — друзья моей сестры — А снаружи гигантская метель началась, к полуночи весь Лоуэлл парализует, войдет в историю 20 дюймами снега, огромная, пророческая. Как грустно и смешно, что родители мои прячутся с дурацкими шляпками, а дом наш пуст — Весь свет у меня выключен, жду у окна среди пустых оконных шторок, темных потерянных курток — Я весь приоделся на выход в свой школьный футбольный свитер с «38», означающей 1938-й, и огромной вшитой «Л», что значит «Лоуэлл», и к серым ниткам «Л» красным пришит маленький футбольный мяч — под свитером майка, воротничка нет — Я хочу, чтобы меня сняли фотографы, они зайдут из местных газет, я предвижу — На всех остальных будут пиджаки, жилетки, галстуки — а я буду выглядеть как нелепое дитя, чью серую мечту о тщеславии даже любви пронзить не под силу.

28

Мы взбираемся по ступеням маленького коттеджа, внутри свет горит только на кухне, заходим, Джимми, его старший брат, улыбается нам посреди линолеума — Там есть кухня, гостиная, столовая, одна лишняя спальня, которую молодая бездетная пара превратила в некую комнату для развлечений — Странная тишина —

29

Жар подымается к потолку. Пар — к окнам. Буйные окна прочих домов и субботних вечеринок сияют, проливаются расплавленным горячим золотом реальной жизни. Я весь употел, здоровенный спортивный свитер меня просто убивает, от него жарко, рожа вся мокрая, мне стрёмно на собственном празднике. На кухне народ постарше уже клюет носами, по последней рюмашке, песняка давит; в игровой молодежь начинает играть в почту, и ликующие парочки выскакивают в остывшую гостиную с окнами, заметеленными темной вьюгой, пообжиматься. Мэгги — звезда. Кровгорд, Моран, Куинн, Трумэн, даже Елоза, все ее то и дело тягают в гостиную ради страстных поцелуев — у меня же лицо все горит от ревности. Я утаскиваю ее, когда бутылочка показывает на нас —

30

Вечеринка заканчивается, договариваются, кто с кем поедет домой, вызывают такси — улюлюкают над снегами, в рыке плюющего снегопада лопаются снежки, у машин разогреваются моторы, врроом — всё забито битком.
— А назад еще можно втиснуться?

31

Вертоградики имеют свойство не спешить. Вечерушки имеют свойство заканчиваться.
Отец мой только начинал колобродить в столовке, и я тоже туда зашел — достойно день завершить, но лишь несколько раз зевнул в зеленоватом свете да заглотил три гамбургера с кетчупом и сырым луком, а все остальные тянули дальше свою музыку и рев старой доброй субботы или Буранной ночи в Новой Англии, на заре раскупорили бутылки, всё смешалось, на Гершом-авеню в серые шесть утра, когда бродят лишь старые призраки Потакетвилля, пробираясь своими белыми тропками под черными вуалями в церковь, вдруг из глубин жилых домов доносится визгливый хохот какой-нибудь девахи на кухне с круглым столом и черной железной печуркой, дребезжат стекла, и черный малыш не может больше уснуть в своей подушке, не выспится он перед утренней метелью

32

— У меня-то пальто теплое, — говорит Кровгорд, бредя сквозь холодные северные красноватые сумраки марта в Массачусетсе, возле Хэмпширской линии, — да только не сегодня, — кисло пошутив и хмуро, и я вдруг понимаю, что он — великий старый скептик, который размышлял о погоде вдумчиво и теперь вставил ее в свою речь, или, сделав такие жуткие открытия, теперь ею клянется. — Господи, скорей бы оттепель.

33

Настал апрель. Объединился с мартом, чтобы залить грязью рощи, а на цирковом шесте затрепетали длинные белые ленты флагов, точно реклама мая с надписью «Вывешивать Объявления Запрещается». Лето уже совало пальчики в уголки весны и промакивало их насухо — неотъемлемый сверчок вылезал из-под своего камешка. День рождения мой закончился, я теперь стал относиться к Мэгги еще нежнее, а она ко мне — менее или же увереннее. Время года раскачивалось на каких-то своих невидимых качелях.

34

Однажды вечером — до невозможности грустно, как наступала моя тень — в поисках бальзама и рубинов ее объятий, губ ее — мы устроили свидание, договорились обо всем по телефону. Уже много недель мне было все труднее и труднее договариваться с ней о свиданиях, у нее случилась новая страсть — Роже Руссо, раньше играл шортстопом за Кимболлз в Лоуэллской лиге юниоров, а невероятный папаша его собственный, с животиком и в очках, играл с ним рядом на третьей базе и нагибался, чтобы деликатно поднимать с травы прилетевшие к нему по земле мячи, чтобы не приседать — Жили они за городом, вероятно, были богатыми баронами этого Царства Лоуэллского со средневековыми стражниками на каменной стене их яблоневого сада — Молочной фермой управляли — Кровгорд, с его внимательностью, близостью ко мне, лощеной фацией и теплой искренней элегантностью, заполнял ее месяцы мартовского зайца — теперь же приходилось иметь дело с майскими негодяями.

35

"Хлюздя, — думал я. — Вот девчонка, которую ты любишь, которую видел среди хористок на сцене театра Кита в 1927-м или 28-м, когда тебе было пять или шесть, и ты влюбился в ее бедра, ее темные глаза — ангел из мишуры, которого Господь обронил тебе со своих крыльев — Мэгги — тресь по черепу, чего она с тобой борзеет. — Но: — Она единственная —
— Не обращай внимания! — сказал отец перед тем, как снова ехать на работу за городом в свою смерте-ныряльную ночь... через семь лет его уже не будет... И солнце ему на нос светить больше не будет. — Ты для такого еще слишком молодой. Найди себе другие интересы в жизни! — Мы стоим и ждем автобуса на Муди-стрит, до его отъезда мы ходили в кино, на Мерримак-сквер, где, как и допрежь, дождливая ринтинтиновая тьма, фуманчуйские балкончики, актерские пощечины, но теперь мы посмотрели новейшее свежайшее шкворчащее кино современности — Ни черта хорошего, — изрек мой отец с совершенно убежденной презрительной ухмылкой. — Они его пытаются спихнуть с рук, понимаешь — Ну а кроме того, парнишка, не кайся ты так. Когда ты на этот счет переживаешь — делаешь ошибки и подрываешь себе волю. Ведь только ты один и переживаешь! О, я знаю cette maudite vie ennuyante est impossible (эта проклятущая тоскливая жизнь невозможна). Я это точно знаю! А что делать? Только скажи, я буду все время думать, а там ничего, кроме тьмы и смерти, но спорить готов, я точно буду очень занят с женой и детишками — Ладно — плотиков лучше еще не придумали! — Он сжал мне плечо, я заметил печальный изгиб его рта, искренние серьезные голубые глаза на большом красном лице, ухмылку здорового дядьки, что вот-вот с хрипом астматически повергнет его в приступ кашля в приступ хохота так, что он согнется напополам — Ибо в конце Ти-Жан остался брошен на волю собственного рока — а я стоял и понимал это. — Я ничего тут не могу сделать — Слушай, теперь же с легкой атлетикой покончено, у тебя сейчас бейсбол станет главным? Ну — черт возьми, меня тут не будет, не увижу. Ах, — надломленный вздох, — что-то, дьявол бы его задрал, должно было случиться, и что-то, черт побери, не случилось —

36

Я сидел на склоне этого парка за домом Джи-Джея, вечером 6 мая, 6:30, еще не стемнело, свет еще задержится ненадолго, с нами Скотчо, швыряется галькой — как лепестками мая — Любовь моя, мое тошнотное ощущение от Мэгги Кэссиди переросло в бурную беспрерывную скорбь в моей галдящей голове. Грезы, капризы фантазии, неистовые утопления разума, пока в реальной жизни я продолжал ходить в школу, жаркие весенние утра теперь проводил на улице, практически лето настало, когда уроков больше не будет, а я окончу Лоуэллскую среднюю.

37

После этого оставалось только рвать к тем амбициям, которые мы с семьей для моей жизни определили, поэтому я с мамой поехал в Нью-Йорк, и мы встретились в Коламбии с Рольфом Фирни, который написал нам после того, как мой старый школьный футбольный тренер Тэм Китинг раструбил обо мне или подослал меня своему старому приятелю по бостонским собачьим бегам Лу Либблу, а Лу Либбл — важный тренер в Коламбии, и они оба — в «ленточных комитетах» великой сумасшедшей ночи собачьих бегов и электрифицированных зайчиков в громадной тьме возле Саффолкских холмов с их газгольдером, таким гигантским, что я постоянно вижу его от собачьих беговых дорожек и у моря всей моей жизни — Я должен был начать свою общажную учебу, покуривая трубочку у золотого окна, в этом величайшем университете в мире. Я так гордился, что когда Бостонский колледж и тренер Фрэнсис Фэйхи, потом ушедший в Нотр-Дам, пытались меня на следующее лето завлечь к себе, я не передумал, а продолжал держаться мысли о Нью-Йорке, Коламбии, подготовительных курсах Хорэса Манна*, несмотря на то что моему бедному отцу хотелось, чтобы я поступил в Бостонский колледж, поскольку это крепче обеспечит ему последнюю новую работу в Лоуэлле, в типографии, которая выполняла все печатные заказы Бостонского колледжа, и Эмиль Дулуоз снова стал бы прочен и популярен — тем не менее и мама, и я твердо решились на Коламбию — Дополнениями послужил еще и «поиск футбольных талантов», другая история —

38

Она вернулась домой, все посылали друг другу гигантские письма — Чтобы приготовиться, я украсил свою комнату у бабушки старыми пыльными книгами из погреба — Я серьезно просиживал на вымощенном плитами дворе с цветочками и деревянным заборчиком, иногда со стаканчиком чего-нибудь вроде имбирного лимонада, и читал «Жажду жизни»*, жизнь Ван Гога, которую выудил из мусорного бака, и весь день наблюдал за огромными зданиями Бруклина: сладковатый запах копоти и другие ароматы вроде пара от большой кофейной урны под мостовыми — сидел на качелях — по ночам здания сияли — далекий поезд с истошными воями на глубоком горизонте — меня схватывал страх — и недаром.

39

Я пролетел сквозь футбольный сезон со свистом, на полях прихотей и осенней золотой вопящей славы разрывались фиесты — и 7 ноября ни с того ни с сего, когда я уже весь обустроился и был способен на раздражение, когда влился, благословился, отфыркиваясь от невообразимостей своей новой жизни, новых банд, новых Новых годов — когда на маленьких конвертиках для памятных записок царапал «как работает Керески» или «Защита Гарден-Сити» (изучить диаграмму команды противника) или «$5 лабораторная зарплата» или «в метро выписать формулы по математике» — и у меня завелось примерно полсотни чокнутых вопящих друзей, которые карабкались на высоченный холм от самого метро до школьного дворца красными утрами, и их вечно преследовали новые птицы — вуаля — бац — приходит письмо от Мэгги, и на обороте конверта (словами такими же призрачными, как тачдаун для покойников) значится: «Мэгги Кэссиди, 41, Массачусетс-стрит, Лоуэлл, Массачусетс».

40

Я пригласил ее на весенний бал. После нескольких предварительных писем, из которых я узнал всё про то, что там происходит в смысле их грандиозной программы танцев.

41

Я сбежал из школы домой и приехал 21 декабря, оставив многое за спиной и многое — впереди. В церкви я глазел на старые четки моего Первого Причастия, что подарила мне Тетушка Анна из Мэна — Золотой крестик уже потемнел, но ужасно красив этот маленький измученный образ, кулачки, крохотные мускулы — И всегда вытеснено Inri* как табличка у немого — ноги приколочены к маленьким дощечкам желтого металла у меня в руке — Я задрал голову повыше, к потолку церкви, служба дневная, огромная высоченная служба в школьной церкви, серый темный цоколь Святой Жанны д’Арк, пришел даже бывший мэр Аршамбо, и священник про него что-то скажет — Рядом со мной, спереди, сидит прекрасная девчонка медового цвета, Диана де Кастиньяк из Потакетвилля, я грежу о том, чтобы вытащить ее в какой-нибудь вестибюль и побороться, и постонать с нею, где-нибудь за алтарем, под одеждой на ней ничего нет, я набрасываюсь на нее и в конце концов немало ее изумляю, в самом деле добившись и сделав свое дело — очаровательная, сочная — Когда служба закончится, я выйду со всеми остальными, и она будет стоять у дверей в проходе, губами я коснусь рукава ее пальто, она скажет: «Только попробуй обмануть!» (а мы уже договорились о встрече позже) — На церковной паперти вместо того, чтобы спуститься по ступеням в настоящий дождливый сумрак лоуэллского переулка, я прохожу по балкону, ногой стукаю по голове Эрни Мало, он говорит «Ай!», а позади нас — дома с кухоньками старух и сумасшедших, водосточные трубы, штакетники, мусорные банды Бруклина, я спускаюсь и неожиданно оказываюсь у невообразимого моря, железные порфиры отягощают его фантастическую поверхность, чистую, ясную, я бегу по песку, волны зари огромны, наше судно слева, ждет, я на два года, стоя перед мачтой, ухожу к опустошенному призрачному Северному полюсу — Пурпурные тучи гигантские волны — Я ныряю и мечусь испуганно — орудия громыхают над прибоем — Утро и новые моря.

42

Все изумительно; я получил карточки с приглашениями. Большие, с золотом, а буквы RSVP* хромированные, будто здание «Крайслера». Одно я отправил Мэгги.

43

Из сладкого Лоуэлла Мэгги приехала в кислый Нью-Йорк в розовом вечернем платье.
Кишащий трупами Гудзон огибал Блистающий Остров темной нью-йоркской Америки, когда мы мчались на Апрельский бал в такси через Центральный парк. Подготовка, события, все невообразимо — Она приехала с матерью, остановилась у тетки, в ночь Бала осталась в богатой квартире семьи Джонатана Миллера, это я устроил заранее в попытках сэкономить как можно больше, и, вероятно, Джонатан сам это предложил с самого начала, из краткой глубокой дружбы со мной он управлял всеми моими делами и влиял на мой разум.

44

— Джек, пойдем отсюда, давай уедем. — Ей хотелось в тайные бары, танцевальные залы, побыть одной — я подумал о баре Ника в Деревне — Но уже организовали веселую кавалькаду машин, чтобы ехать в центр, на окраины, куда-то — Она сидела на угловом диванчике, опершись на меня, едва не плача. — Ох, мерзко здесь всё — Джеки, поехали домой, посидим на веранде — Я тебя гораздо больше любила с коньками — в шапочке с наушниками — в чем угодно, но не вот в этом — Ты выглядишь ужасно — что это у тебя с лицом? — Я сама ужасно выгляжу — всё ужасно — Я так и знала, что не нужно было приезжать — догадалась — что-то не так — Но маме хотелось, чтобы я поехала. Ты ей нравишься, Джек. Она говорит, что я не ценю хорошего мальчика — Ну его все к черту — Все равно дома лучше. Джеки, — берет меня за подбородок, поворачивает лицом к себе, вглядывается плывуче, крохотно мне в глаза своими изумительными глазками, потерявшимися здесь в криках ура, белом реве, канделябрах, — если ты хочешь на мне жениться когда-нибудь, только попробуй заставлять меня ездить в этот Нью-Йорк — Я его терпеть не могу — Мне в нем что-то не нравится — Ох давай же пойдем отсюда — ну их к черту, этих людей —

45

Где-то в обширной ювелирии лонг-айлендской ночи мы брели, под ветром и дождем — Воскресный вечер — выходные закончились — поездки, коктейли, представления, назначенные встречи, все выполнено, все без радости — платье ее уже давно упаковано обратно в коробку — Она дулась, пока я тупо вел ее сквозь неведомые тьмы города — Дом ее тетки стоял где-то за пустырем, чуть дальше по улице — Уныние воскресного вечера — ветер трепал ее милыми волосами мне по губам; когда я попробовал ее поцеловать, она отвернулась, я слепо потянулся за потерявшимся поцелуем, что никогда больше не вернется — Дома тетка приготовила для нас и для миссис Кэссиди большой воскресный ужин, та дожидалась нас все выходные, притом покорно — помогала по кухне — только в Радио-Сити съездила.

46

Три года спустя, в холодную снежную ночь, лоуэллский вокзал переполнен поздними пассажирами из Бостона, что сжимают в кулаках «Дейли рекордз», спешат к машинам, автобусам. Через дорогу вокзальная столовка процветала, на гриле сочно шкворчали гамбургеры, а когда раздатчик со своей старой монтанской физиономией вылил на тускло поблескивавший жир жаровни тесто для блинчиков, оно все взметнулось вверх шипооблаком, громко, а двери взвизгивали, когда поездные мальчишки заходили поесть. Пассажирский поезд, 6.05 или 6.06, только что отошел, по Лоуэллу в зимних сумеречных снегах громыхал товарняк в сотню вагонов. А его последняя теплушка тащилась следом по мосту через Конкорд в Южном Лоуэлле, как раз недалеко от Массачусетс-стрит — паровоз пробирался носом сквозь лесные склады и оптовые базы сантехники, газгольдеры центрального Лоуэлла за ткацкими фабриками и Челмзфорд-стрит, а на задних дворах Принстон-бульвара подвижный состав еще вяз в сеющихся снежных заносах. По Миддлсекс-стрит и за железнодорожными путями, несколько обшарпанных тускло-серых парадных спрятали от бури нескольких лоуэллских официантов. Ресторан «Благден» работал не бойко, бурый на углу, внутри несколько скучных едоков, зал кафетерия. За ним гараж и стоянка «Благден» уже почти справились с вечерним наплывом. Служитель только откатил на место большой грузовик, поближе к перегородке, и втиснул последний «бьюик» поглубже в ряд в самом дальнем углу гаража, места почти не осталось. Служитель остался один, прошел на свое место с ключами от машины, карандашом и квитанциями, толстые ляжки спешили — полунританцовывая. У больших подъемных ворот присвистнул, увидев, что буран медленно опускается в переулок; над головой тускло тлело серое кухонное окно многоквартирного дома — служитель слышал, как о чем-то болтают детишки. Он свернул в пузо кабинетика с конторкой, швырнул на нее корешок квитанции к другим бумагам и сигаретным пачкам, а сам бросился в кресло на колесиках, развернул его и закинул ноги на стол. Рыгнул. Снял трубку. Набрал номер.

47

Но тот не изменился. Печально гаражный служитель вглядывался в теплые огни домика, в рытвины дороги, тусклые фонари, мертвые лозы на зимней веранде, в силуэт дорогой и любимый и какой-то полунавязчиво неявный — очертания старой тахты в углу веранды, на которой так давно он терял голову от лунного вина в чьей-то чужой юности, когда его собственная юность была юна —
Мэгги выскочила на его гудок. Он не разглядел ее лица. Она сразу подбежала к другой дверце.

Наверх

О проекте Реклама на сайте Вконтакте Livejournal Twitter RSS

Система Orphus:  1. Нашли ошибку в тексте  2. Выделите её мышкой  3. Нажмите Ctrl + Enter
Система Orphus

© 2008–2015 READFREE