READ FREE — лучшая электронная библиотека
Писатели
АБВГДЕЁЖЗИЙКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ

Главная
Потребитель (The Consumer and Other Strories)

image

звездазвездазвездазвездазвездазвездазвездазвездазвездазвезда
Рейтинг книги:  0.0  Оценить книгу

«Потребитель» — взгляд на внутренний мир иллюзии, галлюцинации, ненависти к самому себе, поиск идентификации через разидентификацию заблудшей души. Всепоглощающая книга. Она — не для брезгливых, хотя я уверен, что и ханжа будет загипнотизирован этой книгой. Текст, хоть и галлюцинаторный, предельно ясен, четок, краток: рассказчик буквально потрошит себя перед читателем. В конце концов, я оказался один на один с вопросом без ответа: являются ли галлюцинации искажением реальности, или в действительности они ближе к реальности мира? (Хьюберт Селби)

М. Джира — изумительный писатель, чья вера в мощь языка почти сверхъестественна. «Потребитель» — одна из наиболее чистых, наиболее пугающих и самых прекрасных книг, которые я читал за последние годы. (Деннис Купер)

Это отвратительная литература. Блестящая, дисциплинированная — и отвратительная… (Ник Кейв)

Книга не рекомендуется для чтения людям с неустойчивой психикой.

Автор: Джира Майкл

Скачать книгу Потребитель: doc | fb2 | txt


Предисловие

Предварять первое русское издание Майкла Джиры сложно. Сложно по двум причинам. Во-первых, тексты такой энергетики и эмоциональной концентрации внове для русского читателя. Джиру невозможно вписать в какую-либо литературную традицию, пришпилив к нему внятную табличку с разборчивыми терминами. О Джире можно лишь предостеречь и предупредить: текст самодостаточен и — на первый взгляд — катастрофически деструктивен.

Гадкие лебеди  (от переводчика)

1984 год. Лос-Анджелес. Темный подвал, набитый жарой так, что заставляет вспомнить калифорнийскую пустыню, и душный, как газовая камера, клуб, в котором происходит некое действо, при ближайшем рассмотрении могущее быть названным рок-концерт. Два удара-залпа-выстрела, похожих на лязг цепей. Пауза. Еще два. Девушка опускает на клавиши застывшие растопыренные пальцы, как молот, высекая звуки, больше похожие на удары киянкой по крышке пианино. Звук замирает в тесном низком помещении гитарным железом по стеклу. Еще это напоминает завод, в котором обезумевшие прессы и станки раздирают металлическую плоть друг друга. Откуда и гордое слово — «индастриал». Хотя почему бы не поименовать это луддизмом — по имени английского рабочего XVIII века Неда Лудда, уничтожавшего ткацкие станки?

Сопереживание

Когда мою сестру выпустили из психиатрической клиники, она приехала ко мне — жить в покосившемся и облупленном доме с одной кроватью: я купил его на ту небольшую сумму, которую мне после смерти оставили наши родители. Сестра приехала однажды средь бела дня в такси, без предупреждения. Должно быть, инстинктивно чувствовала, что я приму ее. Не знаю, как и почему они ее выпустили. Может, больница была переполнена, и ее заставили нацарапать свое имя на формуляре, после чего просто вытолкнули ее за дверь. А может, сама улизнула, когда никто не следил (а кто хватится в таком месте?), — она никогда не рассказывала мне, а я никогда ее не спрашивал. Она снова со мной, и я был так рад, что боялся разрушить эту сказку вторжением реальности. Все время — с тех пор как ее, захлебывающуюся плачем и смехом, с вытянутыми ко мне руками, все еще покрытыми сверкающими алыми перчатками крови наших родителей, уволокли, — я чувствовал себя, как после ампутации: будто ее, безумную, брыкающуюся и визжащую, вытянули прямо из моих внутренностей.

Собака

Двое мальчиков сидели на камнях высохшего русла, уходившего в широкое черное устье канализационного коллектора. Светловолосый ковырял палкой камешки и гальку под ногами, обнажая заросший грязью влажный слой мелкого песка, перемешанного с цветным пластиком и битым стеклом. Густой затхлый запах мочи и ядовитой помойной жижи поднимался из свежих разрывов на затвердевшей поверхности. Огромные заросли тростника и бамбука вставали сплошной стеной джунглей по обе стороны выбеленных солнцем камней, устилавших дно. В частую решетку опавшей листвы были вплетены пожелтевшие газеты, кустики перекати-поля, распущенный розовый детский свитер, полусгнивший птичий скелет, распятый на водорослях, сморщенная и рваная теннисная туфля — все это принес поток нечистот или выбросили в канаву с дороги, проходившей над ней. Дорогу заполняла непрерывная цепь автомашин, тянувшаяся, извергая оседающую на землю смесь пыли и мутных черных выхлопов, от горизонта до горизонта.

Трус (II)

Солнечный свет вливался в окно, насыщая воздух едким желтым газом. Я лежал голый, свернувшись на грязном, в пятнах, матрасе, брошенном на пол. Не открывая глаз, дотянулся рукой до одеяла и накрыл им лицо. Под веками, смешиваясь с красным, пульсировали лужи желтой боли. Пар моего дыхания сворачивался под одеялом, покрывая лицо влагой. В запечатанном контейнере моего черепа, в застоявшемся аммиачном растворе мочи кис мозг. Я заставлял себя не вдыхать глубоко — сердце могло пуститься в пляс, а затем и разорваться у меня в груди. Накопившиеся яды ночной пьяни всасывались в сведенные судорогой черные Дыры за моими глазами. Дыхание созрело запекшимся послевкусием блевоты и густым осадком вагинальных выделений неизвестной женщины, которые теперь превратились в густую массу у меня во рту.

Почему я съел свою жену

Так или иначе, но все сливается — все есть органика. Невозможно отличить одну вещь от другой вещи. Когда сознание освобождено от эгоизма, оно сморщивается и растворяется в воде. Если я порежу свое тело и правильно сосредоточусь, я не почувствую этого. С каждым ударом мое сердце неистово подскакивает и треплет мой хребет, подвешенный к основанию мозга. Толпы воспоминаний бродят в гниющем лесу моей головы и крушат настоящее, погребенное под ними. Мои воспоминания не принадлежат мне. Они так же непознаваемы, как сороконожка, шевелящая лапками в темном углу под раковиной. Если образ проходит сквозь мою нервную систему, он делает это с алчностью хищного завоевателя. Мое прозрачное тело распростерто в полной беззащитности. Каждая секунда времени — отдельное насекомое, питающееся мое кровью.

Оргия

Наблюдая детское представление в другом углу комнаты, участники оргии слегка подавались вперед в своих креслах, и вздохи восхищения вырывались у них. Обнаженные мальчик и девочка целовались, сидя с выпрямленными спинами, как пара прилежных школьников, охваченных внезапной страстью. Девочка легонько поглаживала эрегированный пенис мальчика кончиками пальцев — как испуганную птичку, присевшую ему на колени. Участники оргии подтягивали уголки ртов с общей для всех плотоядной гримасой, чувствуя, как, отзываясь на зрелище, кровь устремляется в их собственные гениталии.

Потребитель, гниющая свинья

В моей комнате сто градусов тепла[1]. Здесь нет окон. Кондиционер всегда включен и дует в комнату горячим затхлым воздухом. Я не выключаю его, потому что мне нравится гнилостное качество густого воздуха: оно живое, в нем зарождаются существа. Механическое гудение и лязг машины глушат Любые звуки, которые иначе могли бы просочиться с улицы — оттуда, из убийственно желтого солнечного света.

Юноша, который спрятал своё тело в лошади

или Мой вульва-Лос-Анджелес

Секс-машина

Две обнаженные женщины переплелись на сцене, их головы погребены друг у друга между ног. Каждая шепчет молитву сверкающей жемчужине похоти, сокрытой в глубине утробы другой. Их лица показываются, скрываются, показываются, затем скрываются. С каждым ритмическим толчком черты Лица теряются во влажном блеске плоти, подобно голове богомола, ныряющей, в содрогающееся тело связанной жертвы, пожирая ее внутренности.

Немой карлик поёт

В вышине, в стене заброшенного здания немой карлик сидел, как сыч на насесте, на своем высоком табурете, и косился на улицу, выглядывая из черного пустого окна. Волны обвалившейся крыши и бетона раскатились под ним по стройке, как если бы его здание обрушилось с неба, и от него при падении распластались круги разрухи. Рассыпанные внизу снежные корки слепили его своими бликами, как зеркала в чаще, от чего цветные блестки и прозрачные пауки Проплывали у него перед глазами, а зрачки сужались от света, Во тьме позади него его кровать высилась горой заскорузлых одеял и протертых покрывал, которые он выуживал из окрестных куч мусора и складывал из них влажный холм в дальнем углу комнаты. Постель была еще теплой после его Ночных ворочаний, на холоде от нее шел пар, мерцающая подкова оплавленных свечей заключала ее в своей дуге, как сумрачного зверя в магическом круге.

Как я люблю её

Полупрозрачная кожа туго натянута на костях ее руки. Видно, как кровь бьется в нежной сетке вен. Костяшки и суставы кажутся беззащитными, непомерно большими, обнаженными. Внезапные всплески электрической энергии дергают пальцы непроизвольными спазмами, на которые она отзывается, проводя рукой по волосам цвета желтого меда, разглаживая бедро, потирая виски.

Великий аннулятор, или Рот Фрэнсиса Бэкона

Сокрытая расстоянием, тьма позади звезд достигала непроницаемой черной плотности. Свет, мысль и возможность беспомощно всасывались в затягивающее устье черной дыры. Внутри дыры было сконцентрировано сердце противоположности пространства. Будущее и прошлое аннулированы, позади и впереди. История разверзалась свежей раной, обрубленная, не успев начаться. Молчание уничтожено.

Если б я был им

Если б я был им, я стоял бы на обрыве, глядя вниз по склону, спускающемуся к морю одинаково оштукатуренными и крытыми черепицей домами. Солнце проходило бы надо мной и сквозь меня, бросая тень, холодную и влажную, на мою кожу. Оно медленно тонуло бы в ровной кровавой луже Тихого океана, как полированный белый шар детского черепа, пока не скрылось бы совсем. Воробьи, возвращаясь домой на ночь, кружили и пикировали бы перед моим холмом, как летучие мыши.

Жертвоприношение

Земля — твердая костяная скорлупа, растянутая по пустыне, как окаменевшая кожа. Поверхность оплетена паутиной черных волос-трещинок, в чистом белом насилии солнца лакающих прохладные тени из тайного подземного убежища. Они работают голые по пояс, как пара красных муравьев, усердствующих на соляной корке, их кирки взлетают широкими размашистыми дугами вдоль линии, что выходит из закрепленной точки у живота, стянутая напряженным канатом их рук. Гладкие стальные головки их кирок прорезают траекторию, как снаряды, вылетая из-за спины и проносясь над их головами по параболической кривой, которая завершается грубым хрустом земли — смачным чавканьем, похожим на испускание застоявшихся газов. С каждым ударом из их солнечных сплетений выскакивает невольное хрюканье, как если бы они были парой язычников, опьяненных похотью, совокупляющихся с сухими дырками в затвердевшем песке. Их бы не удивило, если бы с каждым вторжением стали земля извергала кровь.

Цвет оборвали

Кровь идет из моего живота схватками боли. Теплый сироп пузырится у меня между пальцев. Мои окоченевшие ноги широко расставлены, как рыбий хвост, но тело держится на ногах, балансируя на моторной памяти, несмотря на мое желание упасть. Волны врываются на дорогу, швыряя ледяные кристаллы по воздуху. Замерзшие брызги падают на мое лицо прозрачной распускающейся пеленой, но ему горячо. Я пою — без слов, просто фразу «На-на-на на-на-на», снова и снова, медленно и монотонно, без мелодии. Ощущение звука у меня во рту приносит наслаждение, успокаивает меня, как наркотик, хоть я и не слышу его за шорохом волн. На море, у самого горизонта, качается нефтяная баржа, рывки наваливающихся волн сотрясают ее, опьяненную концентрированной энергией шторма. Волна зарывается у моих ко-лен, пытаясь затянуть меня в свой сливной колодец под самой поверхностью. Почему бы мне не последовать за ней домой, опутанным водорослями, уснувшим.

Мальчишка

По-прежнему мальчишка, я стоял в камере голый — дар небес, вырезанный из алебастра. Девичья, покрытая нежным пушком кожа моя блестела, чистая и умасленная — опаловая раковина, залитая изнутри холодным светом моей нетронутой невинности. Шелковый белый локон ангельских волос висел над моими гениталиями, как нимб. Мое тело расслабилось, как во сне, пока я смотрел под ноги, медитируя над тайным местом на полу. Мои длинные серебристые волосы ручьями ниспадали перед глазами, переливаясь, как водопад. Слезы собирались у моих ног, ртутью сливаясь в маленькую зеркальную лужицу на блестящей черной поверхности бетона. Одинокий бледный голубой глаз уставился на меня из лужи. Загипнотизированное им, тело мое раскачивалось в лунном свете, лившемся в маленький зарешеченный прямоугольник в стальной двери. Снаружи луна висела над черными лесистыми холмами, затопляя светом тюремный двор. Из окошек в дверях камер, расположенных по кругу во дворе, вяло висели руки. Пальцы перебирали свет, словно это был чистый жидкий наркотик. Я представил, как заключенные украдкой лакают эту отраву из сложенных ладоней, забившись в темные углы камер, куда их швырнули.

Разные ловушки, некоторые слабости и.т.д — Соглашение

Я нахожусь в ситуации, которой не могу противостоять. Я не уверен, что хочу бороться. Единственным основанием защищаться было бы, если бы мне велели защищаться, чтобы позабавить или придать уверенности одному из них.

Мне присущ инстинкт — смутное желание — сохранить ощущение самого себя. Возможно, это достигнуто их манипуляциями — я не знаю. Я пытаюсь представить, что я — единственное существо, которое есть или будет. Если мне удастся этого добиться, я смогу избавиться от самого себя.

Кровосос

Я слышу твой голос, когда сплю. Я не уверен, что это сон и ты не стоишь надо мной, пользуясь моей восприимчивостью к внушению. Твой низкий голос крушит мое тело. Ты вжимаешь меня в землю. Я потею, завернутый в резиновое полотно, в котором ты запечатываешь меня каждую ночь. Мое сознание бессильно. Я не могу сопротивляться. Твой голос покрывает меня во тьме. Я заворачиваюсь в него, как в резиновое полотно, которым ты оборачиваешь мое тело. Твой голос вторгается в мое тело. Жар твоего голоса согревает мое тело, лишая его сил. Моя кожа — твоя кожа.

Женщина

Он заглядывает мне в платье. Он видит мои груди. Он хочет причинить мне боль, повесить меня на веревке, которую держит в руках. Он дразнит меня ею, раскачивая ее перед моим лицом, показывая, что если я пойду с ним, он повесит меня, после того как мы поебемся. Я не уверена, хочу ли, чтобы он сделал мне больно. Я знаю, что когда он протолкнет в меня свой член, мне будет больно, когда он толкнется в мою матку. Его член наполняет меня и делает другой личностью, покорной его желанию, его насилию. Он позовет своих друзей и предложит им изнасиловать меня по очереди, потом повесит меня, пока они мастурбируют в гармонии с моей мукой. Я — добыча. Охота на меня не прекращается. Я пригибаю голову, пытаясь спрятаться, вжаться в стену. Они всегда чуют меня. Моя задница источает запах. Я не могу от него избавиться. Мужчины чуют меня по запаху. Они хотят меня, они хотят стереть меня, как только запах достигает нервов у них в голове. Они хотят выебать, исполосовать меня. Мне придется себя закалить, быть умнее их. Я использую свой запах как приманку (вид оружия). Я веду их к обрыву, потом сталкиваю их оттуда. Они летят вниз и не верят в то, что с ними произошло. Они вопят в тупой мужской агонии. Их отымели. Иногда они берут надо мною верх. Тогда они пытают меня, режут, презирают меня, использовав. Он собирается меня повесить. Один из мужчин пойдет за мной следом и вздернет меня в своем сарае. Он мог бы убить себя вместо этого, потому что как только я уничтожена, я ему бесполезна, а он во мне нуждается. Ему нужен мой запах в его голове. Когда я умру, мой запах станет гнилью и удушит его желание. Его гнилое, уродливое желание. Мое — справедливо, потому что моя вагина должна быть наполнена. Моя вагина пахнет смертью, потому что она была создана для того, чтобы душить члены. Я заслуживаю того, чтобы меня повесили, выпотрошили, расчленили, потому что я — женщина. Мое тело должно остаться висеть в темной комнате, пока не созреет, пока запах не станет ощутимым, крепким. Когда он войдет и возложит на меня свои руки, срежет меня и разложит меня на полу, мой труп издаст стон, прося его меня выебать. Мой запах будет вжимать его в мой труп, пока он будет меня ебать. Слова, которыми я буду вылизывать его ухо, медленно убьют его, пока он ебет мое тело.

Ты

Моя голова зажата у меня между ног. Спина согнута. Я расслаблен. Я чувствую себя: я — спираль. Я замыкаю себя, потом теряю себя опять. Воздух, который я вдыхаю, успокаивает меня, заражая мою кровь.

Я должен встать. Я не могу управлять своими членами. Когда я поднимаю левую руку, моя правая рука падает и обрушивает остальную часть меня за собой. У меня мягкие кости. Они гнутся под тяжестью тела. Мне нужно двинуться. Я скольжу по полу. Я — змея. Я высовываю язык и прижимаю его к полу, ощупывая путь. Я чувствую следы твоих ног на вкус. Я смотрю на тебя в другой комнате сквозь приоткрытую дверь. Ты сидишь за столом, ты говоришь по телефону. Я ползу к тебе. Ты замечаешь меня, но не обращаешь на меня внимания. Я у твоих ног, я смотрю из-под стола. Мои руки у меня между ног, я защищаюсь, я греюсь. На изнанке твоего стола вырезано: «Избавься от него». Я слышу повторяющийся скрип голоса в телефоне: «Я его ненавижу». Ты отвечаешь тихим и низким голосом. Слов я разобрать не могу. Они падают на мою кожу спокойными ровными волнами. Я кладу голову тебе на ноги, глядя на тебя снизу. Ты тянешься книзу, наматывая мои волосы на палец.

Посвящённый

Голый, на четвереньках, я ползу по коридору к печи. Я закипаю, я потею, ошейник у меня на шее душит меня; я хочу сгореть. Мой хозяин, коп, врезается мне в спину своими стальными когтями. Я чувствую их все пять. Каждый коготь прорезает отдельную канавку в моей плоти. Он крепко держит ошейник, затягивая петлю, когда я начинаю роптать. Он орет на меня: «Живей, собака! Ползи! Подыхай!..» Его огромный рот широко распахивается. Спертый тяжелый газ выходит из его желудка и окутывает облаком мою голову. Его нутро смердит голодной желчью. Я хочу гореть и чувствовать запах своей горящей кожи, горя. Коридор колышется подо мной. Крик копа отскакивает от стен и ударяет мне в голову. Я слышу свое дыхание. Оно тысячекратно усилено. Это дыхание механического зверя, изрыгающего пар. Мое дыхание осаждается на мне и размалывает меня о бетонный пол. Я останавливаюсь. Силы покинули меня. Мои руки и ноги подогнулись. Моя голова лежит щекой на горячем бетоне, язык висит изо рта. Язык распухший, готовый лопнуть. Я смотрю вверх. Коп смотрит на меня, огонь печи отражается в его глазах. Он легонько притаптывает мой язык своим ботинком, демонстрируя насмешливое сострадание. Я пытаюсь втянуть язык в рот, чтобы уметь складывать слова. Я хочу оправдаться, убедить его в том, что пытаюсь собраться с силами. Я хочу сгореть. Он подымает ботинок. Я чувствую, что мой язык раздавлен в клейкую кашу. Печь ревет. Лицо копа — ярко-оранжевое. Тень на стене за его спиной огромная, руки взлетают над головой, когда он бьет меня. Когда я просыпаюсь, я подвешен на веревках перед зеркалом. Я голый. Мои гениталии отрезаны. На груди у меня вырезано слово «ползи». Я ненавижу свое тело. Я не хочу на него смотреть. Я тщетно пытаюсь отвернуться и понимаю, что сухожилия на моей шее перерезаны. Я тщетно пытаюсь закрыть глаза, но мои веки либо приклеены, либо удалены. Я ненавижу свою душу. Я ненавижу свое тело. Я в ловушке, я принужден смотреть на свой скелет. Звук моего дыхания — мука. Я пытаюсь не дышать. И не могу. Я не могу убежать от самого себя. Входят несколько полицейских. Они стоят вокруг меня полукругом, обсуждая форму и контуры моей плоти. Один достает нож из кармана и вырезает ломоть мяса из моего бедра. Они передают его по кругу, и каждый пробует. Я счастлив, что они едят меня. В конце концов, я исчезаю. С моим распадом они будут становиться все сильнее. Я чувствую, что переливаюсь в них.

Идеальный работник

За работой я — мертвая плоть, готовая к поеданию. Мне нравится так чувствовать. Я хочу, чтобы в моем теле жил кто-то другой. Хочу, чтобы меня использовали. В противном случае мое время бесполезно. Когда мне дают задание, я избавляюсь от мук, что мне причиняет сознание, которое я презираю. Мне нужны вышестоящие, потому что они спасают меня от меня самого. Моя единственная забота — стать еще более податливым, еще более инертным. Я хочу, чтобы мое сознание было открыто вышестоящим. Я хочу, чтобы они всегда могли читать его. Тогда они накажут меня за мою невольную ненависть. Если они накажут меня как следует, они вычистят мое сознание. И мне будет хорошо.

Мальчик-шлюха

Я жду, пока меня кто-нибудь отымеет. Я стою раком. Моя голая жопа торчит посреди комнаты, полной одетых людей. Их бизнесменские туфли сверкают, и я вижу в них искаженное отражение своего лица, когда нагибаюсь их лизать. Я ставлю себя в такое положение, потому что наслаждаюсь властью, которую обретаю через самоочернение. Поскольку эти люди считают меня просто мясом, у меня есть преимущество. Они сливают в мою жопу свою сперму, один за другим. Я наслаждаюсь болью, украденной из их удовольствия от того, что они делают мне больно. Покончив со мной, они плюют на меня, потом одевают меня и выталкивают за дверь. Когда я еду домой в такси, я весь вымочен в вони своей жопы и пота. Я наслаждаюсь мыслью, что водитель такси тоже ее чувствует. Я поднимаюсь наверх, к безопасности своей квартиры, приседаю над сковородкой и выпускаю их сперму и мое говно. Я тушу это на медленном огне, добавив вина. Когда я ем, я прокручиваю в уме всю сцену сначала, переваривая каждого их них, одного за другим.

Побеждённый

Я в коридоре, мои руки спрятаны. Я боюсь узнать самого себя. Я отражаюсь в стенах. Стены знают меня, думают за меня, помнят за меня. Я знаю себя и поэтому презираю себя. Я не могу себя простить. Я совершу убийство. Я могу пойти на предумышленную жестокость, пытку, просто чтобы посмотреть, на что это похоже, просто посмотреть, что со мной будет. Мир — мгновенное расширение моих мыслей, моей ненависти к самому себе. Я отрезаю себя.

Мужчина

Я создал себе распорядок. Некуда двинуться. Я знаю все. Неожиданный опыт — вторжение в мою автономию. Мое тело — вторжение в мое сознание. Я не помню, что стою там, где стою. Мое тело тянет меня вниз своим весом. Мое тело непроницаемо, залито свинцом, оно толкает меня вниз. Окно закрыто. Воздух давит на подоконник. Окно — часть моего тела, часть моей кожи. Мое тело заполняет комнату. Я пытаюсь повернуть шею. Ее дыхание медленно движется по коже у меня на спине, согревая кусочек чуть больше ее рта — вверх, потом вниз. Ощущение кожи, оживленной ее дыханием, невыносимо: моя кожа вне моего контроля. Вслед за ее движением участки моей спины, которые она согрела и оставила, возвращаются к норме: их не существует. Вместо того, чтобы проходить участки меня один за другим, ей следовало бы проглотить меня. Она должна была взять мое тело себе в рот и согреть его до температуры внутри ее рта, разрушая мое самосознание. Мне от нее не уйти. Я не могу принять решение и двинуться: это привлечет внимание к моему телу. Я забуду, где я сейчас. Мне придется опознать свое тело как объект, который я не могу контролировать. Я потеряю твердость. Она говорит мне что-то, слова ударяются о мое тело и отскакивают на пол. Они материальны, жесткие куски слизи и крови. Впечатления, которые они производят на участки кожи, в которые ударяются, держатся несколько секунд, затем постепенно выравниваются и исчезают в окружающей коже. Когда слова вылетают из ее рта, я уравниваю их с ритмом прокачки крови в моих венах. Она передо мной на коленях. Я хочу вскрыть ее, разобрать ее, как причудливую мебель или механическое устройство, не беспокоясь о том, как вернуть ей прежнюю конфигурацию, откладывая каждую деталь в сторону. Я должен решить: или мне избавиться от себя через нее, пока она совокупляется с моим телом, или мне избавиться от себя или от нее, пока она не совокупилась со мной. Я не хочу, чтобы что-то происходило. Я упорядочил свое время, так что я не замечу этого. Я хочу раствориться. Ее рука на внутренней стороне моего бедра, она душит мой пах своим ртом. Она выводит меня отсюда в комнату, прочь от меня, в нее. Мне нужно отказаться от себя, прежде чем я стану сознавать себя через нее. Я на спине на полу. Ее тело — рот вокруг моего тела. Ее лицо неотличимо от потолка. Я не знаю, часть ли я комнаты, часть ли ее тела, или я принял ее в себя и перестал существовать таким, как знал себя, пока она со мной не совокупилась. Я погружаюсь, вдыхая воду. Я напитан. Я сжимаюсь. Мое тело заполняет комнату. Я выдавливаю из себя жизнь, вжимая ее в себя. Я завернут в ее язык, я использую ее тело, чтобы убить свое тело.

Насилуя рабыню

За мной идут по пятам. Меня разрезают. Меня непрерывно насилуют. Я пытаюсь собраться с силами. Я должна бороться с тобой. Ты глуп и ленив, но я должна быть осторожной. Ты смотришь на меня сейчас, и я чувствую, как ты пытаешься расчленить мое тело. Ты собираешься поедать мое тело по кусочкам. Когда ты поймаешь меня, я буду вся твоя. Ты хочешь разрезать меня и сожрать меня. Я сильнее тебя, но мне нужно время, чтобы продумать свои действия. Каждая клетка моего тела готова к убийству. Ты не причинишь мне вреда. Я думаю взять то, что ты дашь, разжевать, а затем утопить тебя в твоем собственном насилии. Я буду сосать твой член, нежно лизать твою дырку в заднице, и ты будешь думать: «Эта сука — животное. Я ею управляю. Она создана, чтобы сосать мой член. Она полностью принадлежит мне». Я оберну свои губы вокруг твоего твердого члена (я сделала его твердым, так что он мой), а потом вопьюсь в него зубами, сначала медленно, так что ты не подумаешь, что я собираюсь сделать тебе больно, и потом я откушу его. Теперь ты слаб, как женщина. Я грубо всосу твои хрящи и сухожилия, они провалятся по горлу в мой желудок. Фонтан крови бьет из твоей промежности мне в лицо. Я припадаю лицом к дыре на месте твоего члена и сосу кровь, пока она не остановится. Тебе это нравится. Я создана, чтобы есть твой член, а не сосать его. Я не могу сосчитать всех пыток, которым хочу тебя подвергнуть. Моя ненависть и мое желание всегда были неотделимы друг от друга. Твои волосатые руки могли бы сокрушить меня, или я могла бы отрубить их мачете. Ты думаешь, что можешь манипулировать мною. «Смышленость» в данном случае — не добродетель. Ты не знаешь силу собственной грубой силы. Ты боишься ее. Тебе приходится выдумывать пути ее оправдания. Ты страдаешь от чувства вины, доказывая тем свою слабость. Ты должен гордиться своей способностью к физическому доминированию, вместо того чтобы съеживаться перед ней. Ты напуган своими литыми мускулами, когда осматриваешь себя в зеркале. Я могу использовать это к своей выгоде, терзаю тебя, высмеивая тебя до точки убийства, потом немножко тебя удовлетворяю (чтобы ты сдулся), чтобы вновь ты оказался под моей стопой. Тебе действительно нравится лизать мои грязные подошвы. Какой слабак! Меня даже не возбуждает, когда ты это делаешь. Это естественный порядок вещей — чтобы ты оставался внизу. Я бы хотела ходить по комнате, полной полусознательных обнаженных мужских тел, кромсая и тыкая своим мачете, пока не окажусь по колено в крови и мужской плоти. Время от времени я бы останавливалась, чтобы обезглавить еще одного, подобрать его отрезанную голову и лизать ею себя между ног, пока не упаду среди бойни, смешивая свой оргазм и блаженство с кровью. Это правда, которую не говорят, то, что ты пытаешься оттолкнуть на задворки своего сознания всякий раз, когда пытаешься соблазнить меня. Ты — шутка, ты — клоун, ты — евнух.

Слепая

Я одна. Я чувствую на себе их взгляды. У меня заткнут рот. Они засунули мне в рот тряпку, пропитанную мочой (моей?). Мои глаза заклеены. Я вижу лишь красноту в своих глазах. Она движется, меняет оттенки. Настоящий источник смерти, настоящее зло, оно душит меня. Они хотят, чтобы я испытала абсолютную, цепенящую смерть, гнилую вонь красноты за моими глазами.

Босс

Если он не сделает то, что я говорю сейчас, я придумаю способ заставить его действовать в соответствии с моими нуждами позднее, а к тому времени мои нужды вырастут, и удовлетворение их доставит мне еще больше удовольствия: они будут включать его унижение, тыканье его лицом в дерьмо. Он не должен со мною спорить, особенно если это увидит кто-то другой — как тогда, когда я видел ребенка, который ткнул матери в глаза, когда она пыталась взять его на руки. Мать мне стала противна, и это отвращение они будут испытывать ко мне, если я потеряю контроль… Я приспосабливаю каждое свое движение для контроля, порядка, как создают тончайшую хореографию балета — формальную структуру, невидимую его участникам, которую можно наблюдать только сверху: с того места, где сижу я.

Трус

Я опустошил себя. Я превратил себя в нечто, не поддающееся контролю. Я — карлик, меня делает маленьким все, что вокруг меня. Я боюсь того, что может произойти в следующее мгновение. Любое непредусмотренное движение, любой звук, которого я не ждал, ужасает меня, уменьшает меня. Ножницы лежат передо мной на столе. Я беру их, раскрываю и закрываю их, прижимаю железные кольца к своей кости. Просовываю палец между ножами и сжимаю что есть силы. Они тупые. Они не порежут меня. Мне не больно, это биение лишь напоминает мне о существовании моей руки, которая мне отвратительна. Я ненавижу свое тело больше, чем ненавижу предметы и события, о которые оно трется. Я презираю условия, в которых живу, не так глубоко, как презираю существование моей плоти.

Могила

Я использую эту комнату, как болезнь использует тело. Я порчу ее, отъедаю ее по кусочкам, пачкаю стены своими руками. Комната воняет моей кровью. Я в постели. Матрас гниет подо мной. Моя моча разъела в нем дыру. Низ моей спины проваливается в дыру. Я не знаю, где кончается мое тело, и начинается матрас. Когда я встаю и иду в туалет, я разрываю свое тело пополам.

Ловушка

Когда я смотрю на себя в зеркало, мое лицо горит. Я точно знаю, что время соскользнуло, и я только что покинула зеркало: теперь там стоит кто-то другой, притворяясь мной. Когда я закрываю глаза, они вторгаются в мое тело, так что я должна держать их открытыми. Мое тело не принадлежит мне.

Ещё ловушка

Я маленькая тварь, я замышляю самоубийство, я сосу пальцы у себя на ногах. Я заперт в пропитанном мочой общественном туалете. Снаружи надо мной потешаются. Я слышу, как они прихлебывают пиво, рыгают, пердят, отпускают шутки на мой счет, имитируя мой голос. Я здесь раздетый. Запах моего тела перебивает вонь их дерьма и мочи. Я воняю нищетой. Это мое личное, я знаю его силу. Я обычно прячу его под одеждой. А вот сейчас даю ему выйти и опьянить меня. Я люблю свой запах. Дверь могли бы выломать легко. Они нашли бы меня здесь, внутри, на полу — слабоумного младенца. Я лучше их. Я питаюсь их насмешками. Они не знают, что я делаю. Хорошо бы, чтоб они сломали дверь. Наверное, если они увидят меня здесь вот таким, им настанет конец.

Игра

Я к тебе ничего не чувствую. Я сдерживаюсь. Занимайся своими делами. Не трогай меня. Моя кожа отслаивается от костей. Я дам тебе подарок: срежь кожу с моего живота и натяни себе на лицо. Посмотри в зеркало: я вижу себя твоими глазами. Мое тело на земле позади тебя. Ты используешь его, чтобы развлечь себя. Когда ты пинаешь его по комнате, удар твоего ботинка отдается у тебя в животе. Поплачь обо мне. Обвини меня в том, что ты больше не узнаешь самого себя. Я лежу здесь и хочу, чтобы пространство этой комнаты поглотило меня, хочу втянуть свое тело само в себя, пока ты смотришь на меня и недоумеваешь: неужели ты потерял себя во мне.

Деньги — плоть

Твои деньги теплые. Они на ощупь, как плоть. Твои деньги у меня во рту. Я в твоем теле. Ты вертишь меня в руках. Я слаб, я маленькая вещица у тебя в руке. Это очень просто: взять твое желание и повернуть его против тебя. Тебя легко контролировать. Твой образ самого себя — фасад, за которым скрывается желание, чтобы тебя выебли. Мне не нравится твоя слабость. Я не чувствую твоих ударов. Я не помню ни одной ситуации, которую бы я не контролировал, которая не принадлежала бы мне. Мое тело приняло форму вещей, которые мне принадлежат. Мои руки — клюшки. Нет у меня никаких рук. Мои руки не приделаны к телу. Мое тело отделяется само от себя. Куски моей плоти разбросаны по комнате. Я пинаю свою голову. Моя голова укатывается от меня. Ты вонзаешь мне в живот тупой нож. Я не ощущаю этого. Я не признаю твою плоть. Твое мясо переводится в деньги. Тебе принадлежит мое мясо. Я манипулирую твоим мясом, чтобы придать себе форму. Я разрезаю тебя и делаю образом себя самого, так что боль, которую я чувствую, когда ты унижаешь меня, обращается вспять. Мне нравится, когда ты самочинно низводишь меня. Я чувствую силу, когда ты надо мной насмехаешься. Ты инертен. Я не считаю тебя «живущим». Мне нравится очерчивать контуры твоей плоти и смотреть, как твое лицо меняется, когда я тобой манипулирую. Ты заслуживаешь того, что я с тобой делаю. Тебя не существует за пределами меня. Я делаю из тебя то, чем хочу тебя видеть. Я хочу, чтобы ты испытывал наслаждение, когда я тебя ебу, потому что хочу всосать его обратно в себя и использовать для собственного удовольствия. Я хочу, чтобы ты уничтожал мое восприятие себя, когда ты меня ебешь, обращаясь со мной, как с куском плоти в своих пальцах. Мне нужны твои деньги, чтобы купить вещи, что возбуждают меня, вещи, похожие на меня и противоположные мне, вещи, которые выворачивают меня наизнанку, так, чтобы я мог ебать сам себя. Я использую твои руки на моем теле как свои рецепторы. Я хочу знать твои мысли — так, чтобы я мог возбуждать себя твоим ничтожеством, неспособным сделать меня твоей собственностью. Когда я беру контроль над твоим сознанием, мне отвратительна моя способность ненавидеть себя самого, и я хочу подвергнуть себя сексуальному надругательству с помощью твоего тела. Я — мясо. Мне нравится быть мясом под твоим трупом, твой труп живет, пока выебывает жизнь из моего мертвого сознания. Мое сознание пожирает тебя, потому что я сделал тебя образом себя самого, который я мог бы ебать, как я ебу себя. Чтобы позволить тебе рассечь меня, я ложусь на землю, раздвинув ноги, и показываю тебе, где резать. Я вижу твои мысли. Когда ты режешь меня, мне не больно. Я прячусь в тепле твоего живота, пока ты режешь меня, вскрывая себя от гениталий до груди. Когда я выползаю, ты держишь мое младенческое тельце в своих сильных руках. Мой первый порыв — поцеловать тебя в шею, затем, когда ты под наркозом, перегрызть ее зубами. Когда я смотрю на тебя снизу вверх, мои глаза способны видеть сквозь твое нёбо содержимое твоего черепа. Когда ты входишь в меня, я растягиваюсь по стенкам твоего черепа, крича у тебя в голове. Когда ты скрипишь зубами, я отъедаю область твоего мозга, что нагревается в ответ на содрогание у тебя между зубами. Я хочу, чтобы ты держал меня, не пускал меня, не давал мне проникнуть в ту часть тебя, где ты существуешь. Когда ты вкручиваешь меня на место, я набиваю твой рот деньгами. Когда ты насилуешь меня, ты платишь мне за услугу. Когда ты насилуешь меня, я тебе благодарен, и я насилую сам себя.

Ублюдок

Я ищу мужчину, кого-нибудь, кого бы мог заставить меня удушить. Мужчина украл мой член. Я использовал свой член на слабаках, не способных контролировать свои эмоции или желания. Теперь против меня восстало мое собственное существование. У меня между ног — жуткая дыра, как у женщины. Моя дыра заражена. Моя болезнь ест самое себя и поддерживает во мне жизнь. Симптом моей болезни — то, что я все еще жив. Мое физическое присутствие в мире — ключ к моей глупости. Я избегаю осознания своего тела. У меня мурашки по коже. Мое тело — гниющая оболочка, содержащая только осознание самой себя. Будь у меня член, я мог бы отсосать у себя, совершив самоубийство через отравление собственной спермой.

Трах

Я никому не доверяю. Я стараюсь держать себя под замком. Я ненавижу эту шушеру. Их грязные пронизывающие глазки видят любой унизительный изъян. Я знаю, что я лучше вся-го, кого видела или встречала, всякого, на кого работала, всякого, кто когда-либо видел мое лицо. Когда я обнажена, И кое-что прячу. Я прячусь, потому что я лучше их. Я прикована образом своего голого тела в зеркале. Я придала ему форму, которая отвечает тому, что я хочу видеть. Складки жира обрезаны, груди подняты, их размер и форма сделаны совершенными. Я работала над этим телом. Я ложилась под нож ради него, я трудилась ради него. Оно — мое. Я контролирую его, использую для собственного удовольствия. Оно дает мне совершенный секс: самодостаточный, сдержанный, строгий, неумолимый, наказующий. Это — мое. Я совершенна для самой себя. Запах моего пота, ощущение наливающихся мышц, приносит мне удовлетворение, ебет меня. Я совершенна. Я ебу себя. Мой образ в зеркале ебет меня. Я себя завожу. Все остальное излишне. Я самодостаточна. Я удалю всякую помеху, весь этот сброд, любую мерзкую живую плоть, которая встанет у меня на пути. Когда я смотрю в зеркало, я останавливаю время. Мне ничего не нужно, никого. Ничто не способно меня ебать, как я ебу себя сама. Не о чем жалеть. Я сделала из себя то, что хочу ебать. Я ебу себя сейчас.

Наказание

У каждого из них есть скрытые мотивы. Нужны годы сосредоточенности, чтобы содрать покровы лжи. Любое чудачество, любая тривиальная реакция предумышленна, направлена на достижение определенной цели. Единственно честное поведение — немедленная реакция на боль. Настоящую боль — не эмоциональную или душевную, — причиняемую посредством прямого физического насилия. По этой причине тот или иной обычно вынашивает план нападения на врага (другого). От совершения убийства их удерживает одно — угроза наказания. Поскольку они не могут дать выход своему насилию никаким непосредственным образом, они разработали способы сделать свое насилие более абстрактным и усложненным, откладывая окончательное осуществление до тех пор, пока жажда его не станет нестерпимой. В отсутствие напряжения или желания, все безразлично. Так что они играют в свое насилие, как в шахматы, чтобы жить для насилия.

Крещение

Она распростерта на кровати, слюна и сперма вытекают у нее изо рта. Лужа крови и спермы собирается у нее между ног. Ее живот вздымается, опадает, вздымается, опадает. Если бы не это, ее можно было бы принять за мертвую. Я сижу в кресле у кровати, одетый, с сигаретой, и смотрю ей в глаза. Она говорит:

Кормление животного

Я не могу вдохнуть. Воздух, запертый в моих легких, — как серная гарь. Я неподвижен в своем кресле. Мои ступни прикручены болтами к земле. Прямо передо мной на стене мои глаза выели кусочек штукатурки. Я вижу там себя — красный мазок на белой краске. Поскольку я не могу отвернуться, я чувствую, как становлюсь им.

Её единственная любовь

Не в силах выносить больше запах разложения своих родимей, маленькая девочка встает с постели, покидая уютное тепло мягкого одеяла, и идет по коридору в их комнату. Ее босые ноги неслышно ступают по толстому ковру.

Она открывает дверь. Ее обдает волной удушливой вони.

Она входит, вяло сблевывая на ладонь небольшие комочки гноя и крови.

Его ребячества

Голый старик смотрит телевизор, лежа в постели. Его лицо вплотную прижато к экрану пообок кровати. Он заглядывает поверх белых пуховых холмов своей подушки в волшебный мир за стеклом. Комната освещается только телеэкраном. Кожа старика — бледно-голубая. Детали его черепа проступают под кожей, как в рентгеновских лучах. На полу возле кровати — чашка с застывшим жиром, оставшимися от готовки. Не отрывая взгляда от телевизора, он размазывает жир по своему телу, доставляя себе вялое впечатление сладострастия.

Некоторые слабости

Я нарастил мышцы и хочу ими пользоваться. Каждое утро я просыпаюсь, становлюсь голый перед зеркалом и полчаса поигрываю ими. Когда я смотрю на себя, во мне растет желание проломить кому-нибудь голову ударом кулака. Я хочу видеть, как мой кулак проломит череп какому-нибудь козлу, а потом ом я протолкну руку вниз, сгребу в охапку внутренности и выдерну их у него из горла. Это было бы приятно. Значение имеет только то, что доставляет мне удовольствие. Я ведь нарастил мускулы, чтобы ими пользоваться. От этого мне приятно. Не вижу смысла в том, чтобы годами пахать лишь ради тупого довольства «здоровьем» или внешним видом — нет уж, я намерен порвать чью-нибудь жопу. Я удовлетворен, когда размалываю чье-нибудь табло об асфальт.

Утешитель

Мы с бабушкой живем в двух комнатах. Я — в жаркой, где не открывается маленькое окошко. Оно выходит в проулок и смотрит прямо в кирпичную стену здания напротив. Стекло в нем затянуто желтой пылью, автомобильной гарью, грязью. Тени, ползающие по нему, похожи на чудовищ — они хотят забраться внутрь, пытаются разглядеть, как я потею у себя в комнате, на пятом этаже. Кто бы тени эти ни отбрасывал, твари должны быть огромными, величиной с дом.

Грёзы

Огонек в дальнем конце коридора вдруг погас, и все погрузилось в черноту. Я едва различал воздух, затопленным атомным ядром тлеющий там, где только что был свет, но пока я шел к нему, след потускнел, и не успел я добраться до предположительного места, все ощущение моей связи с ним, да и со всем остальным вокруг меня, рассеялось. Вот теперь я окончательно потерялся. Я ощущал, как набухают кончики пальцев, предвкушая какое-то прикосновение, стремясь прочесть контуры поверхности. Я поднес пальцы к губам. Они коснулись, но ничего не почувствовали. Чтобы дать заряд нервам, им требовалось что-то чуждое, не связанное с моим телом. Я развел пошире руки и зашагал, стараясь не разбрасывать ноги, дальше, став распятием. Тлеющий туман у моих ног подбросил к небесам точную копию моей тени, но та наткнулась на выгнутый свод тоннеля над головой и окутала меня собой, пока я шел. Я чувствовал, как меня хранит моя святость.

Три детские сказочки

1

Справа — неприступный обрыв. Его стены возносятся ввысь, изрытые сотней пещер, уводящих в глубь сплошной скалы, змеясь под плато, что сверху. У зева каждой пещеры притаились на корточках по двое-трое нагих убийц — они смотрят, как мы проходим внизу по ущелью.

Слева начинаются тропики — стена листвы и шипящего тумана. Низкий несмолкаемый рык зверя, что таится где-то за деревьями, неотступно следует за нами, подлесок шелестит, ибо зверь идет за нами по пятам.

Телепатия

Я по другую сторону стены, слышу, вижу. Она — там, я ее чувствую, лежит, обнаженная, на каменной плите под термальной лампой. Ее кожа медленно сгорает. На левой руке у нее вздувается большой пузырь плоти. В лоскуте опухоли я вижу мелкую тень твари — я уже спроецировал себя из-за стены в теплое приподымающееся одеяло кожи. Мое тело — внутри ее руки, съежилось калачиком. Ногами и руками я упираюсь в стенки мембраны, пытаясь прорваться наружу.

Друзья

Когда я вижу их, они всегда готовы дать мне повод усомниться в моей сущности, — если, конечно, я им позволю. Без вопросов: они, конечно, превосходили меня во всем — в породистости, в экономических обстоятельствах, образовании, навыках общения.

Вся штука, разумеется, в том, чтобы разработать сценарии, в которых если я и проиграю, вытерпев обычное тонко завуалированное унижение, то я выиграю.

Я дитя, я поклоняюсь ему

Я свинья, и от меня смердит. Мистер Мамерз — мой бог, это он так считает. Он всегда прав. Я лижу ему зад. Я всасываю все в свои кишки. Я никогда не обсираюсь. Тело мое алчно (я ничего не могу с этим поделать). Я обрюзг. Я раскис. Я вешу 349 фунтов. Я жирная мразь. Я презираю себя. Я сижу в розовых пижамных штанах, которые мне подарила мама на 15-летие. Они по-прежнему мне впору. Я ненавижу их, однако ношу. В промежности они заскорузли от разной еды, которая туда падала, и старой спермы, которую я никогда не вытирал. Моя сперма сладка. Много спермы оказалось там из-за мистера Мамерза, поэтому мне нравится. Мне нравится отколупывать ее чешуйки и растирать пальцами, думая о нем. А потом мне становится от себя противно, но я люблю так ему сочувствовать. Мне бы хотелось, чтобы он насрал мне на лицо, а я бы лежал на тротуаре, а люди толпились бы вокруг и смеялись. Он бы ткнул пальцем в меня и сказал, что я это заслужил, а они бы снова одобрительно захохотали. Мне бы стало хорошо. Мне нравится, когда мне хорошо. Нравится трогать себя, особенно притворяясь кем-то другим. Иногда в ресторане я теряю себя. Забываю, что существую. Украдкой засовываю руку под рубашку и чешу волоски, собравшиеся вокруг пупка. Они мягкие, как пушок на голове младенца. Я распаляюсь и чувствую свою вонь. Задыхаюсь в собственной подмышке, потом кончаю, но ничего не чувствую. В промежности я нахожу лужицу спермы. Я торопливо расплачиваюсь и ухожу, опасаясь, что заметят. Когда я кончаю, у меня не встает. Я люблю себя, но я себя ненавижу. Меня следует уничтожить. Люди смотрят на меня и считают омерзительным. Ненавидят меня. Мне нравится, что они меня ненавидят, поскольку в этом они правы. У меня встает, когда я думаю о конкретном человеке, который меня ненавидит. Вот тогда у меня встает, но кончить я не могу. А в других случаях я кончаю, точно гной выступает из язвы, но даже не твердею. Мне нужно, чтобы меня ненавидели, чтобы от меня тошнило. Вот тогда я получаю то, что заслужил.

Без названия

Я ШЕЛ, А ЗЕМЛЯ БЫЛА ПЛОТНА И ПРУЖИНИСТА У МЕНЯ ПОД НОГАМИ, НА ОЩУПЬ И ПО КОНСИСТЕНЦИИ — КАК ТРУП. Я ПОНИМАЛ, ЧТО С КАЖДЫМ ШАГОМ НОГИ МОИ ПОПИРАЮТ ПОКОЛЕНИЯ МОИХ МЕРТВЫХ ПРЕДКОВ. ИХ КОСТИ, ИХ СГНИВШАЯ И ПРЕОБРАЗОВАННАЯ ПЛОТЬ СТАЛИ СУБСТАНЦИЕЙ ПОЧВЫ. ПОЕДАЯ ПИЩУ, ЧТО Я ПОДБИРАЛ С ЗЕМЛИ, Я ВКУШАЛ ИХ СУЩНОСТЬ — ПЛОДОРОДИЕ, ПЕРЕЖИВШЕЕ ИХ ТЛЕНИЕ. ВОТ ТАК ОНИ ПРОДОЛЖАЛИ ЖИТЬ СКВОЗЬ МЕНЯ И ВО МНЕ, ДА И САМ Я ОСТАНУСЬ ЖИТЬ В ПОТРЕБЛЕНИИ ПИЩИ, ВОЗДУХА, ВОДЫ КЕМ-ТО ДРУГИМ. ДАЖЕ ВДЫХАЯ, Я ДЫШАЛ СМЕСЬЮ ТЕХ ГАЗОВ, ЧТО В ГНИЕНИИ ИСТОРГАЛИ ИХ ТЕЛА, ВНОВЬ ВОЗВРАЩАЯСЬ В БИОСФЕРУ. Я ДЫШАЛ, ЕЛ, ГЛОТАЛ И ПОГЛОЩАЛ ИХ ДУШИ, ВСЕ ВЗАИМОСВЯЗАНО, ВСЕ ПИТАЕТСЯ СОБОЙ, ВЫИСКИВАЕТ, ПЕРЕВАРИВАЕТ, СНОВА И СНОВА, РАЗМЫШЛЯЕТ, ЖУЕТ, ВООБРАЖАЕТ, ОТРИЦАЕТ, УБИВАЕТ, ПОТРЕБЛЯЕТ, ВОСПРОИЗВОДИТ, КОРЧИТСЯ В САМОМ СЕБЕ, УМИРАЕТ, РАЗЛАГАЕТСЯ И ВОЗРОЖДАЕТСЯ ВНОВЬ — БЕСКОНЕЧНОЕ ОТРАЖЕНИЕ СЕБЯ ПРИ АБСОЛЮТНОМ ОТСУТСТВИИ СОЗНАТЕЛЬНОГО СОВЕРШЕНСТВА. ЧТОБЫ ВИДЕТЬ КАК ДОЛЖНО, ИЗ МОИХ ГЛАЗ ПРИДЕТСЯ УДАЛИТЬ ЗРЕНИЕ. КОГДА Я УБИЛ В СЕБЕ ОЩУЩЕНИЕ ЛИЧНОСТИ, Я ВЫСКОЛЬЗНУЛ И ВОШЕЛ В СЕБЯ, СТАВ ЦЕЛЫМ МИРОМ, НЕОТЪЕМЛЕМОЙ, НО НЕ ОБЯЗАТЕЛЬНОЙ ЧАСТЬЮ КОТОРОГО БЫЛ.

Внутренняя френологическая экзегеза черепа Дерика Томаса[2]

Однажды ночью я лежал в постели и таращился в потолок, медленно сотрясаясь в нежных рыданьях, и слезы вытекали из моих слезных желез и втекали мне в открытый рот. Язык мой подрагивал от каждой красной сахарной капельки. В конце концов, рот мой наполнился кровью — непрерывным потоком вязких слез, стекших мне в горло и в темном провале желудка образовавших глубокий колодец загустевшей тоски. Должно быть, слезы меня одурманили, будто в кровь мне впрыснули опиатов, поскольку я вдруг взглянул сверху туда, где тело мое лежало распростертым на спине, точно труп на подиуме, и увидел, что никакого тела у меня нет. Вместо него я узрел волнистую гору сияющих лиловых и пурпурных внутренностей: они активно извивались, переплетались и корчились, будто постель моя — гнездо живых кровавых угрей. Ноги мои, прискорбно белые и костлявые, торчали из-под этой кучи. Вот и все, что осталось от моего бывшего я.

МТВ и культ тела

Она падает с небес и воскрешается в лесах

Изорванные и разбросанные взрывом, их тела свисают вялыми лентами с деревьев, как сочащиеся перезревшие фрукты. Насаженная на острую ветку детская рука указывает обвиняющим перстом на небо, приковывая наши взгляды к точному месту в синеве, где гибель родилась извергающейся орхидеей пламени, что прорвалась сквозь тонкий пергамент воздуха, и обрушила на леса кромешный ливень плоти, расплавленного пластика и стали.

Идиот

Звук зовет, протяжный текучий стон, что приходит из тьмы, орошая похотью иссушенные борозды сна Идиота. Он пытается ответить на зов, но не может выдавить ни звука. Язык — распухший пурпурный труп, он разрастается и заполняет бестолковое пространство рта сладким черным веществом. Идиот чувствует, как язык ворочается в такт с доносящимся звуком, будто на расстоянии обладает силой воздействия, изменяющей ритм и форму.

Моё рожденье

Я родился со вкусом материнской крови на губах. Тот яд, что тело матери выработало за беременность, естественно вскормил мое крохотное естество. Я разделял ее чувства. Ее тело постепенно мутировало в явление самых жутких ее страхов, ненавистей и самых извращенных потребностей — тех нужд, что неизбежно обложили точеные контуры ее безупречного тела медиа-звезды шматами жира и сала, так что мое тело, паразитическая опухоль, как бы охватившая кулаком ее душу, росло в прямой зависимости от наступающей злокачественности ее заболевания — в безопасности кормясь среди нежных складок гниющей материнской сердцевины.

Новая мама

Опьянев, я оглядываюсь на то место, где родился. Она влечется ко мне по барной стойке, ее вздувшиеся рифленые бедра так близко от меня — ни чувственности в них, ни грации, лишь безжизненные телодвижения обдолбанной старой бляди. Годы, что миновали с того мгновенья, когда я покинул ее тепло, — бесформенный поток неонового цвета и разжиженного кататонического опыта, которому я позволил омыть изнутри свой череп, чтобы избежать боли разлуки с ее мускусным запахом. Я чую его до сих пор. Запах этот обладает сознанием — осмотрительным, знакомым, скупым; оно вплетено в лабиринт барной вони, оно выискивает меня повсюду, как змея. Я чувствую, как она пробирается извивами моего тела, пробует меня на вкус, освещает мои внутренности.

Она живёт здесь

Асфальтовая дорога в гору, к хижине моего отца была выстелена толстым, изумительно зеленым мехом мягкой плесени. Наши сапоги выжимали влагу из свежего одеяла спор — мы шли, вылепливая неуклюжую пиктограмму глубоких отпечатков, что быстро заполнялись водой и мигали у нас за спиной причудливыми зеркалами. Мы с женой поддерживали ДРУГ друга, однако неизбежно потеряли в пути равновесие и беспомощно заскользили вниз по извилистому склону, как обезумевшие детишки, цепляясь за воздух, размазывая по одежде холодную изумрудную слизь и оставляя на дороге полосы черно-лиловой слякоти: визуальная азбука Морзе эпилептика, наше предупреждение глупцам, что осмелятся пройти той же дорогой. Мы хрюкали и сопели от усердия, почти не разговаривая. Секвойи возносились из отвесных стен замшелого камня и ежевики по обе стороны от нас, клонясь под дикими хаотичными углами. Над нами переплетались их очерствелые ветви, и в этом навесе лишь изредка, крохотными разреженными призмами мерцающих золотых и изменчивых серебряных осколков света проглядывало небо. Тоннель этот запечатывал и мертвил все звуки наших стараний. В мягком шелесте пуховиков потрескивали наши кости. Изо ртов и ноздрей у нас струями кристаллизованного тумана рвалось раздражение — вначале оно звучно поблескивало, а затем мертво повисало в холодном воздухе, прежде чем рассеяться и немо пасть на плюшевую ковровую дорожку, оросив ее нашим засахарившимся дыханием. То и дело мы помогали друг другу перевалить через массивные стволы секвой, падшие на дорогу мертвыми мамонтами, сбитыми наземь потопом. Из их губчатой коры под пальцами сочилась вода, а иногда у нас под руками кора отваливалась целыми пластами, волглыми и тяжелыми, и под ними обнажалось полированное светлое древесное мясо — оно поблескивало, как непристойно обнаженная намасленная человеческая кожа, мягкая и беззащитная в отфильтрованных лучах. Мы дошли до заброшенной стоянки на обочине дороги. Осторожно ступили на сгнившую деревянную платформу, что до сих пор ненадежно лепилась к обрыву. Чтобы не соскользнуть в небытие, мы хватались за перила — кривую паутину брусков, сколоченных вместе древними квадратными ржавыми гвоздями, — и некоторые сразу же лопались от неведомого доселе вращающего момента наших рук. Мы покрепче уперлись каблуками в щели меж скользкими досками и осмотрели долину внизу. Последние несколько месяцев лило неумолимо, а на этой неделе почва, наконец, так обожралась дождя, что не выдержала и лопнула широченными разломами, уходящими в глубь земной коры, смывшими с целых склонов и секвойи, и всю растительность, и хижины, и дома, выстроенные на подпорках над обрывами и связавшие свои фундаменты и стены, а равно и судьбу, с этими гигантскими деревьями. Все это теперь лежало на не — спутанная свалка в сотни футов высотой. Целые участки некогда извилистой асфальтовой дороги вместе со столбиками ограждения теперь пролегали прямо по гармошкам гаражей и бассейнам, переполненным гравием и грязью, по срезам рассевшихся руин гостиных и спален, где на стенах по-прежнему висели картины, а мебель, хоть и несколько искореженная, смутно оставалась на прежних местах. Легковушки последних моделей, пикапы, а также их заржавленные предки скользили в волнах этого мусорного прибоя, сплетенные воедино сложной кровеносной системой стального кабеля, телефонных линий, перекрученного водопровода, древесной листвы и огромными выкорчеванными тушами когда-то неуничтожимых секвой вместе с их фантастическими гнездами узловатых корней — жутковатый распад масштабов и пропорций, где все напоминает уменьшенную архитектурную модель истинного себя.

Плачущая женщина / пьяный дурак

Мы оба напились, и она двинула мне в рожу и сломала три пальца на правой руке об мою скулу. Потом рухнула на кровать, рыдая — но не от боли, а от досады, что не удалось мне вмазать. Я потянулся к ее запястью, любуясь гладкой полнотой ягодиц, нежным мерцанием пульса под кожей рядом с солнечным сплетением, что выстукивал такт ее всхлипов. Для женщины сильной запястья у нее были слишком хрупкими и тонкими — словно куриные косточки. На свою-то злость я способен смотреть объективно — вон она, уродливый карликовый раб, всегда рядом, всегда ждет, чтоб науськали на жертву по моему выбору. Я поднес ее запястье к губам, поцеловал набухшие синие вены, а затем быстро дернув — этот жест я помнил еще по бейсбольным подачам в детстве, — сломал ей руку в суставе. Запястье вяло повисло мертвым зверьком, соединенное с остальной конечностью лишь тонкой кожаной шелухой. Она тут же лишилась чувств и рухнула на подушки и пуховое одеяло нашей постели. Бессознательное тело приняло позу, в которой она часто располагалась, приглашая меня поебаться: руки закинуты за голову вольным нимбом, атлетические ноги, теперь лишь слегка вздувшиеся от пьянства, согнуты в коленях и разведены. Рот ее раззявился, в уголке набухла струйка слюны. Из ее желудка поднималась вонь скисшего алкоголя. Глаза были закрыты, но левое веко соблазнительно подергивалось, отзываясь на яростный ритм ее грез. В глазных впадинах собирались слезы, чуть подрагивая плоской горкой, затем переливаясь и стекая по щекам, наполняясь и переливаясь, снова и снова, — а она спала. На подушке у самой ее щеки расползлось пятно, очерчивая контур ее лица. Я положил руку ей на лоб, чувствуя, как сквозь кожу мне в пальцы сочатся ее сны, набухают в венах на руке и рассасываются теплыми лужицами света у меня в груди. Из этого тепла внезапно проросла настоятельная потребность убить мою жену, и волны наслаждения, содрогаясь, прокатились по всей моей нервной системе. Я сгреб в горсть ее волосы, сначала постепенно сжимая, затем расслабляя хватку, наблюдая, как подрагивают ее губы, отвечая различным стадиям боли, как если бы каждый слог был лепной формой, которую творило тщательно отмеренное напряжение моего кулака. Но вот я сомкнул руки у нее на горле и начал сдавливать, а она открыла глаза и просто лежала, глядя на меня. Я отпустил ее, налил в рюмку немного виски из бутылки на тумбочке и выпил. Узел насилия в желудке вздулся и развязался нежным спазмом сожаления, затем любви.

Слово «потребитель», или рот полный земли

Самое ужасное во всем этом — чистота. Как в истории Жиля де Рэ — утренняя уборка, «удаление нехорошего запаха». Как раковина в ванной твоего номера — полированная воронка из нержавеющей стали. Как глоток воздуха, острого от дезинфектанта. Свет, что врывается, как голливудский хлыщ на подмостки, затопляет красной болью закрытую глазами голову, который, как Солнце, всегда требует жертвы… Свет, что вырабатывается в нервных окончаниях, когда электрический импульс проходит сквозь тело. Этот мучительный слепящий образ должен быть совершенным, и поэтому он — вездесущ, беспределен. Не заключенный в телах, ни в одном из них, он пронизывает их насквозь, непрерывно перемалывая их своими жерновами. Все, на что я смотрел, было вспышками стробоскопа в центре циклона. Их ритм был всепоглощающим ритмом абсолютного хаоса, который ни одно тело не в силах выдержать. Я всего лишь смотрел в зеркало. Голое тело в зеркале, перед зеркалом. Стыд, срам, вина, отчаяние, мука, преступление, наказание, насилие, подчинение, ненависть — карта, вырезанная в коже. Паразитический организм, населенный паразитами. Органы в складках, которыми жутко коробится отшлифованная зеркальная поверхность. Осколки зеркала врезаются в мои внутренности, наполняя их светом. Оптическое волокно внутри головы, за глазами, пробивается из внутренних органов, смотрит из меня в зеркало, бьющее ослепительным светом. На чистой зеркальной поверхности любое органическое тело — кровь, кал, гной. Зараза, навеки отделенная от полированной сияющей глади своей бесконечной смертностью, своей теплой грязью, своим первородным грехом. Эта плоть должна быть отдана свету, подвергнута действию безжалостных солнечных лучей, рассечена, распята, растлена светом. Она должна быть принесена в жертву. Росток маиса, взламывающий солнечное сплетение, преломляющий тело и отворяющий священную кровь. Причастие: рот, полный земли. И сопереживание стало плотью. Это было началом их поражения, когда они выбрали черную дорогу. Из-за этого они должны были быть убиты, они должны были быть принесены в жертву.

Примечания

Наверх

О проекте Реклама на сайте Вконтакте Livejournal Twitter RSS

Система Orphus:  1. Нашли ошибку в тексте  2. Выделите её мышкой  3. Нажмите Ctrl + Enter
Система Orphus

© 2008–2015 READFREE